"Гибель и возрождение английского языка" (The Death and Resurrection of the English Language)

На следующий день Шерлок воздает небольшой панегирик английскому, отметив рождение и смерть языка, бросив Джону «Доброе утро». Этих слов он никогда принципиально не говорит, потому что считает глупым произносить то, чего не выразишь словами, а разве не так? Джон смотрит на него, как на больного, недавно сбежавшего из психушки, так что все нормально. И Шерлок выбрасывает это из головы. Шерлок продолжает работать, он любит работу, ведь на ней, своей спасительной благодати, он женился раньше, чем на Джоне. Джон чувствует себя лучше и присоединяется к нему. Находясь рядом с Шерлоком, он видит убийства, грабежи, любовь, месть, весь сдобренный жирным слоем жадности мир. Они пытаются остановить людей, творящих зло. Бесконечная миссия. И кое-что им все-таки удается. И есть расследования, они прекрасны. Есть Джон, он тоже прекрасен. И есть промежутки между расследованиями, они вовсе не прекрасны. Но Джон есть всегда, даже когда нет расследований, так что остаётся хоть что-то. Английский умер для Шерлока, а он даже не чувствует вины, когда, наконец, говорит Джону, что любит его, и говорит это так, словно бросает на пол окурок. Говорит, растягивая слова, в своей самой капризной, нудной, высокомерной манере, потому что Джон опять ныл про гуманность, а это доводит до бешенства. Его раздражает, что Джон хочет заставить его сочувствовать каким-то незнакомцам, жертвам, ведь это бессмысленно. Для начала вполне достаточно того, что он уже сочувствует одному человеку, а к незнакомцам он подобного испытывать не хочет, это было бы слишком мучительно. Поэтому слово «любовь» он произносит таким же тоном, каким и слово «идиот», и сам об этом знает, но ему плевать. Джон становится задумчивым и тихим, так что, может быть, лучше было ничего не говорить, и Шерлок специально слегка наклоняет голову, чтобы лучше видеть доктора, задумчиво взявшегося за свой подбородок. Так или иначе, но Джон это заслужил, и справедливо, что в День Окончания Старой Эпохи – более точное название стерлось с жесткого диска - он хочет услышать что-нибудь значительное. Все идет по-старому: ужасные расследования, еда на вынос, кухонные эксперименты и жадный секс. «Я всегда смогу обходится без английского», - с торжеством думает Шерлок. Потом наступают шесть длинных, скучных дней. Ничего не происходит и ничего больше не случится, а то, что было раньше, не считается. Все краски исчезли, абсолютно все, вернулась пустота, которая хуже всего, которая в один прекрасный день убьет меня, думает Шерлок. Он перестает различать цвета, не понимает цвета своей любимой фиолетовой рубашки, не может определить по виду, сколько раз стирали одежду и какой карри лучше, не отличает розовый от оранжево-розового, не видит патины на своей скрипке и оттенка волос Джона. Он всегда думал, что обесцвеченный мир станет для него последней каплей, и вот это случилось. Наконец, чувствуя, что погружается на самое дно, туда, где обитает самый оглушительный вой, в последней отчаянной попытке что-либо предпринять, избавиться от пустоты и снова встряхнуться, Шерлок пишет на своем сайте «Наука дедукции»: «Если кто-нибудь из жалкой кучки тех, кто оставляли здесь грозящие местью комментарии, и у кого на самом деле есть яйца, готовы это доказать, теперь самое время, я свободен». Следующие три дня были просто чертовски потрясающими. Шерлока два раза чуть не отравили, причем один раз в присутствии Джона, и детектив выбросил порцию Джоновых пельменей, чтобы не рисковать. Три раза в Шерлока стреляли, и каждый раз Джон стрелял в ответ. Они ловят всех, кто осмеливается бросить им вызов, ловят с изяществом и беспощадным упорством, и Шерлок сияет, словно рождественская елка. Его пытается задавить автомобиль, но он наваливается на багажник, а Джон стреляет по шинам. Однажды, во время захватывающей погони по набережной и дальше к докам, в облепленную объявлениями о панк-концерте стену, на которую оперся Шерлок, вонзается отравленный – честное слово! - дротик. Когда все понемногу успокаивается, Джон становится все более подозрительным. И вот в их квартире настает пятничный вечер, солнце начинает клониться к закату. - Трудно поверить, что столько людей хотят тебя убить, а ты утверждаешь, что эти попытки никак между собой не связаны, - замечает Джон. Шерлок почти не слушает. Пустота исчезла, он блестяще справился с задачей. Он