Заветные картинки

Чтобы между ними не начиналось, но фотоателье из их жизни в самом деле ушло. Были кабаки, увеселительные сады, подъезды, темные переулки, чьи-то балконы, пустые крыши, приватные кабинки в ресторанах, бани, еще подъезды. Это было как катиться по наклонной - дальше, больше; все глубже погрязать в темноте и гудящей от смрада бездне. Филя был не против. Нет, а чего он хотел? Счастья в собственном скрипучем доме с кучей детишек? Тогда следовало бегать за Маней, скверной актрисой и продавщицей роз, а не рядится самому в манино платье. Все эти клоаки были единственно возможным и лучшим их досугом. Куда больше Филю расстраивало то, что Константин был странным. Он оставался очень нежным, вечно ласковым, уверенным в своем выборе и в своих чувствах. Но куда-то делось его здравомыслие, педантичность и нарочитая сила в каждом жесте. Иногда, когда Константин забывался, его взгляд становился как у больного лихорадкой. Филя тактично отворачивался в такие моменты. - Ты в порядке? - спрашивал он осторожно. - Ну конечно. Не порядок только у тебя на голове. Ох, твои волосы такие мягкие, так приятно их поправлять. - С тобой все нормально? - уточнял Филя. - И даже лучше того, когда я с тобой. Мир не имел бы смысла без тебя. - Как ты себя чувствуешь? - интересовался Филя в другой раз. - