Заветные картинки

Филя родился за тонкой красной ширмой на потолочном этаже небольшого театра. Он вдохнул запах грима, поеденных молью сценических костюмов, табака с вином (вечного ореола матери), и немедленно разревелся, заявляя тем самым права на главную роль. В первые годы жизни он играл вечное бедствие, громкое проклятие и раздражающего мальца. Потом ему доводилось выходить на сцену маркизом, хитрым лисом и глупой зайкой, фрейлиной, воришкой и Бог-знает-кем-еще, но актерские семьи, жившие здесь же, в театре, под потолком, неизменно вспоминали его первую роль. Вот и сейчас, Катерина-Нора-Джульетта вздыхала притворно: - А когда ты притащил того наглого рыжего кота? Помнишь? В детстве ты вечно привлекал внимание. Филя кивнул. Кот был рыжий, но совсем не наглый. Он был красавцем с переливающейся шерсткой, красивыми зелеными глазами и повадками настоящего императора. Филя до сих пор с содроганием сердца вспоминал, как кот в знак их дружбы стал приносить на филину подушку мышей и птичек со сломанными позвоночниками. - Говорил, что любишь его, этого кота, - продолжала Джульета-Анна-Татьяна, - Говорил, что жить без него не можешь. А потом сам плакал и просил спасти от усатого разбойника! - И вовсе не плакал, - возразил Филя. - И в этот раз будет также, - говорила убежденно Татьяна-Геро-Ариэль, - Какая любовь? Глупость, да и только. Минутная слабость. Я в это не верю. Найдешь еще девушку, красивую, нежную, мудрую, сладкую и будешь вместе с ней на пару звенеть от счастья и первой влюбленности. А это пустое. Тебе это только кажется. Просто перепутал здоровое уважение с пороком. Еще бы, у тебя в голове один Шекспир, от него заразишься и не такими страстями! - И вовсе не один Шекспир, - вставил Филя. - Кто он? - спросила снисходительно Ариэль-Иродиада-Венера, - Какой-нибудь поэт? Все беды от поэтов! - Совсем не поэт, - ответил Филя, помотав головой для наглядности. - А сочиняет недурно, раз так тебя облопошлил, - приговорила их Венера-Елена-Титания, - Влюбился, надо же! В мужчину! - Мама, прошу Вас, тише! - взмолился Филя. И женщина, похожая на Филю как эхо на крик, улыбнулась ему устало, снисходительно, сочувственно и все-таки дружественно. - Ты глупый мальчик, - сказала она, - Тебя используют, над тобой посмеются, твои чувства растопчут. Не влюбляйся в поэтов. - Мама, он не поэт, - повторил Филя. - Тем хуже, - вздохнула со знанием дела старая женщина с молодыми глазами. *** Он был фотографом. А в среду (когда настоящий хозяин куда-то уходил) он имел в распоряжении собственное фотоателье. Двери и ставни фотоателье неизменно закрывались с часу до трех и в эти часы он имел еще и своего собственного актера. Они обнимались нежно и жарко, растворялись друг в друге, тесно, близко, смущающе жались один к другому, плавясь и сгорая. Филе не нужны были все девушки мира, чтобы звенеть от счастья и первой влюбленности, ведь вся красота, нежность, мудрость, сладость и единство замирали между ними двумя в такие минуты молчаливым благословением. - Мой Константин, - сказал однажды Филя с гордостью и нежностью. Константин посмотрел непонятно, будто ему было одновременно больно и очень сладко. - Милый, милый, - бормотал он, словно во сне, словно заговор, - Каждая наша встреча такое удовольствие, бесконечная радость, в них весь смысл моей жизни. Назначь дату и я буду жить только до нее, только ради нашего свидания. - Следующая среда? - предложил Филя, уже натягивая пальто. - Я буду ждать, - выдохнул Константин голодно и обреченно. Уже в дверях Филя замер ненадолго. Он оценил чужие красные щеки, съехавший на бок жилет, растрепанные волосы, плывущий взгляд и остался очень доволен собой. Как будто родился не зря. - Ты делаешь меня счастливее, - поделился, наконец, своей мыслью Филя. - Разве нужна мне другая причина для жизни? - спросил его друг запоздало. Филя скользнул по комнате, навис над диваном, опираясь об обивку одним коленом, и поцеловал Константина в губы нежно-привычно как маму, как кота, как икону. - До среды, - шепнул он. *** В словах крылись все беды этого мира. Филя забывал обо всем за нежными звуками, любовными фразами и страстными признаниями. Колокольчик сомнения продолжал звенеть в голове, но его заглушали ласковые руки и губы. Филя уходил от Константина с пустой головой, абсолютно потерянный