Тупик II Выжившие

      После того, как Дженсон ушел, Томасу стало так тошно, что он больше не смог сидеть в этой опостылевшей комнате и, разыскав подходящую одежду, отправился бродить по Ратуше. Он бесцельно ходил из комнаты в комнату, брал в руки то одну вещь, то другую, но мозг отказывался фиксировать окружающую действительность, словно он больше не принадлежал этой реальности.       Томасу хотелось забыться и ни о чем не думать, и он знал два верных способа в этом преуспеть: напиться или кому-нибудь отдаться. Но, похоже, ни то, ни другое, недоступно. Во всем здании находились только трое ненавистных ему мужчин — Эдвард и его личная охрана, да и алкоголя обнаружить не удалось. Поэтому, оставалось слоняться по этажам, словно неприкаянный дух и как во сне повторять все, что сказал Дженсон.       С потерей возлюбленного мир в одночасье рухнул. И это было намного больнее, чем та, предыдущая утрата, когда он думал, что задушил Дженсона. Томас понимал, что, несмотря на невозможность быть с ним, полагается радоваться, но по какой-то причине, ему казалось, что лучше бы Дженсон был мертв, чем мучиться от неразделенной любви. И это могло означать только одно, что по своей натуре его любовь эгоистична и совсем не похожа на то светлое чувство, что он испытывает к Ньюту.       Мысль о Ньюте вызвала у Томаса болезненный укол совести. Несчастный брошенный малыш каждую секунду ждет его возвращения. И, похоже, это все, что ему осталось: провести оставшуюся жизнь с тем, кто лишь жалкая пародия на человека.       Вспышка гнева заставила Томаса остановиться. Ведь это Эдвард во всем виноват. Он приказал стереть Дженсону память и, тем самым, косвенно толкнул в лапы насильников.       Стоило об этом подумать, как соседняя дверь открылась, и на пороге возник виновник всех его бед. Томас и не заметил, что все это время стоял возле рабочего кабинета Эдварда, а тот, в свою очередь, уже минут пять наблюдал по камерам видеонаблюдения, как Томас с несчастным выражением мечется по коридору.       — Зайди, Томас, — сказал Эдвард.       Состроив недовольное выражение, Томас последовал за ним в кабинет. Бегло осмотревшись, он узнал эту комнату и нисколько не удивился, что именно ее Эдвард выбрал в качестве своего пристанища. Здесь сочеталось все необходимое и для отдыха, и для работы.       Лидер острова и все девять членов его совета, не раз приглашали Томаса на попойки и оргии. В его обязанности входило развлекать самого пожилого советчика - седовласого старика с пивным брюшком и дряблыми мышцами. Ни один стимулятор не мог заставить поднять его мужское естество, но вот наблюдать, и лапать молодое юношеское тело, он обожал. Поэтому Томасу приходилось под четким руководством старика, ублажать себя подручными средствами и терпеть прикосновения жадных морщинистых пальцев.       Из малоприятных раздумий его вывел настойчивый голос Эдварда. Отринув прочь воспоминая, Томас с готовностью прошествовал к окну.       Здесь, в окружении двух массивных кресел, стоял небольшой столик. На нем гостеприимно были расставлены изящные фарфоровые чашки, в плетеной корзинке высилась горка свежеиспеченных булочек, а центр стола занимал кофейник.       Ненависть всегда заставляла Томаса действовать нагло. Он бесцеремонно уселся в кресло, схватил булочку и, надкусив пышущую жаром воздушную мякоть, принялся запивать ее кофе.       Эдвард только улыбнулся и сел напротив, внимательно изучая своего гостя. Делая вид, будто его это совсем не беспокоит, Томас резво уплетал сдобу, попутно размышляя о том, как бы подтолкнуть врага к нужному разговору о Ньюте, и как вообще следует поступить. Сыграть на жалости или попросить? А может и вовсе потребовать, ссылаясь на излишнюю жестокость подобных методов. Но в одном, он был точно уверен, спешка в таком деле неуместна.       