"Гибель и возрождение английского языка" (The Death and Resurrection of the English Language)

В последнее время Шерлок Холмс все больше и больше убеждается, что вся проблема, наверное, в языке. Они с Джоном Уотсоном явно разговаривают на двух разных вариантах английского. Должно быть, так, потому что это единственное логическое объяснение. Когда Шерлок исследует свою гипотезу в хронологической последовательности, ему становится еще понятнее, что разгадка, скорее всего, в языковом барьере. Он проверит свою теорию, как только найдет ей приличное название. Уже не раз доктор приходил в шок и растерянно моргал, превращая свои разглагольствования в односложное мычание, а ведь Шерлок, по меркам любого человека, говорил, вне всякого сомнения, совершенно нормальные вещи. Вопросы о ненормальности как-то вообще не приходили ему в голову. Ведь есть же разница между тем, чтобы сказать кому-нибудь: «Можно, я вот этими чернилами сделаю татуировку с моим именем у тебя на спине, или еще где-нибудь, где захочешь, чтобы доказать, что ты мой» или сказать … Или взять хотя бы, например, весь тот разговор о презервативах - на следующий день после того, как они целовались. Еще через день Шерлок приказал Джону убираться из их квартиры. За полчаса дальше поцелуев дело не продвинулось, что для Шерлока – который отмечает каждое движение и нюанс – удивительно, но он понимает, почему так получилось. Дай он себе волю, он мог бы часами оставаться в этом переходном состоянии между небом и землей, просто пробуя на вкус, восхищаясь, что его язык у кого-то во рту, и этот кто-то ничуть не возражает. Теперь, когда Шерлок всё обдумывает, такой поцелуй кажется добровольным вторжением, и Джон был прав: вторжение – та крайняя точка, что приводит к взрыву в крови, тому самому выбросу адреналина, которого детектив постоянно ищет. С предыдущими партнерами ему это ужасно нравилось, а Джон такой до удивительного настоящий, что кажется, будто он впустил Шерлока внутрь самого себя. Поэтому поцелуи затянулись дольше, чем предполагалось. Потом Джон, стянув Шерлока с дивана на пол, издал сдавленный звук, и их занятие стало чем-то большим, чем просто поцелуями. Теоретически ради осторожности к делу можно было приобщить один или даже парочку презервативов, но Шерлок никак не мог вспомнить, полагаются ли резинки при минете. Хотя, конечно, попробовать с ними было бы интересно, и он готов был поучаствовать в игре, при условии, что это останется экспериментом, а не обычной практикой. На следующий день Джон все время глупо улыбается. Да нет, на самом деле не глупо. Джон не глупее, чем большинство людей, и даже умнее некоторых. Просто рассеянная, необычная улыбка. Шерлока она не раздражает, как обычно раздражает всякое отсутствие конкретики. Она ему даже нравится. Можно внести еще что-то новое в список о Джоне, а Шерлок ничто так не любит, как подмечать и коллекционировать наблюдения за доктором Джоном Уотсоном. Вот самый последний факт – Джон Уотсон спит на боку, свернувшись калачиком, как маленький мальчик, переворачиваясь на спину, если его тревожат видения песчаных бурь или до тошноты яркого орудийного огня. Шерлок знает, что должен бы любить Джона за эту глупую утреннюю улыбку, а не за то, как тот перекатывается на спину, когда ему снится пустыня, - но у него никогда не получалось и сейчас не получается. Как бы он ни убеждал себя, втайне Шерлок знает, что это одно и то же. В тот день Джон сел за кухонный стол, заваленный сомнительными предметами и пыльными бумагами, но с оставшимся местечком для кружки, потягивая черный чай и делая список покупок – он собирался в магазин на углу. Шерлок смотрел на него со своего места – он сидел в кресле, поставив ноутбук на коробку с замороженными овечьми эмбрионами. Они оттаивали. Джону он про эмбрионы еще не говорил, но они были абсолютно необходимы для эксперимента, и, кроме того, гораздо приятнее позволить доктору самому делать открытия. Список для путешествия в «Теско» был виден, и Шерлок читал написанное самым симпатичным врачебным почерком, который мог припомнить: Молоко Яйца Одноразовые носовые платки «Клинекс» Бумажные полотенца Потом Джон принялся постукивать ручкой об стол, насмешливо и радостно приподняв уголки губ. - А что, если я приписал бы сюда еще и презервативы, а? Шерлок невозмутимо закончил печатать предложение в письме клиентке из Уэльса. Она не прислала нужной информации, и теперь детективу требовалось знать, какая порода собаки у ее бухгалтера, большая или маленькая, потому что люди – обычные люди – покупая новые квартиры за счет присвоенных денежных средств, думают со своими питомцами одинаково. - Не утруждайся. Брови Джона слегка… сказать полезли на лоб – было бы не то слово. И на лице было так замечательно написано смятение. Вроде бы не ошарашен, но точно обескуражен. - Нет, с тобой я буду заниматься всеми видами секса, даже с нетерпением жду этого, но не утруждай себя покупкой презервативов. Это пустая трата денег. Джон, опираясь локтями о стол, подался вперед, едва не опрокинув чай, и внезапно и невольно приобретая вид очень квалифицированного-врача-специалиста. - Это не пустая трата денег. Шерлок усмехнулся, чуть наклонив подбородок. – Ну, мне как-то не очень верится, что ты можешь забеременеть, и я тоже, хоть с презервативами, хоть без них. Давай немного прикинем. Я урод, да, но у меня совершенно типичная мужская репродуктивная система, уверяю тебя. Я не биологический уродец. И если поменяться местами, то будет то же самое, или мне чудится? и я не понимаю, почему ты хочешь возиться с тем, что все равно окажется пустой тратой времени, и… И в этот момент, когда они слегка спорили, с Шерлоком кое-что произошло. Потому что он шутил очень беспечным тоном, но доктор – вместо того, чтобы делать вид, что он все больше и больше понимает, кивать, а может, даже снова улыбаться, как улыбался раньше, - казался все более и более рассерженным, брови его сходились в одну мрачную линию, и потому… - О, – сказал Шерлок, уже весь охваченный порывом, как всегда, когда находил ключ к разгадке. – Вот о чем ты подумал? Нет, это нормально, вполне нормально. Я обещаю, я даже могу показать тебе документы, я чист, как стеклышко, шесть месяцев назад, когда в морге взорвался труп, у меня была возможность сделать анализы в лаборатории, и с тех пор у меня никого не было. Эта тирада должна была разрешить все затруднения. Шерлок задумался сильнее. Да, все должно было быть хорошо. Наверное, опять эта проблема с языком, потому что… Джон по-настоящему и очень мило вздрогнул и посмотрел на Шерлока так, как смотрят на солнце, провел языком