и довольный. Он оставался одиноким маленьким актером, над которым посмеивались, которого подтрунивали, шпыняли добродушно, но только до следующей встречи. На свиданиях Филы расцветал, оживал, словно просыпался от тягостного, мутного сна, а потом снова оставался один. Это одиночество, с которым - Филя знал - все остальные привыкли жить настолько, что уже не замечали его. Это отчужденность, которая растворилась в толпах незнакомцев по всему городу, империи, миру. Но слова!.. На неделю Филя оставался в своем мире с маленькими театральными радостями и бедами. Он жадно ловил зрительские взгляды и с трудом уворачивался от оплеух старших актеров. Константин не писал записок, ни разу не телефонировал, не приходил на выступления и вообще существовал где-то далеко, за гранью привычного мира. Филе, погрязшему в рутине и быту, Константин казался всего лишь дивным снов, но Филе во время их свиданий не нужна была ни одна другая реальность, кроме реальности в Константине. Размеренными дозами, в заранее условленные часы. Поэтому когда однажды по пути к бакалейщику Филя увидел его выходящим из экипажа, усталого, какого-то замотанного, официального, но все равно очень красивого, Филя замер завороженно. Он словно встретил человека на необитаемом острове. Филя не мог оторвать глаз от строгого костюма, выверенного в каждой нитке, от вызывающе красного платка в кармане, от трости, от острого взгляда. Он сказал что-то на прощание своему спутнику. Константин никогда не смотрел на него, Филю, так (осуждающе, немного ехидно, брезгливо). Хотелось запомнить каждую черту. Сфотографировать. Присвоить. Когда они в первый раз встретились была зима, снег заметало за ворот пальто, а мороз кусал щеки. Филя тогда размазал по лицу стащенные в театре румяна, углем подвел глаза и отправился искать счастье на проспекте. Не счастье, конечно, а деньги и еду. В те дни есть хотелось всегда - во сне, темной ночью, с первыми лучами солнца, в полдень и в сумерках. Обеды случались периодически, но их не хватало для того, чтобы перестать думать о еде. Живот от голода лип к позвоночнику. Филя в тот день стоял под бушующей вьюгой, смотрел на большой, нарисованный на витрине прожаренный стейк. Филя был грустный, голодный, раскрашенный как матрешка. Тем вечером он нашел и еду, и счастье в таком же голодном (хотя голод его и был иного свойства), растерянном Константине. Сегодняшний же Константин был уверенным, смелым, он светился изнутри бережно хранимым счастьем. Вдруг он оглянулся, заметил Филю, взгляд его мгновенно потеплел. Он рассматривал Филю нежно, с тщательно скрываемой гордостью. Он резко подошел, прижался в рукопожатии и шепнул на ухо: - Какое счастье, какая роскошь, что ты существуешь. Потом отстранился, кивнул извозчику, и предложил: - Поедем ко мне? Что мог ответить Филя? Его сердце разрывалось от щемящего чувства, его потряхивало, мысли плавились, жар от уха стекал вниз живота. Забыв о театре, о поручении большущего дядьки-осветителя, изредка игравшего на сцене разных душителей, о бакалейщике, Филя кивнул. В экипаже вместо здравого смысла к Филе вернулись страхи и опасения: Сегодня была суббота. Три дня до среды. На нем было обычное драное пальто и ни грамма косметики. Он был грязным, замотанным, пах несвежим постельные бельем и чужим табаком. Он еще ни разу не был у Константина. Константин казался туманным, немного скучным, усталым. Он поднимался по лестнице подъезда, насвистывая Шуберта, придержал дверь перед Филей, скинул свое пальто на кресло и скрылся за дверью, бросив: - Я скоро! Филя огляделся по сторонам. Комната была неприлично большой для помощника фотографа. Здесь был и камин с изящными статуэтками, и сверкающая люстра, и ряды шкафов, большой стол у окна, диван, кресла, два сундука, большое зеркало и столько картин, вырезок, рисунков, фотографий, что от них пестрело в глазах. На полках ровным рядом стояли собрания и своды законов; толстые книги, распухающие от закладок и заметок. Сзади скрипнула дверь, Константин вернулся с самоваром в руках, сообщил радостно: - Будем пить чай! - Зачем столько законов? - спросил Филя, пока Константин разжигал самовар, - Так странно. Совсем не ожидал. - Главный сюрприз ты еще не видел, - важно возразил тот, подходя неприлично близко, прижимаясь грудью к спине, - Уверен, тебе