Молчание затягивалось. Томасу уже порядком надоел пристальный взгляд Эдварда. Была в этих серо-голубых глазах какая-то отвратительная мягкость, а не та властная жестокость, что так ему понравилась в первый день знакомства.       — Ты же понимаешь, что я не просто так тебя позвал? — наконец, спросил Эдвард.       — Еще бы, — Томас позволил себе усмешку.       Он уже насытился, но из вредности разломал пополам каждую булочку и, обнаружив в некоторых из них клубничную начинку, не спеша, принялся слизывать приторную розовую нугу.       — Сразу предупрежу, что в твоей профессиональной помощи, я не нуждаюсь, — дерзко заявил Томас. — Я не верю в терапию. Да и вообще, я в порядке.       — Нет, Томас, ты не в порядке, — резко возразил Эдвард. — И дело не в изнасиловании, а в причинах, из-за которых ты пошел на эту сделку, и во всем твоем распутстве, в целом.       Его взгляд стал жестким и непререкаемым и Томасу эта внезапная перемена не понравилась. Эдвард весь подался вперед и стал походить на крупного хищника.       «Он меня накормил, а теперь собирается мною пообедать», — малодушно подумал Томаса и тут же отмел эту безумную идею.       — Признай, ты уже целый год живешь без цели, — обратился к нему Эдвард. — Ты мертв, Томас. Умер в тот день, когда думал, что убил своих близких. Но ад не только внутри тебя, ты намеренно сеял хаос, пытаясь заставить страдать вместе с тобой тех немногих людей, что тебе сочувствовали. И это хуже всего.       Томас с раздражением отставил чашку в сторону и постарался сделать вид, что эти жестокие слова, его ничуть не задели.       — Дженсон от тебя отказался и, похоже, ты собираешься вновь вернуться к первоначальному варианту, — продолжил Эдвард. — Убивать себя и калечить других. Поверь, яма безнравственности бездонна, а в грязи можно тонуть бесконечно.       — Какая напыщенная речь, — себе под нос проговорил Томас.       Стараясь не смотреть собеседнику в глаза, он опять потянулся за булочкой. Но есть Томас не стал, просто сжал ее в руке, не замечая, что липкая нуга пачкает ладонь.       — Ты упускаешь одну важную деталь, — голос Эдварда прозвучал неожиданно мягко. — Ньют — жив. Он твой спаситель, твое утешение и твой истинный друг.       — Ньют — зверь! — вырвалось у Томаса.       Он подскочил на месте и, зашвырнув булочку в сторону окна, сжал кулаки.       — Да, и он им останется, — с нажимом сказал Эдвард, словно разгадав его тайное желание. — Для тебя это своего рода искупление.       — Ты хоть понимаешь, что несешь? — разъярился Томас. — Ньют ни в чем не виноват! Но, в итоге, он больше всех страдает! Этот бесчеловечный эксперимент…       — Сядь, Томас, — перебил его Эдвард. — И не смей обвинять меня в этом. Если бы не зверомодификация, он бы перешел на третью стадию, а потом умер. Врачи сотворили чудо, и ты должен быть им благодарен. Твое стремление вернуть Ньюту человеческий облик — похвально, но это небезопасно и для этой операции требуется лишить жизни троих иммунов. Это уж точно негуманно и…       — И накладно? — прошипел Томас.       От злости его так трясло, что еще мгновение, и он готов был наброситься на Эдварда с кулаками. Но, несмотря на то, что у врага не было при себе никакого оружия, вполне вероятно, что оно могло быть где-то спрятано. Поэтому Томас, постарался совладать с собой и, чтобы хоть как-то успокоиться, сел в кресло.       — Три иммуна это большие деньги, верно? — радуясь своей находчивости, заговорил он. — Минхо мне рассказал, что ты исцеляешь богатеньких выродков. Так что, помолчал бы со своим гуманизмом. Этой сказкой можешь кормить Минхо, потому что он необразованный дикарь, глупый и доверчивый простак. Легко им манипулировать? Но я не такой.       Эдвард улыбнулся и с удовлетворенным видом, как будто добился какой-то своей цели, откинулся на спинку кресла.       — Я в курсе, что ПОРОК промыл тебе мозги, — сказал он. — Надел на твою голову корону и теперь ты считаешь себя особенным. Но это не так. Ты пустышка, Томас.       — Ничего ты обо мне не знаешь! — закричал Томас и наперекор своему желанию держать себя в руках, ударил кулаком по столу.       Чашки жалобно звякнули, темная жидкость в кофейнике всколыхнулась.       Эдвард вытащил из пиджака сигарету и зажигалку, закурил, а потом миролюбивым тоном, произнес:       — Ладно, Томас, к чему эта истерика? Я прекрасно понимаю, что ты хочешь исцелить своего друга. Но вместо просьбы ты начал с агрессии и обвинений. Тебе не кажется, это неправильным?       — Да, это было неуместно, — с готовностью отозвался Томас.       Надежда на спасение Ньюта заставила умерить пыл. Чтобы показать, что он полностью владеет собой, Томас подлил себе кофе и взял булочку. Но едва откусив кусок, понял, что больше не сможет есть.       Еда вдруг стала пресной, будто он набил рот песком; обивка кресла жесткой и неудобной; а воздух таким сухим, что невольно вышибал слезу. С отвращением отложив распотрошенную булочку, Томас сел на самый краешек кресла и потер покрасневшие глаза.       Эдвард стряхнул пепел в чашку с кофе и с напускной ленцой проговорил:       — Если хочешь получить желаемое, придется отдать что-то взамен. Даже Минхо пришлось заслужить свою должность.       — Что я должен сделать? — тихо спросил Томас.       Он облизал пересохшие губы и с силой вцепился вспотевшими ладонями в подлокотники.       — Особенный мальчик из ПОРОКа просто обязан догадаться, что от него требуется, — улыбнулся Эдвард.       Красноречивым жестом он расстегнул две верхние пуговицы на рубашке, поднес сигарету к губам и сделал глубокую затяжку.       — Я понял, — глухо произнес Томас. — Я готов. Меня полностью вылечили, так что я снова… снова… тугой, как девственник.       Каждое слово давалось ему с трудом. И если раньше он с легкостью рекламировал свое тело, то сейчас, голос предательски дрожал.       Не чуя под собой ног, Томас поднялся, и низко опустив голову, ближе подошел к противоположному креслу.       — Я сам буду направлять тебя, — предупредил Эдвард. — Пока что, просто разденься. Но очень медленно. И не забывай улыбаться. Я хочу видеть, что ты меня хочешь и отдаешься по собственной воле.       Несмотря на внешнюю простоту, просьба показалась Томасу невыполнимой. Эдварда он презирал и ненавидел так сильно, что едва ли надеялся осуществить это нелегкое условие. Однако Ньют, его малыш, нуждался в помощи, поэтому отступать было нельзя.       Стараясь скрыть истинные чувства, Томас широко улыбнулся и взялся обеими руками за край футболки. Но стоило обнажить живот, как его кожа покрылась мурашками, пальцы задеревенели, а в горле, будто застрял ком.       Мгновенно перед мысленным взором, пронеслась та самая сцена, как он раздевался под свист и похабные шуточки троих ублюдков. Стремительное падение со стола, жестокое избиение и растянувшееся на бесконечное время изнасилование.       — Что-то не так? — глумливым тоном спросил Эдвард. — Не стой, как истукан. Немедленно, продолжай!       Сделав усилие, Томас скинул футболку и бросил на пол. Но когда он коснулся молнии на джинсах, губы его дрогнули, превратив улыбку в комичную гримасу. В носу защипало, правый глаз дернулся в нервном тике, и слезы сами собой полились одним бесконечным потоком.       Когда он стянул с себя джинсы, лицо Эдварда расплылось и Томас уже мало, что видел из-за мутной пелены перед глазами. Трусы он снимал трясущимися руками, чувствуя, как тело горит огнем. Его как будто снова избивали, и каждый удар заставлял скрежетать зубами и отрывисто всхлипывать.       Избавившись от всей одежды, Томас обнял себя за плечи и, дрожа, как от холода, стоял, глядя прямо перед собой невидящими глазами.       — Подойди ко мне еще ближе, — властно приказал Эдвард.       Томас несмело шагнул вперед, и, несмотря на повторный окрик, замер, не в силах сдвинуться с места.       — Я вижу, ты в отличной форме, — насмешливо произнес Эдвард. — Но дело в том, что ты мне отвратителен и я, ни под каким предлогом не суну свой член в твою выгребную яму.       Томас дернулся, как от пощечины и лихорадочным движением, утерев слезы, непонимающе уставился на собеседника.       — Но у меня имеется одна интересная фантазия, — затушив сигарету, не спеша произнес Эдвард. — Смотри, я привез на остров триста человек. Большая часть из них — это чернорабочие и охрана. Согласен в течение недели обслужить по тридцать человек в день? Я буду колоть им специальный возбудитель, который мы будем использовать для спаривания зверей, когда обзаведемся самками. И не волнуйся, тебя в конце каждого дня будут лечить. Хирургия шагнула вперед, поэтому мы запросто подлатаем любые разрывы и остановим самое сильное кровотечение.       — Я н-не п-понимаю… — осознав весь ужас предложения, Томас начал заикаться. — Они в-все од-дновременно б-будут…м-меня…       — Чего ты не понимаешь, грязная шлюха? — закричал Эдвард, подскакивая на ноги. — Тебя будут трахать мои люди! Я соберу всех жителей острова, чтобы они посмотрели на это шоу. Пусть каждый видит, что особенный мальчик из ПОРОКа, никем не признанный гений, не нашел ничего лучше, как продать свое тело!       Эта устрашающая тирада, стала последней каплей. Прижав обе ладони к трясущимся губам, Томас разрыдался. И чем сильнее он старался сдержать себя и успокоиться, тем громче становился надрывный, полный горечи плач.       Его унизили и полностью растоптали, вдавив в грязь. И Томас понимал, что там ему самое место. Эдвард во всем был прав.       Мысль о ненавистном враге заставила Томаса в страхе отшатнуться в сторону. Продолжая надсадно всхлипывать и не видя перед собой дороги, он ринулся вперед и, наткнувшись на столик, повалился на пол. Ему под ноги полетел кофейник и чашки.       Лежа на полу, в окружении лужи кофе, расколотого фарфора и огрызков сдобы, Томас ощущал себя с этими вещами единым целым. Он также покалечен и растерзан. И во всех своих бедах виноват сам.       Внезапно, сильные руки потянули его за плечи и усадили на пол.       — Ты в безопасности, Томас, — произнес Эдвард, погладив Томаса по щеке. — Если научишься думать головой, вчерашнее происшествие больше не повторится.       Затем он сунул в его дрожащую руку бокал, наполненный янтарной жидкостью и Томас, не задумываясь, залпом его осушил.       Виски растекся по нутру приятным теплом. Поток слез иссяк, но вместо того, чтобы почувствовать себя лучше, Томас ощущал лишь стыд.       И пока он утирал рукой сопли, Эдвард сидел с ним рядом, прямо на полу, и деловито перекладывал крупные осколки фарфора на стол.       И тут Томас явственно понял, для чего был нужен этот спектакль с ужасающими условиями сделки. Эдвард показал его истинную сущность. Несмотря на недавние события, он вновь был готов продать себя, причем никто не указывал, что от него нужно, он сам пришел к выводу, что может расплатиться одним единственным способом. Осознание этой мерзкой истины заставило Томаса себя возненавидеть.       Словно во сне, он с трудом поднялся на ноги и стал собирать разбросанную одежду. Когда Томас кое-как нацепил на себя джинсы, Эдвард наконец-то закончил наводить порядок и с интересом начал за ним наблюдать.       Этот взгляд Томасу не понравился. Его рассматривали словно диковинное животное или экспонат для исследований. Но верно, такой и была сущность Эдварда, для него люди все равно, что интересные объекты для изучения.       Подавив волну раздражения, Томас хрипло спросил:       — А как же Ньют?       — Я свое решение не изменю, — сухо сказал Эдвард, застегивая две верхние пуговицы на рубашке. — Он останется зверем.       — Это жестоко… — одними губами прошептал Томас.       — По отношению к тебе или к нему? — как бы невзначай поинтересовался Эдвард. — Научись любить его таким, а там посмотрим.       — Ненавижу тебя! — воскликнул Томас, остро ощущая собственное бессилие.       — Ты мне тоже неприятен, — не остался в долгу Эдвард.       Он сверился с часами, затем достал из шкафа початую бутылку виски и поставил ее на столик.       — Ладно, Томас, — сказал Эдвард. — У меня через пятнадцать минут состоится важная встреча, так что, придется тебя оставить. Посиди здесь, можешь еще поплакать или выпить, но когда придешь в себя — уходи. Мы поняли друг друга?       Томас молчал, но так как Эдвард продолжал вопросительно на него смотреть, ему пришлось ответить.       — Да, — упавшим голосом произнес он. — Ты решил лишить меня не только Уильяма, но и Минхо. А ведь я, мог бы к нему вернуться, и он бы меня…       — Минхо достаточно настрадался, — резко перебил его Эдвард. — Если в тебе есть хоть капля той доброты, что ты так усердно изображал перед глейдерами, ты его отпустишь.       Томас скривился, словно от зубной боли и отвернулся к окну. И когда Эдвард был уже в дверях, он развернулся к нему и крикнул:       — Эй, Кромберг! В ПОРОКе мне пришлось познакомиться с твоим отцом, и он оказался тем еще подонком. Поэтому, я не верю в твою доброту. И знаешь что, я еще найду твою слабость и ударю тебя так сильно, что это ты будешь рыдать, ползая передо мной на коленях.       — Довольно пафосная угроза, — усмехнулся Эдвард. — Уже придумал, кому отдашься, чтобы воплотить ее в жизнь?       Томас почувствовал, как стремительно краснеет.       — Ах, ты… — не договорив, он подскочил к двери, чтобы наброситься на обидчика с кулаками.       Но в это время, Эдвард засунул руку под пиджак и достал из наплечной кобуры плазмер. Увидев ствол оружия, Томас резко затормозил, чуть не врезавшись в своего врага.       — Спокойнее, Томас, — предостерегающе произнес Эдвард. — Это хорошо, что подобное тебя злит. Но давай, ты не будешь вести себя как дурак, а все хорошенько обдумаешь.       Ничего не сказав, Томас развернулся и, стараясь унять, бешено колотящееся сердце, с нетерпением ждал, когда Эдвард уйдет. Наконец дверь хлопнула, и Томас облегченно выдохнул.       Почувствовав свободу, ноги сами понесли его к столику, где стояла початая бутылка с виски. Но когда он коснулся горлышка «Джима Бима», то его посетило озарение. И алкоголь в этом деле может помешать.       С сожалением поглядев на виски, Томас направился к двери, что скрывалась за бархатной портьерой. Как он и ожидал, ключ-карта под ковром все еще была на месте. Он видел, как тот старик, которого он должен был развлекать, прятал пластиковую карточку и загадочно подносил палец к губам, как будто за портьерой находится что-то важное.       Открыв заветную дверь, Томас ничуть не удивился, что комната под завязку забита различным оборудованием, оружием и компьютерами. Потратив несколько минут на изучение обстановки, он наконец-то с победоносным кличем обнаружил то, о чем и не смел мечтать.       Это оказались несколько картонных коробок, а в них, уложенные в ряд, покоились флешки. По подписям можно было догадаться, что здесь собраны все видеозаписи ПОРОКа и другая важная информация.       Осмотрев все флешки, Томас нашел ту, что была подписана как «У. Дженсон» и, поискав в коробке чистое запоминающее устройство, кинулся к одному из компьютеров. Паролем защищен он не был, но вот с флешкой ему пришлось повозиться.       Перебрав все пароли, что использовались в ПОРОКе, он подобрал нужный, и через пару минут, вся информация была скопирована.       Выходил Томас из комнаты с высоко поднятой головой и с чувством свершившегося правосудия. Но когда понял, что пора приступить ко второй части спонтанного плана, невольно приуныл. Ему отчаянно захотелось выпить, и только обругав себя последними словами, ему удалось выкинуть мысли о бутылке с виски.       Он сел за большой круглый стол, взял ручку и чистый лист бумаги и принялся писать:       «Дорогой Уильям, я поразмыслил о том, что ты мне тогда сказал, и думаю, что ты прав. Мне тебя следует забыть. Эта любовь, словно раковая опухоль, стремясь заполонить имеющееся пространство, уничтожает все на своем пути. Это роковое влечение и болезненная одержимость направляли меня все эти годы, заставив потерять человеческий облик. И теперь я тот, кто я есть. И я себе таким не нравлюсь. Именно, желая все исправить и стать лучше, я решил, что откажусь от тебя.       Флешка — мой тебе прощальный подарок. Распорядись с нею так, как сочтешь нужным. Можешь выкинуть, но если захочешь узнать о себе больше, она в твоем распоряжении. Я не знаю, какая там собрана информация, но Кромберг мнит себя великим психологом, поэтому, скорее всего, там обнаружится то, что характеризует тебя, как личность. Твой психологический портрет, так сказать.       P.S. К флешке я прикладываю ключ-карту — доступ в особую комнату, куда можно попасть из рабочего кабинета Кромберга. А также список всех паролей, что использовались в ПОРОКе. Возможно, какие-то из них еще действуют.       Навеки, и до последних дней, твой Томас».       Закончив письмо, Томас сложил из чистого бумажного листа нечто наподобие конверта, спрятал туда все, что собирался передать Дженсону и, захватив с собой бутылку «Джима Бима», пошел к двери.       Теперь ему предстояло посетить Медицинский центр, и это мероприятие пугало до дрожи в коленях. А вдруг, его опять туда не пустят, а на входе будут стоять такие же ублюдки? Для храбрости ему просто необходимо прибегнуть к помощи алкоголя.       На крыльце Ратуши, Томас столкнулся с Минхо. И если бы тот его не остановил, он бы так и пронесся мимо.       Стараясь разгадать, что скрывается за сосредоточенным, опухшим от длительных рыданий, лицом друга, Минхо первым делом спросил:       — Ты куда, Томас? Ты ведь потом вернешься?       Окинув Минхо с ног до головы быстрым взглядом, Томас сказал:       — Я решил, что мне лучше уйти. Да и Ньют меня там заждался.       Такой ответ Минхо не устроил.       — Это Эдвард велел тебе уходить? — Минхо положил ему руку на плечо и крепко сжал.       — Да, — признался Томас. — Но я думаю, он прав. Минхо, послушай, я не люблю тебя и никогда не смогу полюбить. В моем сердце есть место только для Ньюта и… Уильяма. Но ты ведь и так это знаешь, правда?       Он с трудом скинул со своего плеча тяжелую руку друга и, пряча глаза, отвернулся.       — Значит, на этом все? — с обидой произнес Минхо. — Так просто?       — Ну да, — легко отозвался Томас. — А чего ты еще хотел?       Злобно зарычав, Минхо выбил из его рук бутылку с виски, и она с грохотом разбилась о мраморные ступени крыльца. Томас с сожалением бросил взгляд на осколки и, не говоря ни слова, пошел прочь.       Минхо смотрел ему вслед и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Ведь еще утром Томас униженно извинялся, а потом, перед самым приходом Дженсона, смотрел на него с нежностью и теплотой.       Раздумывая об этом, Минхо какое-то время развлекал себя тем, что давил ботинками стекло, а потом, плюнув на все, зашел в Ратушу.       И когда вернулся Эдвард, Минхо сразу же отправился в его кабинет, и сходу набросился с обвинениями.       — Зачем ты прогнал Томаса? — гневно воскликнул он. — Я пообещал, что он может здесь остаться на пару дней.       Несмотря на видимую агрессию, Минхо даже себе боялся признаться, что на самом деле, лишний раз хочет услышать, что Томас его не достоин и что этот поступок был совершен ради его же блага. Забота оказалась довольно приятной вещью, поэтому отчаянно жаждал убедиться, что Эдварду он не безразличен.       Эдвард ответил не сразу. Скрестив руки на груди, он долго молчал, что-то обдумывая, и когда Минхо начал терять терпение, произнес:       — Завтра утром прилетит моя жена, и я не хочу, чтобы в Ратуше находились посторонние. А теперь, присядь, нам предстоит обсудить некоторые нюансы.