пишет статью о том, как исходя из психологии людей, подобрать пароль к их аккаунтам. Научная ценность статьи спорна, но он, по крайней мере, исследует связь между сложностью пароля и тем, по какой схеме люди их запоминают. Джон сидит на диване, со своим ноутбуком на коленях, и тоже печатает. - Шерлок? Шерлок замечает, что с ним разговаривают. - А то, что меня хотят убить, тебе не кажется удивительным, да? – усмехается он. - Не очень, - признается Джон. – Просто удивительно такое наводнение после засухи. - Может, во всем виноваты неизведанные силы. Фазы луны, - невинно отвечает Шерлок, печатая «даты рождений выдающихся исторических личностей, вкупе с яркими образами, могут встречаться редко, но все же достаточно хорошо запоминаются…» - Если бы ты захотел, то смог бы прекрасно разбираться в фазах луны, только мне не кажется, что вряд ли все эти парни хотели убить тебя потому, что обращались в оборотней. Десять минут спустя Джон подходит к Шерлоку и захлопывает его ноутбук. Шерлок настолько удивляется, что не может издать ни звука. Он сидит в кресле, скрестив ноги, а Джон стоит перед ним и держит перед его лицом свой ноутбук. Конечно, открыв сайт «Наука дедукции». На странице с брошенным Шерлоком вызовом. Джон настолько зол, что кажется спокойным - то же самое с ним происходит, когда он берется за пистолет. Шерлок пытается быстро вычислить, насколько в точности доктор зол. Но ему не дают. - Что за херню ты придумал? – рычит Джон. - Перестань, - резко предупреждает Шерлок. – Мне было это нужно, нужно встряхнуться, чтобы снова начать думать. - И для этого ты ввязался в открытую войну с бандой недавно выпущенных из тюрем головорезов? А полем битвы избрал Вестминстер? Тебе что, башку напрочь снесло, Шерлок? - Не передергивай, я не хотел… - Конечно, ты не хотел, чтобы все так далеко зашло, не думал о последствиях, да и вообще ни о чем и ни ком не подумал. Я не могу даже… ладно. Так вот что значит для тебя жизнь. Вот чего она стоит. Просто пешка в шахматной игре, да? Моя жизнь, жизнь кого-то еще… да, знаю, они все поделены на разные категории, но все равно они просто маленькие пешки в твоей игре, сволочь ты, ублюдок. На мою никчемную жизнь еще стоит тратить время, а остальные просто деревянные фигурки. А ты и твоя жизнь, полагаю, в этой партии за короля, видит бог, тебе наплевать на простых людей. А кто же тогда я, все время вертящийся вокруг тебя, - рыцарь? Епископ? Скажи мне при случае. И еще. Знаешь что, Шерлок? Разве я не хотел бы, чтобы твоя выходка меня меньше задела? Она совершенно идиотская, ты о стольком не подумал, когда опубликовал это. Тебе не приходило в голову, что объявленный тобой маленький сезон охоты на Шерлока Холмса может окончиться твоей смертью? Шерлок закрывает глаза. Он не может ответить на последний вопрос, его неправильно поймут, потому что – да, приходило. - Боже мой. Ты чертов псих, - выдыхает Джон. - А ты полный идиот, - огрызается в ответ Шерлок, – ты знаешь, что я такой, но ты никогда не удосуживался додуматься, что я был таким всегда, и буду. - Это всё? Больше нечем доказать свой ум? Ладно, ты самый умный из всех ныне живущих поганцев, доволен? Я напишу об этом в своем блоге. Доволен? В этом заключается ум? - Иногда, - шепчет Шерлок. - А храбрость? - Нет. - Как же, ведь это связано с опасностью, значит, в этом и заключается ум. - В этом заключается скука. - А весь остальной мир может катиться к чертям. - Что-то вроде этого. Нет. Я не хотел, чтобы кто-то пострадал. - По счастливой случайности никто и не пострадал. - Если ты так действительно думаешь, ты такой же дурак, как и все остальные, - резко бросает Шерлок. – Ты такой же? Потому что ты производил впечатление того, кто хотя бы чуть-чуть отличается от общего стада. Живыми и невредимыми остались ровно пять человек, и все - совсем не по счастливой случайности. Джон, все еще поразительно злой, облизывает нижнюю губу. Будто смотришь «National Geographic», думает Шерлок, когда нечто белое, пушистое и ласковое внезапно оскаливает зубы. - Хорошо. Значит, такие выходки будут продолжаться. - Может быть. - Шерлок, ты хочешь, чтобы меня прикончил какой-нибудь псих, которого ты десять лет назад, еще будучи студентом, отправил за решетку? - Лучше я сам умру. - Ты хочешь умереть? - Не сейчас. Джон глубоко вздыхает. - Шерлок, - говорит он, - почему ты и шести дней не можешь прожить, не сея вокруг себя хаос? Ты хочешь, чтобы я видел, как тебя убьют? А