по губам и зажал кончик ручки во рту. - Хорошо, - сказал он. Пауза - видимо, не знал, с чего начать. - Шерлок, - позвал Джон. Шерлок ждал, печатая следующее предложение. - Труп взорвался каким-то особенным… - нет, нет, не слушай, Шерлок, никогда не говори мне, почему он взорвался. Хорошо? Никогда, даже если я спрошу. Пока я тебя знаю, не говори мне, никогда. Понял? Да, во всю твою оставшуюся жизнь. Убедишься. Кивнув, Шерлок попытался подсчитать количество особых выражений, только что промелькнувших на лице Джона. Девять, подумал он. Нет, десять, посчитать еще и моргание. Он никогда не видел такого выразительного, такого открытого человеческого лица, и каждый раз, когда замечал, как легко заставить Джона Уотсона раскрыться и как легко его прочитать, сердце у него трепетало. Он хотел бы пришпилить доктора к картонке, как бабочку, и наблюдать за ним месяцами. Годами. Вечно. Плохая идея, подумал он. - Да уж, - сказал Джон. Конечно, он был озадачен так, как только может быть озадачен человек. Но это было бессмысленно. Прокрутив в голове всё, что только что сказал, на предмет противоречий, логических ошибок, софизмов, парадоксов, неясностей, Шерлок, наконец, понял загвоздку и удивился, почему он сам такой заторможенный нынешним утром. Может, находясь рядом с Джоном, он стал соображать медленнее обычного? - О, конечно. Ну да, очевидно, что с предыдущими партнерами я пользовался презервативами. Но их было не так уж много. Пять, да, но я вижу, что тебя это смущает, и все равно раньше всегда были презервативы, а потом… - Труп взорвался, - сказал Джон, с силой зажмурив глаза. - Не так - потом ничего, а теперь ты. Так что нет никакой проблемы, все нормально. И на этой ноте, очень довольный, Шерлок вновь принялся печатать. Он намеренно пропустил фразу: «И я всегда, каждый раз, пользовался чистыми шприцами», и был очень горд собой, потому что это упущение очень легко и незаметно могло всё разрушить. Когда люди узнавали, что он принимал наркотики, им это не нравилось, хотя он не знал, почему. Ведь это никак не касалось других, их здоровье и благополучие от его наркотиков совершенно не зависело. Особенно ужасно нелепо вышло, когда Лейстред нашел его без пульса и среагировал, как идиот, можно подумать, это было его сердце, и… - Шерлок, - сказал Джон таким тоном, будто весь этот разговор медленно, но верно сводил на нет все его принципы. - Хмм? - А как же я? - Ммм, да. Ага. - Нет, как же я? - А что ты? - У меня могло бы быть… что-нибудь. Предположим. - А, тогда другое дело. Если у тебя что-то есть, я хочу, чтобы у меня тоже это было. И Шерлок до сих пор изо всех сил пытается понять, почему из-за всего этого, и в особенности из-за его на самом деле совершенно невинного замечания, теоретически опасного только для него и больше ни для кого, еще и высказанного между прочим, локоть Джона, наконец, опрокинул кружку с чаем, с грохотом свалившуюся на кухонный пол. Ведь Шерлок даже не коснулся того, что в действительности хотел сказать в то утро, того самого явно нежелательного признания о вечном обладании: «Ты должен поклясться своей жизнью, что никогда не оставишь меня, никогда не перестанешь смотреть на меня так, как смотрел сегодня утром, будто я какое-то неземное чудо, потому что если мне придется вернуться к тому, что было вчера, без тебя, я возьму очень длинный, очень, очень острый японский нож и …» - нет, ничего такого он не говорил. Только: «Я хочу то же самое».Вполне нормально. Джон посмотрел на разбитую кружку на полу, подумал, что надо бы взять тряпку, но не взял. Вместо этого он встал и обошел стол кругом, подойдя к тому месту, где сидел Шерлок. Очень, очень серьезный, он встал между раздвинутых коленей детектива, опираясь о стол и коробку и пока не зная, что в ней оттаивают овечьи эмбрионы. - Ты хочешь то же самое. - Молодец, ты слушал. - Предположим, у меня сифилис, ты будешь рад тоже заболеть? - Вопрос решаем с помощью курса пенициллина. - Ага, ну да, прости, виноват, на секунду забыл, что ты у нас гений. А если, предположим, у меня СПИД в запущенной форме, ты и от него хочешь лечиться? - У тебя нет СПИДа, но если предположить, то да. - Шерлок, это безумие, - слегка даже умоляющим тоном сказал его друг Джон. – Почему? - Это не безумие, это практично. И у тебя и у меня одновременно был бы самый яркий отрезок жизни. Джон ошеломленно приоткрыл рот, и снова заморгал, в конце концов, одно веко у него оказалось зажмурено крепче, чем другое, и пока глаза его были закрыты, Шерлок успел рассмотреть место на шее доктора, где он за день до этого его укусил. Конечно, детектив хотел жить ровно столько же, сколько этот человек, Джон Уотсон. Конечно, ему нужен только этот парень и больше никто, именно этот отставной военный врач в очень немодном свитере, именно он - тот, у кого на сгибе локтя слегка пахнет чаем с молоком и специями. Если бы он упал в Темзу, оказался в горящем доме или, черт возьми, свалился с моста, Шерлок сделал бы то же самое. За последние шесть секунд он насчитал тринадцать разных новых выражений на лице Джона, и любил их все, и ненавидел руку доктора за то, что она скрыла два с половиной из них. Но все равно – его руку Шерлок никогда не ненавидел так, как ненавидел другие вещи, да на самом деле совсем не ненавидел, просто хотел немного ее отодвинуть, так, чтобы она не мешала смотреть. И если бы Джон Уотсон где-нибудь подхватил малярию, дизентерию или холеру, Шерлок хотел бы заразиться тоже. Хотя Джон, наверное, не хочет, чтобы кто-то так явно выставлял все эти мечты напоказ, подумал детектив. И сейчас желания Шерлока совпадали с пунктом номер тринадцать Нехорошего Списка: 13. (независимо от того, одинаковая у нас группа крови или нет). Мы могли бы пойти в больницу, включить аппарат переливания крови и перелить всю мою кровь в тебя и наоборот. Лучше в годовщину чего-нибудь знаменательного, и нам обоим надо будет постараться не уснуть. А потом я перелью всю свою кровь в тебя, а твою в меня, и это будет чудесно. И это на самом деле было бы чудесно, подумал Шерлок, но лучше даже не спрашивать. - Почему же это плохо? – вместо этого спросил Шерлок, начиная волноваться. – Черт, Джон, у тебя нет ВИЧ, к нынешнему моменту я бы увидел лекарства, догадался бы по многочисленным признакам. Почему это нехорошо? Ты… - Я полностью чист, в армии делают кучу обследований, и у меня никого больше не было. Это слишком, подумал Шерлок. С меня хватит. Я думал, что хотел бы того же. Я не могу допустить, чтобы он ушел, ведь если он уйдет, всё снова станет тревожным, слишком ярким, и я сойду с ума. Если он попытается уйти, я выкину