понравится. За собраниями законов нашелся второй ряд книг с сверкающими заголовками и яркими обложками. Промотав глазами французский и немецкий, Филя наугад выдернул альбом иллюстраций, раскрыл его на середине и не смог сдержать удивленного вздоха. Оборванными линиями, быстрой штриховкой на картине был нарисован стоящий спиной юноша с сведенными сзади руками в узле веревки, в задранной юбке, чулках в сеточку, с растрепанными волосами. Захлопывая альбом, Филя весело подумал, что и Константин может ошибаться. - Мне не понравилось, - поделился он, - Где только такое продают. - Подарок от друга, - ответил Константин, пожимая плечами (это движение Филя почувствовал спиной). Что же у него за друзья такие. Филя закусил губу, обернулся и столкнулся вдруг взглядом с самим собой. Они стояли напротив зеркала. Филя с интересом посмотрел на их странное объятие, такое неестественное, ненормальное, что оно могло бы стать следующей картинкой в пошлом альбоме. Спине было тепло, душе спокойно, но взгляд невозможно было оторвать от тесного сплетения их фигур, которые были словно вылиты только ради этого мгновения рядом друг с другом. Черные волосы , холодная красота Константина, его модный костюм, сильные руки, созданные обнимать невесту-жену-супругу-мать его детей, но обнимающие... Обнимающие! Законченная картина, идеальная композиция для художника запретных картинок. Филя вспомнил о рисунке, о хрупком мальчишечьем теле, обведенном черным кружевом, тонким корсетом, и расстроился. Ведь у Фили было симпатичное, но абсолютно точно мужское лицо (женственность он обычно рисовал на себе гримом), еще и щетина, старое пальто вместо платья, широкие плечи, большие руки и - вишенкой на торте - полное безденежье, которое особенно бросалось в глаза на фоне сверкающей люстры и пестрого ковра. - Я пойду, - сказал Филя, выпутываясь из вселенной предначертанного объятия, - Сегодня у меня работа, столько дел. Боюсь не успеть. - Но... - попытался возразить Константин. Самовар закипел, прерывая его. - Может, останешься на чай? - спросил неловко Константин. Филя покачал головой, захлопнул за собой дверь и быстро слетел по ступенькам, перебивая эхом шагов звенящую пустоту в голове. Оборванцем он был. Дураком - не был. *** В следующую среду Филя стащил в театре костюм немецкой нянюшки (он выбрал его из-за расшитого бисером воротника), шляпу с вуалью мамины чулки и нарисовал на лице вечерний макияж. Получилось что-то вроде игривой вдовы и многоопытной фрау. В таком виде Филя пошел в фотоателье. Он замялся на пороге и уже занес руку для стука, когда резко дверь открылась ему по лицу. - Ох, мне так жаль, - заговорил его Константин. Он был в накинутом наспех пальто, растрепанный, растерянный, с горящим в глазах только ему известным решением. Константин даже не посмотрел на Филю и собирался уже проскочить мимо, если бы Филя не впился ему в руку. - Что Вам нужно!? - искренне возмутился Константин. Негодованию Фили не было предела. - А ну стой, паршивец, - пошипел Филя, - Я вырядился в эти тряпки и тащился в таком виде по улице вовсе не для того, чтобы смотреть как ты от меня убегаешь. Не смей сбегать. Не смей, слышишь? Если у тебя были планы, их больше нет. Константин смотрел на него во все глаза, сначала с неверием, потом удивленно, смущенно и вдруг в его глазах расцвело веселье, что-то счастливое и ненормальное. - Это ты, - выдохнул он, - Ты... Ты... Ты... Я думал, ты не придешь больше! - Но вот он я, - сказал Филя как-то тяжело и печально. - Да, - согласился Константин, - Давай войдем. Давай? И они зашли внутрь, и Константин запер дверь на ключ, и Филя задернул шторы. Филя снял шляпку, вуаль, но оставил парик Офелии, нимбом окружавший его голову. Константин спикировал на стул большим вороном. Не сговариваясь, они вдруг встали и каждый сделал шаг навстречу другому. - Там, на полке, были разные книги, - начал Константин виновато, - Судебные процессы и сборники стихов, рассуждения врачей и философские трактаты, древний эпос и фривольные пьесы. Они связаны только темой. Тебе не повезло достать именно ту книгу. Но она там такая одна. Честное слово. Я уже выбросил ее. - Я не против, - возразил Филя, - Если тебе это нравиться. Что угодно. Я не против. И костюм нянюшки был тому подтверждением. - Мне не нравиться! - жарко возразил