вот теперь, думает Шерлок, может быть очень интересно. - Если я буду умирать, я хочу, чтобы ты был рядом, но не за тем, зачем ты думаешь, - говорит Шерлок. – Не пытай меня больше, это бесполезно, ты никогда этого не поймешь, английский тебе не поможет. Это ужасно. - Нет, ужасно то, что ты предпочитаешь оставить меня разозленным, чем потратить ничтожную крупицу усилий и объясниться. - Это бессмысленно. - Ты просто не хочешь утруждаться. - А ты не хочешь понять. - И мое непонимание хуже, чем твои попытки свести себя в могилу? - Да, - отрезает Шерлок уже по пути к двери. Он спускается по лестнице и выходит на улицу. Он долго бродит по улицам. Или, по крайней мере, ему так кажется. Он забыл пальто, но вечер довольно теплый, с каждым днем становится все теплее. Хотя он все равно не мерзнет так, как все обыкновенные люди. У него всё по-другому. Он идет на север, по Йоркскому мосту в Риджентс-парк. На деревьях над его головой начинают набухать почки, и розы на маленьких кустах больше не кажутся печальными. Он проходит по берегу озера с серыми птицами и еще более серыми статуями, всё идет и идет. Под большой плакучей ивой он находит скамейку, а может, она сама находит его, потому что сам он ничего нарочно не искал. Он садится, думая, может ли быть что-то утомительнее таких разговоров. В двадцати ярдах от него пожилая женщина кормит голубей попкорном, и Шерлок удивляется – разве такой корм подходит птицам? Может, и нет. Сейчас в его голове относительно тихо, но это ненадолго. Он думает, что должен извиниться перед Джоном за то, какой он есть и помириться с ним. Уж это-то он сможет сделать. Он не хочет приглашать его на свидание, дарить цветы, коробку печенья, новый телефон, действительно новый, а не доставшийся от сестры, или такого фасона свитер, что сразу делает Джона похожим на бывалого солдата с потрясающе красивым шрамом на левом плече под слоем шерсти. Вдруг рядом с ним садится Джон. Проскальзывает под его руку. Ясно, что он шел за Шерлоком. Шерлок вспоминает. Да, Джон шел за ним с того самого момента, как он пересек Бейкер-стрит, а он даже не заметил, потому что Джон не таит в себе угрозы. - Все в порядке? – спрашивает Джон. У Шерлока нет слов – избитый оборот речи, но это правда. - Я был неправ, - извиняется Джон. Детектив сглатывает, передвинув руку, вцепившуюся в спинку скамьи. Это правда, но он, кажется, не хотел такой правды. - Ты можешь согласиться со мной, ты ведь знаешь. Я не притворяюсь. Шерлок едва заметно кивает. Джон не врет. Он не притворяется. - Все дело в том, что я задал тебе неправильный вопрос, но я хочу исправиться. Итак. Ты готов? - К надлежащему вопросу? - Да. - Давай, и покончим с этим, - театрально стонет Шерлок. - Что такого происходит в твоей голове, когда доходит до той критической точки, которая заставляет тебя проделывать подобные выходки? Что в ней сейчас? Качая головой, Шерлок чувствует, как приподнимается уголок его рта в горькой усмешке. – Тебе не надо этого знать. Джон кладет руку на руку. Он даже не надел куртку, и потому чуть теснее прижимается к Шерлоку. Волосы у него не светлые и не русые, и это прекрасно. У Джона вторая группа крови. Джон спит, свернувшись калачиком, как кот, которому нет дела до скоротечности жизни. Джон пахнет, как и все живые существа, с которыми в своей жизни сталкивался Шерлок, пахнет очень хорошо, по большей части ароматизированным чаем, особенно в тех местах, где бьется пульс. Джон незаменим. Джон слишком любопытен, себе во вред. - Давай попытаемся, - предлагает Джон. - По правде говоря, твое предложение пугает меня до полусмерти. - Ты ничего не боишься. - В самом деле? Для врача ты очень наблюдателен, ведь даже лучшие из эскулапов не очень этим отличаются. Но, говорю тебе, это бесполезно. Мы с тобой говорим на разных языках. - Хорошо. Если я назову тебе, чего ты боишься, ты попытаешься? - Идёт, - раздраженно отвечает Шерлок, - я даже облегчу тебе задачу, скажу, что ты имеешь в виду. Ты думаешь, что я боюсь, потому что как только объясню, и ты поймешь, ты сам меня испугаешься и уйдешь. Нет, это не так. - Ага. Только идиот мог так подумать. Мне кажется, что если ты, в первый раз в жизни, попытаешься объяснить, и именно мне, и всё окажется напрасным, тебя это убьет. Шерлок поворачивает голову и наклоняется, чтобы посмотреть на Джона. Глаза у него не голубые, не зеленые и не карие. Брови у него сейчас нахмурены, его рост пять футов семь дюймов, и такое медленное проникновение в его душу, душу того, кто сидит прямо перед Шерлоком, ощущается как никогда остро и сильно. Детектива всё это очень пугает. Потому что Джон прав. - Давай, - тихо говорит Джон. – Я очень понимающий человек. Понимать у меня получается так же хорошо, как отличать хорошее от дурного. Прости, что набросился на тебя с упреками, это было не очень разумно, но ты вел себя просто невозможно. Порой мне хочется тебя придушить. Ты ходячий парадокс. Помоги мне понять. Ты ведь гений, ты сможешь. Шерлок приоткрывает губы. - Не смотри на меня так, Шерлок. Подумай. Хорошо? Вот сейчас. Немного подыши, а потом скажи. И Шерлок думает, как ему сказать, глядя на пожилую женщину, травящую голубей попкорном. Кажется, сказать будет непросто, у него есть право разработать план сражения, прежде чем в него ввязаться. Меня бесят микроволновые печи. Когда все цвета исчезают, и остается только белый, я перестаю различать оттенок твоих волос. Все в мире, за исключением тебя, не мешало бы выжечь дотла. Я просто невероятный, а если бы я не был невероятным, то был бы просто социопатом, которому нравится думать о смерти. Это похоже на китайскую пытку водой. Это будто читать карту на сербском, когда знаешь только английский. Это постоянная битва. Порой я так устаю, но никогда этого не показываю, потому что это совсем не та усталость, которую чувствуешь ты, и ты никогда не узнаешь, что это такое. Потом Шерлок понимает, как ему всё это сказать. Тут нет ничего общего с микроволновками, все связано только с Джоном Уотсоном. - Тебе не понравится то, что я собираюсь с тобой сделать, но если ты хочешь понять, мне нужно… нужно немного причинить тебе боль, - вздыхает Шерлок. – Я никогда даже и не думал пытаться, я выбросил эту мысль из головы, но ведь ты сам хочешь, да? Ты уверен? Джон даже бровью не повел. – Совершенно уверен. Выкладывай. - Ты абсолютно сумасшедший, и сам об этом знаешь, верно? – спокойно спрашивает Шерлок, положив руку на голову Джона, а локтем упираясь о перила скамейки. – Тебя нужно покрепче связать. - Я видел психов и похуже. - Хорошо, тогда… я все время буду здесь, с тобой, так что останови меня, если что-то тебе покажется слишком. – Шерлоку хочется закрыть глаза, но он не закрывает. Он смотрит на Джона, чтобы убедиться, что с ним все в порядке и что он слушает. – Представь бой в Афганистане. Ты в гуще событий, Джон, тут же танки, свистят пули, бьют минометы и кричат люди. Мрачные, страшные звуки. Люди кричат по-разному – некоторые зло, некоторые испуганно, а некоторые в предсмертной агонии. Кругом раненые, убитые – взрослые, женщины, дети, всем им больно, но ты не понимаешь слова «боль», потому что оно на дари или пушту. Все эти крики, разные, все слышны прямо у тебя в ушах. Вокруг тебя взрывы, и ты уже не можешь отличить, когда заканчивается один и раздается второй, тебе невыносимо жарко, в ушах звенит, и вопли ты будешь продолжать слышать, даже если они прекратятся. Но они не прекращаются, звуки боя становятся все ближе, а ты не можешь убежать. Ты в ловушке, в самой гуще боя. Можешь это представить? По-настоящему, как вживую, можешь это представить? - Да, - мягко говорит Джон, руки его не дрожат, а глаза широко раскрыты. - Так это вошло в твою голову, да? В самое подсознание, туда, где всё было тихо? Ты сейчас там, на поле боя, только от одного моего описания, да? Джон кивает. Волосы у него на голове под пальцами Шерлока встают дыбом. Шерлок прикрывает глаза, и теперь по довольно простой причине – он больше не может держать их открытыми. - А что, если то, что происходит в твоей голове, было бы гораздо хуже того, что ты испытывал во внешнем мире? Глаза Шерлока закрыты, потому что он не может видеть лица Джона, который пытается, но не в силах его понять. Не может видеть. Потому что умрет в ту же самую минуту, когда Джон не сможет понять того, что он говорил, и скажет: «Ты что, солей лития объелся?» И тогда у Шерлока появится сильное желание раскинуть руки и спрыгнуть с лондонского колеса обозрения. Так что он не смотрит. Под пальцами он чувствует лицо Джона. Оно до сих пор спокойно. Очень спокойно. До сих пор сосредоточено. Но это пока. - Что, если это никогда не стихает? И что, если бы ты был не ты, а… а умный, очень умный, самый умный человек из всех, кого ты можешь себе представить, и чувствовал бы, как все эти вопли пронзают тебя до костей, и не мог бы перестать быть умным или заставить крики утихнуть, что, если