какую-нибудь глупость, например, найду стеклянную коробку с замком размером с Джона. Что бы сказал на это любой нормальный человек? Что бы сказал Лейстред? - Хорошо, купи презервативы. Так будет безопаснее, - сказал Шерлок. Джон откашлялся. – Мы оба чистые, и нам они не нужны. Решено. Кстати, ты знаешь, что только что возвел наши отношения в ранг совершенно особенных? После этой фразы мир слегка окрасился в белое. Конечно, Джон не имел в виду ничего такого, и на самом-то деле был всего лишь скрупулезен и мило категоричен, но все равно во всем появилась пустота – та, которая хуже буйства красок. Детектив слегка вздрогнул, привыкая к этому ощущению. Вот так, как с взрывом, как с чертовой сверхновой, Шерлок столкнулся со второй проблемой – проблемой языка. И ему ни разу даже не приходило в голову, что их отношения могут быть чем угодно, но только не совершенно особенными. И судя по тому, как скривился рот Джона, детектив подозревал, что это заметно. - О господи, - мягко сказал Джон. – Я… прости. Конечно, я не требую, но я не знал, что ты… - Я ухожу, - смог выговорить Шерлок, вскакивая с кресла. - Нет, стой. Шерлок, вернись. Я идиот. Я никогда… - Я знаю, что ты идиот, все идиоты. - Ну, я-то должен соображать чуть лучше, чем все. - Да, э-э, письмо по электронке уже должно дойти, я… - Шерлок, подожди… - Просто ненадолго выскочу на воздух, я скоро… - Послушай… - Мне нужны никотиновые пластыри, и ты израсходовал весь коричневый сахар, я только… - Шерлок, сейчас же перестань дергаться. Шерлок вовсе не собирался переставать, и Джон схватил его за длинную руку, которую детектив наполовину успел просунуть в рукав пальто, развернул к двери и поцеловал так, будто делал искусственное дыхание изо рта в рот. Да и ощущалось так же, на самом деле. Будто Шерлок умирал, парил, как ужасное белое облако, а потом внезапно вернулся назад. Пальто соскользнуло с его плеч, мешая руке, которая пыталась как можно сильнее обхватить Джона Уотсона. Всё стало по-другому, гораздо лучше. Белое облако растаяло. Волосы Джона были очень мягкие, плечи очень твердые, всё в нем очень маленькое, но, несмотря на это, решительное, и теперь Шерлок снова задышал, но первую секунду не мог ничего сказать. Джон прерывал поцелуй и посмотрел в его лицо. Для такой огромной силы воздействия доктор удивительно крошечный. - Ты получишь от меня всё, что захочешь, если не будешь больше взрывать трупы. Идет? Откуда он узнал, что это я его взорвал? Шерлок истово закивал. Очень честная сделка, удивительно честная, и все равно, если он не получит всего Джона, то убьет любого, кто овладеет хотя бы его частичкой, так что такая сделка действительно будет лучше для них обоих. – Да, да, я… да. Всё? - Конечно. - А я ведь хочу абсолютно всё. - И я тоже. Вообще-то я так и знал. Ладно, сам виноват. - А как насчет… - Хватит говорить о презервативах, - сказал Джон, и снова поцеловал его. – Давай поговорим о том, каким сексом ты хочешь заняться прямо сейчас. Язык, подумал Шерлок, когда его пальто упало на пол. Потом я решу эту проблему научным путем. Вскоре после этого Шерлок составил тест. Он подразделялся на три группы, и каждая группа включала в себя по десять вопросов. Естественно, в контрольной группе вопросы были совершенно банальными и касались обыденных вещей - Шерлок слышал, как о них разговаривали люди. Что-то вроде «Вы предпочитаете цельное или обезжиренное молоко?» Вторая группа вопросов была похожа по форме, содержанию и смыслу на Хороший Список. И, наконец, последняя уверенно основывалась на Нехорошем Списке. На этот раз все происходит утром понедельника. Джон усаживается в кресло, читая в газете раздел международных новостей и хмурясь всякий раз, когда встречал слова «оружие массового поражения», «разумные сомнения», «бывший президент США Джордж У. Буш». Из-за таких бессознательных хмурых гримас доктор кажется старше, чем есть на самом деле. Но Шерлок до нелепости покорен тем, что Джон временами кажется старше, тем, каким спокойным и сдержанным он бывает. Как святой мученик, молчаливый поэт или американский ковбой. Когда он хмурится чуть сильней и потирает ладонью светлую бровь, сердце Шерлока чуть трепещет, хотя он и знает, что Джон в это мгновение всего лишь читает слова «график вывода войск». Для Шерлока нет большего удовольствия, чем изучать Джона. В пять часов утра, когда Джон еще спал, он посмотрел его армейские документы. У них были одинаковые группы крови, у обоих вторая. Скорее всего, они никогда не пойдут в больницу и не перельют ее друг другу, но так невыразимо приятно думать, что они могли бы это сделать. Шерлок складывает пальцы под подбородком. Обстановка сегодня утром благоприятная. Пора начинать эксперимент, лучше с контрольной группы вопросов. - Ты предпочитаешь цельное или обезжиренное молоко? Джон смотрит на него поверх газетного листа и тянется к кружке с чаем. – Что, прости? - Ты предпочитаешь цельное или обезжиренное молоко? - Что ты натворил? Шерлок лежит на диване в своей любимой позе, чувствуя себя счастливым и благодушным. Вчера они завершили расследование потрясающего дела, с убийствами, бандитскими разборками, подлогами и погоней на разбитой машине - пока Джон сидел за рулем, какой-то тип держал у горла Шерлока нож. Вот поэтому детектив так чудесно расслабился. Но теперь он слегка сбит с толку, и наклоняет голову набок, чтобы посмотреть на Джона, и руки его при этом теряют свою безупречно-изящную позу. - Что ты имеешь в виду – что я натворил? - Ты меня слышал. Признавайся. В холодильнике стоит молоко, и как-то так случайно вышло, что я знаю, что оно цельное. Знаю, потому что сам его купил. Но купил я его потому, что ты никогда не покупаешь молоко. Покупая молоко, ты, наверное, чувствуешь себя так… ну, как чувствуют себя большинство людей, когда за ними гонятся дикие волки. А еще я купил его потому, что предпочитаю цельное молоко. Добавляю его в чай или в хлопья, но никогда не пью с ним кофе и уж конечно, само собой разумеется, зеленый чай. Ты знаешь, что я купил молоко, ты видел, как я клал его в холодильник. Тебя ни за что не обманешь. Следовательно, ты знаешь, что я предпочитаю цельное молоко. И я спрашиваю тебя еще раз – что ты натворил? Шерлок проводит рукой по волосам. Конечно, он не притронулся к молоку. Но признаться значит навредить результатам… уже и без того довольно дерьмово выходящего исследования. - Молоко радиоактивно? Заражено ботулизмом? В него подлит клей? Что ты с ним сделал? Повторяя вопрос, Джон не поднимает глаз от чая и газеты, и это… это просто чертовски красиво. Моргая, Шерлок понимает, что способен только улыбаться. Его