Константин, - Мне не нравиться. Мне нравишься ты. Филя улыбнулся довольно и снял парик. - Если бы ты открыл другую книгу, - продолжал Константин, - Из нее могла бы выпасть твоя фотография. Одна из тех, которые мы делаем в наши среды. Иногда мне хочется сделать глупость - разыскивать где ты живешь, следить за каждым твоим шагом, дарить пышные букеты цветов, предложить провести остаток жизни вместе, поцеловать на людях. В такие моменты я достаю твою фотографию, смотрю, смотрю, смотрю. И только так переживаю еще один день. "Ну и дурак", - хотел сказать Филя. "А какую именно фотографию?" - хотел узнать Филя. Вместо этого он спросил: - Ты говорил, у всех твоих книг одна тема. Какая? - Греческая любовь, - сказал Константин спокойно и серьезно, заглядывая своими невозможными синими глазами в самую душу, - Мне это было нужно в одно время... Нет, до сих пор нужно. Я собирал все книги, в которых об этом упоминалось. Хотя бы намеком. Филя представил своего Константина, печального, одинокого, растерянного. Наверное, он однажды проснулся с новым чувством. Наверное, он удивился. Наверное, испугался. Наверное, он молился об избавлении. Может быть, он хотел избавить мир от себя своими собственными руками. Что-то болезненно сжалось в груди у Фили. Ему было легче - с мамой, с театром, с вечным голодом и с уверенным, уже прошедшим через все сомнения Константином. - Разве те томики законов были об этом? - спросил Филя намеренно игриво. Константин похлопал глазами, не понимая выверенной в каждом слове шутки. Он был слишком искренним и прямолинейным, чтобы иметь хорошее чувство юмора. Но он быстро учился и поэтому, спустя тридцать секунд, неуверенно улыбнулся. - Ты ведь не помощник фотографа, не подмастерье, - сказал вдруг Филя, - Конечно, нет. - А ты не актер, - подхватил за ним Константин, - Я подозревал это после нашей первой встречи. Но как еще ты смог бы объяснить грим? Я думал, с этой игрой в фотографа и актера нам будет легче. Я имею в виду, это ведь не ложь, когда двое о ней знают? - Да нет, я актер, - возразил Филя, - Родился и вырос в театре. Моя мать была в молодости очень хорошенькой, играла главные роли, потом жила за счет богатого любовника, моего отца, он даже оплатил мое образование. Но пару лет назад он умер. Она уже который год запивает горе, а мне нужны были деньги или хотя бы еда. Это не худший способ их достать. - И ты... - пробормотал Константин, вылинявший лицом под цвет воротника. - Кхм... Часто доставал так деньги? - Нет, это был единственный раз, - заверил его Филя, - Я бы и не решился, возможно. Ничего, потом стало лучше. А тогда нам повезло встретиться. Они замолчали. Стало так тихо, что слышен был стук колес и копыт о брусчатку, громкие голоса и ругань с улицы. За соседней стеной часы пробили два часа дня. - Теперь ты, - попросил Филя хрипло, - Я актер, а ты не фотограф. Так? - Так.- ответил Константин, сглотнув, - Я правовед. Окончил лицей, потом университет, сейчас учусь при канцелярии. Эти среды - уловка, конечно, тут ты прав. Я совсем не фотограф. А ателье принадлежит мужу моей сестры. Было сложно научиться фотографии, но оно того стоило. И я действительно жил от среды до среды. В этом не было лжи. - Я верю, - кивнул Филя, - Я рад. Я тоже. Я так тебя... Так! - Я тоже.Тоже. Они говорили больше и искреннее, чем, возможно, за все время их знакомства. Филя нахмурился и Константин считал выражение с его лица, истолковал его по-своему и предложил: - Не хотите последнее фото на память, барышня? Филя вздрогнул, испугавшись слов "последнее", "память". - Мне кажется, между нами начинается что-то новое, - пояснил быстро Константин, - Не менее красивое, прекрасное, чувственное, но другое. И фотоателье в этом места не будет. - Так и быть, - согласился Филя вальяжно. Он натянул парик, расправил его, сел расслабленно, улыбаясь только для Константина, который скрылся за большим механизмом. Что-то щелкнуло, что-то двинулось. - Это будет моя любимая фотография. - сказал Константин нежно, выбираясь из-за фотоаппарата, - Ты такой красивый и счастливый прямо сейчас. У него самого щеки горели румянцем, глаза сияли обещанием чего-то и весь он до последней нитки пиджака светился изнутри. - Кто еще красивый, - сказал Филя как мог тихо, но Константин все равно услышал и, кажется, у него покраснел даже лоб.