бы ты слышал их постоянно? - Я бы сошел с ума, - отвечает Джон. - Это и похоже на сумасшествие. - Все время? - Нет. Иногда. Когда мне скучно. Может быть… скучно не совсем подходящий термин. Снова настает молчание. Шерлок едва может выносить, что надо дышать. - Ради бога, посмотри на меня, сумасшедший ублюдок, - просит Джон. Шерлок открывает глаза. Джон не кажется смущенным, не улыбается, как всегда, когда озадачен и пытается это скрыть. Он не хмурится, как когда озадачен чем-то более серьезным, и даже не пытается этого скрыть. Он смотрит на Шерлока так, как когда что-то прекрасно понимает. Его светлые брови и даже губы приподнялись, а сам он тихий и спокойный. - Ты сам был совершеннейшей сволочью, и в результате я повел себя по-скотски, - замечает Джон. – А я ведь не скотина. Только вот что. Если уж ты не можешь мне чего-то рассказать, почему ты хотя бы не можешь меня предупредить, что тебе трудно о чем-то сказать? А потом я бы как-нибудь из тебя это вытянул. Шерлок обдумывает его слова. На него накатывает такое облегчение от того, что Джон понял, что кожу покалывает. Как будто секунду назад веревка давила слишком туго, а теперь ослабла. - Думаю, я сам справлюсь со своей проблемой. - И потом, - продолжает Джон, - когда ты снова это почувствуешь, может быть, мы сначала попробовали бы… придумать какую-нибудь альтернативу твоему желанию умереть? - Какую? - Не знаю. Пострелять. - Скучно. - Заняться наукой. - Не всегда помогает. - Позлить твоего брата. - Звучит заманчиво. - Покувыркаться. - Что? - Сексом заняться. - Как же я смогу захотеть заняться с тобой сексом, когда я тебя даже не вижу? Когда это происходит, я ничего не вижу, и даже ты кажешься пустотой. Вот почему я пытался увильнуть от секса. - Половое влечение у тебя связано со зрительными образами, да? - Я мужчина. Заметь, с нормальными биологическими процессами. - Тогда пусть все катится к чертям, - говорит Джон, пожимая плечами. – Мы рискуем своими жизнями, чтобы доказать, что мы умные. До сих пор такой образ жизни нас устраивал. Женщина, которая кормила голубей тем, чем не положено, бросила взгляд в их сторону, когда Шерлок наклонился и поцеловал Джона так, будто давал ему какое-то противоядие. Насколько Шерлок помнит, он никогда никого не целовал в общественном месте. И не потому, что не хотел, а потому, что не было возможности. С Себом с его подчеркнутой гомосексуальностью, он конечно, мог бы, но тот не хотел портить себе репутацию из-за стремления заполучить богатую жену. Шерлоку это было противно, но он не хотел обижать Себа. А теперь у Шерлока есть еще кое-что. Чувства. Он человек-легенда, ходячее чудо, и люди должны испытывать желание поцеловать его в городских парках. Кто-то должен положить этому начало. Шерлок мог простить Себу его бисексуальность, но не мог простить лицемерие. Так что детектив не против попробовать, нет, боже, нет, это здорово, очень, очень здорово, он не возражает против идеи просунуть свой язык между зубов другого человека на зеленом пригорке рядом с озером. Но настоящее чудо – то, что мертвый язык воскрес для Джона. Шерлок, не переставая целовать слишком теплый рот Джона, улыбается. А потом что-то еще более радостное прорывается на поверхность, и Шерлок задыхается полубеззвучным смехом. - А на этот раз над чем же ты таким хихикаешь? – требовательно спрашивает Джон, положив одну руку на бедро Шерлока, а другой обнимая его за белую шею. - Ни над чем. Ты очень хороший врач. Очень, очень хороший, даже лучше, чем сам думаешь. И перестань меня допрашивать, мы же целуемся. - Все равно не очень-то я тебя допрашиваю. Мы просто расставляем все точки над «i». Если ты посмеешь себя угробить, я сам тебя убью. Понял? Просмотри на меня. - Потрясающе, - выдыхает Шерлок. – Боже, это потрясающе, ты даже сам не знаешь, насколько. Ты потрясающий. Заткнись. Я еще никогда не вытворял такого в Риджентс-парке. И они целуются, пока обоим не надоедает. Шерлоку не надоедает долго. Солнце клонится к закату, и патрулирующие неподалеку полисмены смотрят на них с подозрением. Поцелуй – это так откровенно, неприлично и в целом очень будоражит. Но Джон, кажется, этого совсем не замечает. Ровно через две недели Шерлок совершает серьезный просчет. Джон в Ярде, на первом этаже, на складе. Он там с детективом-испектором Грегом Лейстредом, к которому Шерлок в последнее время искренне расположен, с этим придурком Андерсоном и Донован, которой Шерлок в настоящий момент подмигивает. Она никогда не подмигивает ему в ответ, а просто закатывает глаза. Но он знает, что это значит. И она улыбается, когда он отворачивается – он видит ее улыбку в зеркале машины и подозревает, что она знает о его взгляде. Ведь, в конце концов, она же не бросила Джона без помощи, верно? Вся эта компания и остальные, большинство из которых преступники, остаются внизу. Шерлок, на несколько десятков шагов опередив всех, оказывается на втором этаже. Он наконец-то загнал в угол настоящего главаря банды негодяев. Арестовал неуловимого преступника, с золотыми зубами и именем, которое звучит, как изрыгаемое проклятие. Крэтидс. А потом случается нечто очень волнующее, очень интересное и очень плохое. Человек по имени Крэтидс, обвиняемый в организации на берегах Темзы банды, занимающейся вовлечением людей в сексуальное рабство, откуда-то достал мачете. И воспользовался им. Мачете разрезает вершину бедра Шерлока, как коса срезает траву. И Шерлок падает. Как подкошенная трава. Он думает: «Однажды в деревне я видел, как косят траву. Похоже на то, как я сейчас упал. Только красного больше. И от соломы не получится такой лужи». А потом всё исчезает. Бетон невероятно холодный. Шерлок пытается закричать, позвать на помощь, но понимает, что у него не получится. Он никогда не зовет на помощь. Никогда. Наверное, он так всё время и пролежал на этом бетонном полу. Оказывается, трудно управлять своим голосом, когда боль пронзает все тело, а зрение застилает целый сноп горячих искр. Шерлок задумывается над тем, что врачи имеют в виду под термином «истекать кровью», и догадывается, что этот термин можно с успехом применить сейчас к нему. Трудно звать на помощь, когда вся верхняя часть твоего бедра, а может, и нижняя часть таза, представляют собой открытую рану, но если он действительно истекает кровью, Джону, как врачу, захочется узнать теоретические подробности. Ему надо попробовать снова закричать. Понятно же, чем может закончиться вся эта история для его бедренной артерии. Он пытается, но на этот раз крикнуть невозможно. Но телефон лежит в кармане на непострадавшей стороне тела. Отлично. Несмотря на дрожь и быстро слабеющую силу в пальцах, Шерлок достает телефон. Правильно написать сообщение. Только самое важное. Сейчас станет ясно, в кого он превратился за последние несколько месяцев. Второй этаж, убийство. Ты самое лучшее, что у меня было. ШХ Шерлок приходит в себя в больнице. Боль во всем теле, осознает он. Ужасная боль. Несмотря на лошадиную дозу сильных обезболивающих. Для начала, нога. Кажется, очень сильно изранена. Потом голова. Может, болит даже наравне с ногой. Она словно окутана коконом паутины. ("В воскресение трястись, наш бездельник, чудо-чувство")* Что-то не так. Он напрягается. ("Сладкий сон был вещим сном, шанс вернуться домой")* Боже, нет. Чепуха какая-то. Никак не вспомнить правильно. Потом он шевелится… Ох. Шерлок смотрит на себя и видит больничный халат. И внушительную повязку из тонких бинтов на верхней части бедра. Как он тут оказался? В палате никого больше нет. Пустяк, но все равно пустота как-то странна. Все вокруг скучного бежевого цвета. Он бы спросил Майкрофта, не его ли рук дело, как всегда, эта частная палата, но, конечно же, он не имеет ни малейшего понятия, где телефон. Такое же неприятное ощущение, как если бы рот залепили скотчем. В палате одно окно, занавешенное жалюзи. Рядом с кроватью стоит штора, но Шерлок все равно может видеть дверь. Частные палаты дороги. Значит, Майкрофт. Шерлок рад, что у него получается делать дедуктивные выводы, ведь вдруг это жуткое молчание означает, что он остался последним живым человеком на земле. Горло настолько пересохло, что Шерлок едва может вымолвить слово - тоже плохо, потому что он под капельницей. Когда он видит ее саму и замечает висящие над ним резервуары, он понимает две вещи. Во-первых, что ему повезло остаться в живых. Во-вторых, он потерял очень много крови, и ему потребовалось переливание. Конечно, вот почему слюнные железы плохо работают. Знакомое ощущение – то, как иглы вонзаются в руку, но Шерлок не обращает на это внимания. Он просто не может. Капельница, этот ужасный аппарат, прямиком из ада. Теперь уже слишком поздно. И все равно детектив смотрит на металлические иглы в своем предплечье. Он дрожит. Шерлок борется с чувством отвращения. Он может выносить неподвижность, но только не за счет собственной слабости. Он может выносить боль, но