только что переиграли. Умело переиграли, и это чудесно, такое же чудесное чувство у него бывает в Рождество, за исключением того, что Рождество наступает раз в год, и еще от силы раз в три-четыре года, когда ему удается обставить этого самодовольного ублюдка Майкрофта. Шерлоку хочется засмеяться, смех поднимается изнутри к губам. Только очень немногие осмеливались бросить ему вызов, может быть, опасаясь того, что он может использовать их, навечно связать по рукам и ногам. Очевидно, для Джона такая опасность… спорна. Втайне Шерлок начинает восторженно, с трепетом подозревать, что может связать Джона по рукам и ногам, использовать его, когда только захочет, так что, даже проиграв, детектив ничем не рискует. Забавно. А между тем, думает Шерлок, во всем виноват грандиозный недостаток английского языка. - Бычья сперма, - лжет Шерлок, лениво усмехаясь. – Это эксперимент. - Ты полный придурок, - тотчас достается ему. – Давно? - Не суетись. Всего час. - Ага. Хорошо. Тебе повезло, что сегодня утром я кроткий, как фиалка. Как можно проводить эксперимент, когда контрольная группа вопросов полностью обречена на провал? думает Шерлок. Дерьмо. И все же - сохранять спокойствие и продолжать. Выждав ровно полторы минуты, Шерлок снова переходит в наступление. Мысленно перебрав Вторую Группу, он мягко спрашивает: - Мне нужно тебя ненадолго отвлечь. Хочу посмотреть, получится ли заставить тебя кончить, если я буду просто трахать тебя. Не возражаешь? - Особенно нет, все равно новости ужасные. Не знаю, зачем читаю эту чушь. От этой фразы детектив затрясся от сильного беззвучного смеха, еще больше развалившись на диване. Он не может припомнить более безумного разговора. Да, наверное, его и не было. Он гениален, этот доктор, кажущийся таким-обычным-парнем, разговаривать с ним все равно, что разговаривать с торговым автоматом в супермаркете. Неважно, что Шерлок пытается сказать, ответ он всегда получает непредсказуемый. Единственное, что на данный момент можно с уверенностью сказать - эксперимент по определению лингвистического происхождения их своеобразных препятствий в общении с треском провалился, а он принимает это слишком близко к сердцу. Шерлок подтягивает колени к груди, обвивает их руками, свернувшись в немыслимый мяч, и как можно шире усмехается. В истории человеческой речи таких людей, как Джон, еще не было. И боже, Шерлок теперь долго не заскучает. Попробовать еще одно, в последний раз? А потом скорбеть о полностью провалившемся научном эксперименте? - Когда я встретил тебя сегодня днем в Бартсе, мне захотелось вскрыть твой череп и заглянуть внутрь. Джон смотрит на него, улыбаясь в ответ. – Ну да, я приблизительно так и подумал. Так что не извиняйся. Так держать. Шерлок больше не старается удержать равновесие на диване, и сваливается с него, хохоча, как пятилетний ребенок. - Хотя знаешь что? – добавляет Джон. – Шерлок. Господи, да что на тебя нашло? Шерлок, знаешь, что я подумал? - Что? – спрашивает Шерлок, немного успокаиваясь. Ему очень любопытно. - Я подумал, что должен бы сильнее волноваться из-за этого. - Ну, хоть тут ты угадал. Почти плача от смеха, положив руку на грудь, будто пытаясь сдержаться, Шерлок изо всех сил старается овладеть собой. Хохоча, действительно трудно сохранять достоинство, но Джон Уотсон явно сумасшедший, и это ужасно смешно. Выяснилась чудная вещь – если Шерлок Холмс высокофункциональный социопат, то его сосед Джон Уотсон безумен, как Шляпник. - Можешь хихикать, - ласково говорит Джон, с хрустом разворачивая газетный лист, - мы же не на месте преступления. Неправда, думает Шерлок. А потом снова принимается хохотать. Наследующий день кто-то подбрасывает в здание Скотланд-Ярда ядовитую химическую бомбу. К радости Джона и эстетическому удовольствию Шерлока, особенно его не выказывающего, убитых не было, а ранило только трех человек. Убийство интересно, смерть всегда интересна, но смерть от бомбы – полная ерунда. Даже неловко, до чего в нынешние времена низко пали преступники и измельчали их замыслы. Шерлок однажды читал об убийце, который всадил бывшему коллеге в спину пестик для колки льда. Главная улика могла растаять. Детектив хотел бы пожать руку этому человеку. А потом арестовать, конечно. После девятичасовых поисков они загоняют подрывника в ловушку в миленькой квартирке на верхнем этаже, неподалеку от Сент-Джеймсского парка. Он забаррикадировался в ней с огромным ножом и парой гранат. Конечно, полиция приехать еще не успела, и в итоге вышел захватывающий бой, после которого, конечно, назвать квартиру миленькой можно было с натяжкой. Граната взрывается в столовой. Повсюду валяются осколки голубого фарфора, щепы красного дерева и штукатурки от стен цвета слоновой кости. Еще одна граната, взрыватель которой до сих пор цел, закатилась под красный полосатый диван в соседней комнате. Огромный стеклянный стол разнесло вдребезги, и прямо на нем без сознания валяется подрывник. Шерлок чувствует, что граната разорвалась совсем близко, но в целом он не пострадал, только покрылся пылью от штукатурки. Джон тоже почти цел, но кусок стекла впился ему в плечо, прорвав тонкую куртку, и он вытаскивает его, почти не морщась от боли. - Порой, - выдыхает Шерлок, - я едва сдерживаюсь, чтобы не съесть тебя. Потом он замолкает, и в течение следующих одной целой сорока шести сотых секунды в голове его проносится: Черт. Наверное, это адреналин, боже, ты такой идиот, сейчас в Нехорошем списке двадцать шесть пунктов, и вот прямо посреди места преступления ты хочешь выпалить пункт номер двадцать один; боже, как он держит пистолет, он кажется продолжением его руки, а как неумолимо и спокойно движутся его кулаки, когда он дерется – ведь правда? Это замечательно, он замечательный, с ним приходит тишина, это чудесно, похоже, будто бы он с чашкой чая сидит на горной вершине; и вот, если просто представить, что он не против услышать пункт двадцать один, - тогда ты никогда не поймешь, откуда с ним берется тишина, а тебе этого не хочется, но кто в здравом уме будет находиться рядом с человеком, который, кажется, хочет съесть от тебя кусочек, только Джон не захочет отдать всего лишь кусочек, потому что иначе ты бы сбежал; но дело в том, что нормальным людям хочется пойти куда-нибудь и поесть китайских пельменей, а потом посмотреть кино, и боже, всё это так, так омерзительно, и они так настырно ходят по разным местам, а сами эти места такие скучные, смертельно скучные; и все эти люди не похожи на Джона, ведь он бывает таким мирным, несуетливым и спокойным, он сам по себе такой маленький и глубоко молчаливый, и он никогда не поймет, что происходит, когда ты пытаешься замолчать; но, может быть, если он останется с тобой надолго, ты сможешь хоть немного научить его; но теперь он, конечно, не захочет, потому что тебе взбрело в голову сказать ему, что ты хочешь его съесть, ты чертов идиот, идиот, идиот. - О боже, да, - бормочет Джон, бросая осколок стекла на ковер и сминая своими губами губы Шерлока. Шерлоку кажется, что его собственные губы раскрываются еще до того, как их касается Джон, потому что почти полторы секунды он все еще отходит от почти откровенной паники. Но в этот момент его беспокоит только нехватка точных данных. Он вцепляется в куртку Джона, всё в нем лишь ощущения – зубов, языка, жара, - да, Джон должен быть ближе, и господи, от доктора пахнет кондитерской, и на вкус он такой же, только без сахара, просто теплый, приятный и живой. Шерлок притягивает к себе Джона за куртку, они стоят вплотную, но в тоже время между ними слишком большое расстояние, и детектив больше не может сжимать черную ткань - эту куртку надо снять. Он отстраняется. Это ощущается как ампутация. - Не останавливайся… не надо, почему ты остановился? Целую вечность - две целых тридцать пять сотых секунды - он срывает с Джона куртку. - Ты похож на гребаное место преступления, - выдыхает Шерлок. Затягивать процесс – плохая идея, и он расстегивает черные кнопки на поношенной куртке, раскрывает плечи Джона, и на одном из них видит струйку крови и ранку, очертаниями похожую на рот. Очень похожую на рот. Только краснее. Твою мать, думает Шерлок и наклоняет голову. - Ты тоже, - задыхаясь, говорит Джон. Всё это совершенно ошеломительно – детектив улыбается, на губах у него кровь. Наверное, ранка глубокая, и Шерлок проник в нее языком, но это ерунда. Или просто так кажется, потому что одна рука Джона лежит на тонкой талии Шерлока, а другая неистово зарывается в его волосы. - Я люблю места преступлений, - говорит Шерлок, на мгновение прекращая целовать рану Джона. Ему кажется очень важным, что Джон понимает. – Джон, я люблю их. - Думаю… мне… боже… самому стоит их полюбить. А что ты вообще… - Слюна натуральный антисептик. - А, да. Точно. На самом деле так и есть, - шипит Джон. - Ты замечательный на вкус. Ты как гроза, как хлеб с соленым маслом, как медные монеты. - Ты пробовал грозу? - А ты никогда не чувствовал запах грозы? - Имеешь в виду электричество? - Да, но… - А хлеб? - Замолчи, замолчи, вот так. На этот раз, когда язык Шерлока проникает в рот Джона, тот начинает оседать на пол, и детективу кажется, что это отличная идея. Просто сногсшибательная, такая же, как то, что Шерлок сбрасывает свое пальто и стягивает с плеч рубашку цвета грозовой тучи; как то, что вкус крови Джона вперемешку со слюной Джона напоминает белое бургундское по восемьсот фунтов за бутылку, которое подарил Шерлоку Майкрофт, когда он второй раз отказался от рыцарства - отдает минералами, слегка яблоком, чуть-чуть кислинкой и каким-то сливочным маслом, и Шерлок никак не решит, французским или ирландским. Если он придумает научный способ бутилировки, то обязательно испробует его на практике. Он расстегивает ремень Джона. - Это плохая идея, - говорит Джон, сам уже запуская руку в брюки Шерлока и вздрагивая от рычащего звука, который тот издает у его губ. Шерлок усмехается так широко, как получается, чтобы не прервать поцелуя. С каждым разом он все больше убеждается, что целоваться с Джоном едва ли не лучше, чем заниматься сексом. Целуясь с ним, он испытывает такие же ощущения, как входя внутрь него. - Конечно, плохая, потому-то мы это и делаем. - А, ну да. Совершенно верно. - Этот парень точно без сознания? - У нас есть примерно час, - сообщает Джон. - Спасибо за комплимент, Джон, но, учитывая обстоятельства, я не готов впечатлить… - Шерлок. Разденься. Шерлок смеется. Все это безумие. Но в том безумном мире, который создали они сами, он совсем не псих. Здесь он абсолютно нормальный, и от этого перехватывает дух. В кармане пальто есть вазелин – всего лишь бальзам для губ, но производители явно поскромничали, умолчав, каким многофункциональным может быть их продукт. И сейчас они не говорят о презервативах, потому что оказывается, что Джон в сексе такой же, как и во всем остальном: чистый, умелый, открытый, теплый и не слишком требовательный. И это приходится Шерлоку по душе, потому что он понимает, что не может тратить здесь впустую драгоценное время. В обычной обстановке он бы поэкспериментировал с прелюдией, пока Джон не оказался бы готов либо умереть, либо ударить его, но сейчас все по-другому. Шерлок ощущает на языке вкус крови Джона, и ему нужно быть ближе - это ощущение появляется всегда, когда доктор прижимается к нему, но этот раз просто сверхъестественный. И Джон все равно не хочет ждать – стоит только посмотреть на него, раскрасневшегося, с растрепавшимися соломенными волосами и горящими глазами с нежными маленькими морщинками по краям. Шерлок входит до конца, они оба ахают, и Джон вздрагивает. - Ты… - Нет, все замечательно, боже, ты все хорошо делаешь, но, кажется, у меня под спиной осколок. - Ты хочешь, чтобы я… - Все нормально. - Я могу… - Если ты не будешь двигаться, я, черт возьми, заору. И больше не колеблясь, Шерлок начинает как можно точнее и глубже двигаться, ведь он музыкант, у него хорошо это получается. Надеясь, что продержится минут пять, он через две снова прикасается губами к маленькой ранке на плече Джона, как никогда нежно прижимаясь языком к ее краям, и доктор снова издает такой звук, будто умирает, и это так откровенно упоительно… Не в силах справиться с собой, детектив распахивает глаза, потому что ему надо видеть, что происходит, надо самому в этом убедиться. Сейчас он полностью поглощен шрамом на левом плече Джона. Он похож на карту-какой-то местности, которую Шерлок пытается узнать, только будто расколотой землетрясением, чуть выделяется по цвету на остальной коже, как выведенная в чашке Петри культура, и удивительно, что все так идеально совпало – что Джон был ранен, а теперь они в Англии. Наверное, Шерлоку бы не стоило так радоваться той самой пуле, но он радуется и знает, что об этом лучше молчать. Порой это нелегко, порой, но не сейчас, когда вокруг осколки стекла, а крошечная ранка перестала кровоточить. Получив новый шрам, о старом не вспоминают. Шерлок все еще целует прекрасную рану, и Джон вскрикивает. За стеной могут быть соседи, и детектив рукой зажимает ему рот и перемещает зубы на невредимую кожу, дрожа и думая о том, что если бы полгода назад, до встречи с Джоном, ему рассказали бы об этой ночи, он ни за что бы не поверил ни единому слову. И даже сейчас, когда все заканчивается, он не совсем еще верит. Они думают о том, что надо одеться, встать и вызвать полицию. Но не встают и не одеваются. Не сейчас. Шерлок полулежит на Джоне, который совсем не возражает, чувствуя, что если пошевелится, это будет все равно, что отрубить себе руку. Но вскоре Джон станет протестовать, а пока у Шерлока хватает здравого смысла, чтобы подвинуть их обоих с осколков, которые оказываются остатками кофейника. Теперь им относительно удобно, и волосы Шерлока щекочут Джону шею. - Значит, ты вампир, - ласково говорит Джон. – Я так и знал. Шерлок совершенно потрясен. - Чушь, - решительно заявляет он, с жаром прослеживая кончиками пальцев ребра Джона. - Дай я чуть поприкалываюсь. Знаешь, с… - Вампиры хотят обычных людей превратить в себе подобных. А я совсем не хочу, чтобы ты был похож на меня, я хочу, чтобы ты оставался в точности таким, какой ты есть, слышишь, нисколько не похожим на меня. Потому что я представляю этот полный, самый ужасный кошмар – ты, похожий на меня. Язык, думает Шерлок. Какая чушь этот язык. Секс совсем другое дело. Значит, если он меня не понимает, то… никогда не поймет. Удивительно. Джон задумывается, гладя Шерлока по волосам. Хорошо, когда так ласкают, будто Шерлок кот, потому что кошки замечательные существа и намного лучше вампиров. Кажется, Джону нравятся его волосы. - Ты прав. Я, э-э… ошибся. Но, поглядев на тебя, меня нельзя обвинить в том, что я сморозил чушь. - О, дай угадаю, - противным тоном тянет Шерлок. – Я высокий, бледный, черноволосый… - Ничего подобного. Ямочки на щеках. - Что? - У вампиров самые красивые ямочки. Простой факт. Про это все знают. Шерлок приподнимает голову, чтобы посмотреть на Джона. – Ты рехнулся? - Улыбнись мне. Улыбнись так, как постоянно улыбаешься, когда притворяешься и хочешь, чтобы тебя пустили в квартиру, отдали телефон или одолжили десятку. Шерлок улыбается. Ослепительно. - Да, о боже, да. Вот и они. Вот видишь, в чем я ошибся – насчет ямочек. Господи, это здорово. Шерлок чувствует, как в его лице появляется то самое странное ощущение, когда фальшивая улыбка исчезает, потому что ей на смену приходит настоящая – по его опыту, совершенно небывалое явление. Само его лицо понятия не имеет, как с ним происходит столь фантастическая перемена, да еще и невольно. И хотя это длится всего секунду, Шерлок знает - кажется, будто он только что сбежал из психушки. Спустя долю секунды после того, как преображение заканчивается, Джон начинает беспомощно смеяться - взамен Улыбки Обычных Людей на лице Шерлока остается его настоящая улыбка. Смеясь, Джон целует его в волосы. - Какой ужас. Ты надо мной смеешься, - роняет Шерлок, кладя голову обратно. - С тобой уже такое было? Ты улыбался сначала притворно, а потом искренне? - Заткнись. - Никогда раньше не видел человеческого лица, которое бы умело так делать. - Заткнись. - Кажется, будто наблюдаешь за двумя разными людьми, ты сумасшедший, знаешь ты это или нет? Тебя нужно покрепче связать. - Но я тебе нравлюсь. - Неужели? - Конечно. Я же чудо. - Боже, да, - говорит Джон, тяжело вздыхая и усмехаясь в волосы Шерлока. – Нравишься, черт возьми. Ты потрясающий. Вскоре после этого Шерлок находит Джона в мусорном контейнере. Сидя в больнице возле кровати Джона на скверном пластиковом стуле и выжидая, когда им разрешат вернуться домой, Шерлок обдумывает события нескольких последних дней. Ему нужно привести события, чувства и мысли в надлежащее русло, чтобы лучше понять, что происходит. Провести диагностику своего жесткого диска. Если он этого не сделает, то голова наверняка лопнет от стресса. Если задуматься, он способен стерпеть многое из того, что обычные люди сочтут невыносимым. Например, бессонница и голод ему даже нравятся. Они оттачивают его разум, а пустой желудок, как якорь, держит голову здравой, ясной и безупречно сосредоточенной. Ища Джона, он два дня не спал и не ел, и это было совсем не трудно. Но, тем не менее, эти два дня были самыми худшими в его жизни, потому что, несмотря на наличие проблемы, и не менее волнующей, надо былоработать. Без Джона все вернулось на круги своя – никто не поддерживал Шерлока, пока всё, что ни есть в мире, вопило ему в лицо, и никто не отвлекал от воплей внутри его собственной головы. Если бы так продлилось еще хотя бы сутки, Шерлок, наверное, свихнулся бы. Все это ясно, как божий день, и ничуть не удивительно, думает он. Он хочет Джона, нуждается в Джоне, не может выносить мир без Джона. Ужасно эгоистично и полностью в его духе. Просто отлично. Но откуда, черт возьми, взялось другое чувство, возникшее по совсем неэгоистичным, почти милосердным причинам, - ощущение от осознания того, что Джону причинили боль, похожее на пронзительный визг в ушах. В конце концов, Шерлок представляет, на что похоже чувство милосердия у такого урода, как он. Даже в тех случаях, когда он, как всегда, беспощаден к самому себе. А еще оказалось полезным узнать, что когда ты испытываешь симпатию к жертве, когда представляешь, что может случиться с этим человеком, ты становишься менее умелым, менее быстрым, менее гениальным, менее осведомленным. И Шерлок чувствовал себя до тошноты виноватым за случившееся, потому что оказался в совсем другой части Лондона, когда Донован застрелила преступника, для которого он обдумывал самые изысканные пытки. Донован была в Спитфилде, а детектив в Норвуде, следуя подсказке, которая в конечном итоге и привела его к мусорному контейнеру. На будущее надо постараться не иметь с Донован столько конфликтов, думает Шерлок. Потому что когда он, наконец, нашел Джона в контейнере и попытался привести его в чувство, Донован вдруг очень решительно посмотрела на него, хотя и совсем была не обязана смотреть, и, глядя в упор на Андерсона, велела всем остальным полицейским проваливать и заняться чем-нибудь полезным. Это было… неожиданно. А Лейстред, наверное, удивился бы еще больше, если бы в это время не вызывал по телефону «Скорую помощь». Но он это пропустил, как и перепалку между Шерлоком и Донован, когда приехала «Скорая». - Это должен был сделать я, - отрывисто сказал Шерлок. - Да, наверное, - согласилась она странно мягким тоном, - но тогда это не сошло бы за самооборону. И эй… я все равно бы не бросила Джона без помощи. Я думала, тебя это хоть немного утешит. Шерлок зашагал прочь. Она, кажется, добавила себе под нос: «И тебя не брошу, если придется», но ему было наплевать, он не стал переспрашивать, чтобы выяснить точно. В больнице, в реанимации и теперь в палате, Джон кажется каким-то непривычным, бесцветным под скверным флуоресцентным освещением, да и сам по себе, без посторонней помощи, каким-то стертым, будто черно-белый немой фильм, и Шерлоку это ненавистно. И Джон как-то еще больше посерел, из-за наркотиков и того, что долго пролежал в том чертовом мусорном ящике, и теперь в этой больничной кровати кажется даже меньше, чем есть на самом деле. Шерлок совсем не ожидал, что так трудно будет вынести вид доктора, то, каким он кажется маленьким и усталым, с бледной, как бумага кожей, под легким пустынным загаром. Джону промыли желудок, с ним все в порядке, такое испытание он переживет без последствий, но Шерлок уверен, что они оба все равно, наверное, уничтожены. Он чувствует себя уничтоженным. Даже еще хуже. После ожидания, показавшегося месяцами, а ведь Шерлок терпеть не может ждать, они возвращаются домой. Все так запутанно. Он надеется, что через несколько минут они, в конце концов, окажутся в кровати, будут лежать, обнявшись, ничего не делать, просто отдыхать, просто дышать – может, это не так уж скучно, как ему казалось. Но Джон все еще с трудом передвигается и слишком устал, так что вместо того, чтобы пойти в одну из спален, он падает на диван. Шерлок в ужасе смотрит на него. Он по-прежнему не такой, как раньше. Шерлок все равно всегда плохо распознавал его цвета, но те, что есть сейчас – совсем не те. Будто Джон навечно остался в реанимации, будто скверное освещение навсегда наложило на него свой отпечаток, будто оно заразило его. Может, так оно и есть, думает Шерлок. А когда они уходили из палаты и ехали в лифте, в больнице звучала песня, инструментальное исполнение одной из оркестровых песен «Биттлз», и теперь она бесконечно крутится в голове Шерлока, словно полицейская сирена. Надо избавиться от нее, думает Шерлок, вздрагивая. Он пытается. Но она все еще здесь, на краю сознания. Он знает слова, они тоже звучат. Шерлок всегда раньше ненавидел думать по двум разным направлениям одновременно, но теперь думает. То обстоятельство, что ему очень нравится эта песня, но он хочет от нее отделаться, прибавляет соли на рану. Он снимает пальто и шарф, бросает их в кресло и поворачивается к дивану и тому, кто его занял. Когда Джон шевелится, даже слегка, Шерлок вздрагивает и думает, что это ужасно неправильно. В этом мире есть хоть что-нибудь теплое? Самое теплое на этой земле – живот доктора, когда он одет в свитер, вот так же, как сейчас, и Шерлок падает на колени перед диваном и кладет голову на живот Джона. Все верно – он такой теплый, как и должен быть. В конце концов, Джон разбирается в том, что такое хорошо, а что такое плохо, в конце концов, Джон постоянен, в конце концов, он может быть единственной точкой опоры в этом несчастном цирке, и ему причинили боль – наверное, это самая грустная мысль, что когда-либо приходила Шерлоку в голову. Когда люди по-настоящему плачут, в обычной жизни, на что это похоже? У них это получается произвольно – как ходьба, или непроизвольно – как сердцебиение, или это сочетание того и другого, как моргание или дыхание? думает Шерлок. Потому что по определенным причинам он забывает, как дышать. - Не знаю, что бы я сделал, - мягко говорит он. Джон открывает глаза, моргая, приглядываясь к своему телу и видя Шерлока. Дышать становится только труднее. Джон не должен быть единственным теплом, за которое сейчас держится Шерлок, он должен быть волен поправиться без вечной требовательности детектива, он не ходячая благотворительность, и неправильно, что его живот – единственная теплая вещь в целом мире, и Шерлок не вынесет, если отодвинется. Джон очень ласково запускает пальцы в волосы Шерлока, и тот дрожит. Силы у них обоих неисчерпаемы, за исключением того, что Джон всегда отдает, а Шерлоку вечно будет мало того, что ему дали. Даже с какой-то гордостью он думает о себе как о чуде, и без особых сожалений – как о психе, но не привык быть злодеем. Это отвратительно. Он сам отвратителен. И эта проклятая песня все еще напевает где-то в глубине сознания. Всё это приводит в бешенство, и всё случилось только из-за того вонючего ублюдка, ведь раньше все было хорошо. - Как он посмел дотронуться до тебя. Накачать тебя наркотиками, запереть в темноте. Украсть тебя у меня. Я бы утопил сукина сына, как мешок с котятами. Джон молча слушает, запустив пальцы в его волосы. - Вот и всё, я думал, что смог пережить это, но, похоже, у меня не выйдет. Не знал, что люди могут испытать такое и жить дальше. На мою долю выпало совсем немного, ты остался жив, но ты не должен был оставлять меня. Ты не должен покидать меня, никогда, а ты исчез. Это была не твоя вина, но я не могу с этим справиться. И до сих пор для Шерлока это невыносимо, невыносимы даже воспоминания. Разве ему когда-нибудь было так трудно дышать? Так вот что значит плакать? Если да, то плакать ужасно. - Всё кончено, понимаешь? Мы можем вечно танцевать вокруг да около, но суть в том, что ты словно… словно какой-то чёртов кардиостимулятор, и если ещё хоть кто-нибудь посмеет хотя бы взглянуть в твою сторону, я разотру его в порошок. Джон даже слегка улыбается. - Не очень хорошо звучит. - Нет? - Нет. Шерлок понимает, что это в нем самом нет ничего хорошего. Ничего. Ведь то, что идет у него из глубины души, почему-то оказывается дурным, а ведь он хотел бы, чтобы каждое слово звучало как дар. И все равно, черт возьми, это дурно. И песня все равно звучит. Потом Шерлок думает, каково Джону. Наверное, несправедливо, что он единственный человек с теплым животом, единственный, кто может определить, что такое хорошо, а что плохо. Но ведь он обещал каждый раз объяснять Шерлоку о непрерывном постоянстве добродетели. - Что звучало бы лучше? – спрашивает он, потому что понятия не имеет. Джон принимает самый рассудительный вид, который возможен в данных обстоятельствах. Большим пальцем он слегка потирает кожу головы Шерлока. – Не знаю. Может, что ты любишь меня? О господи, нет. Шерлок яростно качает головой, потираясь о шерстяную ткань свитера, в горле у него ни с того ни с сего сдавливает, сердце колотится, мысли разлетаются в семи тысячах различных направлений. Эта песня. Эта песня все равно играет и не желает кончаться. Надо уничтожить песню. Он пытается. Она разлетается на куски, и теперь звучит каждый фрагмент сам по себе, вперемешку с остальными частями альбома. Беспрерывно. Вразнобой. Шерлок предпочел бы казнь на электрическом стуле, чем услышать еще хоть слово. Он и так уже раньше пережил нечто похожее. Дважды. - Хорошо, - говорит Джон с легким вздохом. – Ладно. Почему нет? - Потому что это далеко не новость, - несчастно отвечает Шерлок. Не совсем так, он выдал только часть правды, но он не хочет говорить ее всей. Слишком долго объяснять. Отныне он совершенно не знает, что считать нормальным. Что бы он ни сказал – все оказывается не тем, о чем на самом деле думал. - Ну, - говорит Джон, чуть откашливаясь и будто решаясь. – Ладно, хорошо. Я люблю тебя. Что скажешь? Совершенно опустошительно. Шерлок вздрагивает, будто ему дали пощечину, и да, наверное, вот что значит плакать. Оказывается, это происходит непроизвольно – интересные с научной точки зрения и логически обоснованные новые данные. Он решает, что если зарыться лицом в живот Джона, это поможет ему не упасть в обморок, и зарывается, думая: Какого черта ты решил, что я скажу тебе это (и всю жизнь трястись), и именно в такой день; я не смог бы сказать, просто не смог, совсем не смог, потому что повторил бы то, что уже известно, хотя, конечно, если у тебя не самый никчемный умишко во всей Англии, то ты должен знать, что я сейчас чувствую (я не даю тебе номер); но на самом деле я не смог бы не поэтому, а потому, что тебе хочется произносить особые слова, когда ты счастлив, ведь так? (скоро мы будем далеко), когда случается что-то хорошее, когда душа парит – вот тогда ты и должен их произносить (один, два, три, четыре, пять, шесть, семь);и я знаю, что никогда особенно не обращал на это внимания (и посреди праздника я все порчу), но от чертовой Донован всю последнюю неделю тебе было больше пользы, чем от меня (парень, ты будешь тащить эту ношу), а я был рядом и бесполезен, и если я вдруг скажу, что люблю тебя, особенно именно сегодня (денег больше нет, всему конец), то весь остаток твоей жизни тебя будут бросать в мусорные контейнеры (наш бездельник был с деньгой), поэтому ужасно произносить эти слова в такой день, сегодня о таком даже упоминать не стоит; ты идиот (и ты посреди обсуждения все портишь), почему ты такой идиот, как ты можешь любить меня, когда ты единственный, у кого есть тепло, а я высасываю его из тебя, как пиявка;ведь я уже говорил, что люблю места преступлений (я лишь даю свое местонахождение), я люблю их, Джон; помнишь, когда я сказал это (и посреди переговоров я все порчу), в тот совершенно чудесный день (очень долго будешь нести эту ношу), такой день я и вообразить себе не мог, даже если бы попытался, а ведь я гений с воображением от бога, Джон; а ты был настолько неожиданным, и до сих пор ты такой же (однажды была возможность вернуться домой), и ты сам был местом преступления, помнишь (ты не даешь денег), разве ты не помнишь? и я пробовал твой вкус, и ты был само совершенство, и ты слышал то чертово слово, что я сказал? (детки все уходят в рай). Ты слышал меня? Язык, думает совершенно опустошенный Шерлок. Черт бы побрал весь этот английский язык. Надо выбросить всё это из головы, выбросить. В свете последних заявлений Шерлоку очень хочется сказать что-нибудь Джону. Но он знает, что язык совершенно бесполезен, и это отбивает всякие желания. Ему противно уже оттого, что слова находятся во рту, он чувствует себя еще больше опустошенным, чем должен бы чувствовать себя человек с такой круговертью в голове.Ну и что ж, думает Шерлок, задирая свитер Джона и целуя нежную кожу. Джон должен быть ближе, иначе случится что-то ужасное. Он остановился бы, если бы Джон попросил, но тот только чуть выгнулся, будто бессознательно, так что всё хорошо. Теперь всё в порядке, сейчас он расстегнет эти чертовы брюки, возьмет Джона в рот и отныне на остальное ему будет наплевать. По крайней мере, он знает, что это-то уж точно хорошо, и больше не хочет возвращаться к прежнему. Просто Джон здесь, живой, а на языке есть что-то реальнее слов. Что-то хорошее. Как он и думал, все получается так же чудесно, но только на мгновение, потому что оргазм похож на смерть. И уж конечно, Джон не чувствует разницы, ведь и то и другое случается внезапно, быстро и всего однажды. После всего Шерлок идет в ванную и минут десять смотрит в зеркало, пытаясь припомнить, что чувствовал четыре дня тому назад, но не может. Потом Шерлок снова уходит, чтобы поменять простыни на своей кровати – самое время, слишком долго их с доктором не было, всё уже успело запылиться. Он даже не удосуживается вспомнить, где лежит его запасной комплект простыней, и достает Джонов из шкафа на верхней площадке лестницы, гадая, подойдет ли он к его кровати. Подходит. Закончив, Шерлок возвращается к дивану, просовывает одну жилистую руку под плечи Джона, а вторую под колени. - Вообще-то уже ночь, - тихо говорит он. Но Джон опять впал в забытье и не отвечает. Превосходно. Шерлок несет его в спальню, где с кровати уже откинуто покрывало. Он раздевает Джона и укладывает так, как тому больше всего нравится, потом сам залезает в кровать и выключает свет. В наступившей темноте детектив совершенно неподвижно лежит на спине, прижав к губам сложенные вместе пальцы. Песня перестала, исчезла в тот момент, когда Джон кончил, неистово вцепившись в волосы Шерлока. В голове детектива снова тихо, по крайней мере, на поверхностном уровне. Что творится глубже – другой вопрос, но сегодня он не станет в него вдаваться. Он бы остался так навечно – сложив в мыслительном жесте пальцы, рядом с Джоном, под простынями, пахнущими военным врачом. - Шерлок. - Хмм? – отзывается он. - Не знаю, как я здесь оказался, - продолжает сонный нежный голос. – Я знаю, что я маленький, но если ты еще раз когда-нибудь потащишь меня на руках, то, черт возьми, я тебя прибью. Шерлок улыбается в темноте. Настоящей улыбкой, такой, которую еще никто не видел, и он рад ей. В Нехорошем списке пункты между девятнадцатым и тридцатым могут в любой момент измениться, но один не меняется никогда и всегда стоит последним. Иногда он попадает под пункт номер двадцать три, иногда, как сейчас – номер двадцать семь. И Шерлок твердо уверен, что про него он не должен упоминать никогда. 27. Если бы я умирал, по-настоящему умирал, от болезни, яда, огнестрельного ранения или взрыва, и истекали бы мои последние секунды, и ничего уже нельзя было сделать, я бы хотел, чтобы ты убил меня. Это был бы самый славный конец во все времена. Я бы хотел, чтобы ты остался тем единственным удивительным человеком, которому дано покончить со мной, я бы хотел, чтобы это сделал ты. Размышления о смерти ничуть не печалят Шерлока, хотя он знает, что с точки зрения большинства людей это очень странно. Но ему кажется, что смерть приносит такое успокоение, и ведь все равно она случится с каждым. Обычное дело. А при слове «ад» Шерлоку представляется всё остальное - краткий промежуток между рождением и успокоением. - Ты там слишком далеко, - добавляет Джон. Шерлок вздыхает, расцепляет пальцы и придвигается ближе.