это другое. Он даже не способен пошевелиться. Конечно, он может вынести и лечение в больнице, ведь сюда он попадал чаще, чем может вспомнить («С этим разом пятнадцать», - поправляется беспощадный к себе, как всегда, Шерлок). Но отвратительно знать, что он теперь какой-то частью себя всецело принадлежит другому человеку, что под его кожей есть нечто чуждое и своевольное, которому наплевать на все мыслительные процессы, как скале на пруд у своего подножия. Когда дверь открывается, Шерлок еще шире распахивает свои светлые глаза. Первое, что он замечает в Джоне – он, кажется, разговаривал. Мешки под глазами стали вдвое больше, он бледнее, чем обычно, но очень спокоен. Очевидно, он решил взять на себя труд рассказать Шерлоку, что случилось, и это настолько неудачная идея, что детектив, кажется, снова разучился говорить на английском, а ведь они только нашли общий язык. Джон хмурится. Он так явно устал, что даже ямочка на подбородке кажется глубже. Он одет в больничные штаны и белую хлопчатобумажную майку. Он берет Шерлока за запястье, кладет пальцы на пульс и одновременно смотрит на часы. Секунду спустя Шерлок замечает на левой руке Джона маленький кусочек ваты. Не может быть. Значит, может. Для таких, как Шерлок, это слишком хорошо. Честное слово, настоящий сон наяву. - Так. Ну вот, - говорит Джон, и это первое, на что Шерлок сегодня реагирует так, как должно. – Пульс гораздо лучше. Слава богу. Шерлок смотрит на резервуар для переливания крови, а потом снова на руку Джона. - На трассе М-4 произошла страшная авария, - объясняет Джон. – Бензовоз сплющило пополам. Ужасная история, хотя к нам она не имеет никакого отношения. Но у всех пострадавших вторая группа крови, отрицательная. Шерлок вопросительно приподнимает бровь. - Полтора литра вообще-то, но мне влили назад часть плазмы, - ты хоть представляешь, как по-идиотски себя вел? Ты уже можешь говорить? Хорошо. Заткнись. Ты потерял… я так и думал. Господи, Шерлок, хуже ты не мог со мной обойтись… и мачете? Что потом– тесак, черт возьми? И в одиночку? Ты что, не мог подождать две гребаных минуты… и то сообщение. Тебе никогда не приходило в голову закричать? Клянусь богом, ты гений, и одновременно самый большой идиот, который когда-либо появлялся на свет. Всё, хватит. Правда. Мы думаем, ходить ты сможешь без проблем, тебе очень повезло, и хирург был прекрасный, я немного его знаю, но… Шерлок, прости, но почему ты улыбаешься как псих? Мое терпение лопнуло. - Прости, - шепчет Шерлок. – Сегодня просто чудесный день. Сегодня Рождество, просто… самый лучший день. Доброе лицо Джона начинает напоминать изжеванный лист бумаги, и это сама потрясающая вещь из всех, что Шерлок когда-либо видел. Доктор вздыхает, пытаясь во всем разобраться. Но это сложно, он опять начинает накручивать себя, но Шерлок не винит его за непонимание. И не может перестать улыбаться. Всё так замечательно. Вдруг взгляд Джона становится очень раздраженным и одновременно смущенным, он смотрит Шерлоку в глаза и находит его руку. - Ты… боже мой. Шерлок чуть приподнимает уголок рта. - Ты рад, что тебе перелили кровь? Шерлок кивает. Это так волнительно. Как он здесь оказался? Он совсем не ожидал, что всё так обернется, что вся его жизнь, все ее разрозненные части соединятся сейчас, в один момент. Джон проводит ладонями по лицу и садится на кровать подальше от перевязанной раны. Он протягивает Шерлоку стакан воды, и тот с готовностью отпивает из него. Шерлок подозревает, что с лица у него не сходит улыбка, потому что Джон смотрит на него так, словно хочет хорошенько встряхнуть, но детектив ничего не может с собой поделать. - Давай разберемся. Ты чуть не умер. Едва живой, прислал мне смс. Почти ласковое. Почти задевающее за живое. Не совсем, но… Нет, неважно. В любом случае, я получил доказательство. Настоящее доказательство. И теперь я отдал тебе кровь, и ты чист, как в первый день творения. Пожимая плечами, Шерлок снова усмехается. – Возьми мою. -Что? - Взамен можешь взять немного крови у меня. - Шерлок, ты что-то не то говоришь. - Я не возражаю. Совсем. Джон, это подарок. Джон отводит назад черные волосы, которые, как ему кажется, мешают ему рассмотреть выражение лица Шерлока. – Давай я тебе объясню. Моя кровь, на производство которой мой организм тратит время и усилия, течет в моих венах. А твоя в твоих. С другой стороны, очень много твоей крови можно обнаружить на втором этаже склада. По твоей же вине. Там залит весь бетонный пол. Ты совершенно неисправимый ублюдок. Впустую проливаешь, где ни попадя, кровь. Напугал меня до полусмерти. - Я знаю. Прости, возьми немного у меня взамен. Джон моргает, стараясь не улыбаться. – Ты под кайфом от обезболивающих, да? Обдумывая этот вопрос, Шерлок решает, что обвинение Джона несправедливо. Чтобы словить кайф, ему нужно больше сильнодействующих веществ. Но если он скажет что-нибудь нелепое или озвучит пункт из Нехорошего Списка, - что, впрочем, он, кажется, уже начал, - хорошим предлогом будет сослаться на действие обезболивающих. - Да, но это сейчас неважно. Я давно об этом думал, это прекрасно. Я отдам тебе немного своей крови. - Не надо. - Немного. - Спасибо, я не хочу ни капли перемешанной с морфином вампирской крови. - Я не вампир, - протестует Шерлок, а потом понимает, что Джон шутит, потому что губы его дрожат от едва сдерживаемой улыбки. – Ну ладно, хорошо, я вампир, и благодаря твоей крови я… воскресну, да? Так что возьми немного. Я ведь от этого не умру. - Тебе самому нужна твоя кровь. - Всего один шприц. Возьми. Ты просто не понимаешь, какой сегодня чудесный день, - смеется Шерлок. - Ты, - очень осторожно и ласково говорит Джон своими тонкими губами в пухлые губы Шерлока, - от имени врача официально объявляешься сумасшедшим. И перестань хихикать, мы в больничной палате. Шерлок перестает, но только потому, что Джон целует его. Мысль о том, что Джон его целует, и одновременно находится у него в крови, прямо-таки волшебна. Шерлок думает, что никогда уже не испытает ничего лучше этого ощущения, не стоит и надеяться. Ничто не может быть выше наслаждения заполучить Джона у себя в крови и одновременно целовать его. Но ведь Джон всё-таки непредсказуем, и они ведут опасную жизнь. Может быть, однажды произойдет что-то более грандиозное. Шерлок никогда не загадывает наперед, поэтому разумно предположить, что ему никогда больше не доведется испытать столь же невообразимое чувство. Как чудесно. - Всего лишь одна крошечная инъекция. Ты согласен? - Я подумаю об этом, когда ты придешь в себя, а то витаешь где-то, как воздушный змей. – Джон целует по очереди веки Шерлока, и тому становится так спокойно. Сразу всё затихает, наступает тепло. – Хотя змей - это не диагноз. Ты так проявляешь свои романтические чувства? - Разумное предположение, - соглашается Шерлок. - Ага. Надо видеть, как ты это делаешь. Это что-то… совершенно ужасное. - Ты всегда правильно реагируешь на стрессовые ситуации. И сейчас правильно. - Спасибо. Что еще мне расскажешь, пока ты под опиоидами? - Есть одна песня, которая никак не кончалась, я пытался от нее избавиться, а потом ты заставил ее исчезнуть. Джон моргает, аккуратнее подтыкая одеяло под Шерлока. – Не стоит благодарностей. - Английский умер, а ты вновь его возродил. - Это невозможно. Чушь какая-то. Невозможная чушь, но… впрочем, неудивительно, думаю, я понимаю, что ты имеешь в виду. - Потом тебе захочется моей крови, вот увидишь, - Шерлок снова прикрывает глаза. Он счастлив и очень, очень устал. – Все равно захочется, хоть немного. Я же потрясающий. Просто посмотри на меня. - Ну да. Ты и правда ведь потрясающий человек. И в большинстве случаев очень красивый. Но сейчас ты похож на место преступления. По-настоящему похож. Тем лучше. Ты любишь места преступлений, думает Шерлок. Шерлок больше не беспокоится о том, не выдает ли он желаемое за действительное. На плече Джона Уотсона есть шрам, похожий на карту, и однажды Шерлок Холмс выяснит, что на ней изображено. Джон Уотсон выглядит на десять лет моложе, когда улыбается. Джон Уотсон умеет стрелять из пистолета так, будто он часть его руки. Джон Уотсон разбирается в том, что такое добро и зло, и сразу же отдал ему свою кровь, так что все должно быть прекрасно, уже прекрасно. Шерлока почти понимают, и, что еще лучше – наконец просто пытаются понять. «Нетрудно догадаться, что если бы Джон Уотсон был немного выше и крупнее, - думает сквозь дремоту Шерлок, - он был еще добрее и еще теплее, и никакой афганец не выстрелил бы в него, потому что враги бы еще издали видели, какой он, и не осмелились бы. Слава Богу, что он не высокий и крупный, и они его не заметили. Иначе он мог бы никогда не оказаться в Лондоне». - Ты любишь места преступлений, - улыбается Шерлок, чувствуя, прежде чем снова задремать, как его лица касаются пальцы. - Боже, да, - последнее, что он слышит, уже засыпая, - да, черт возьми, разве незаметно?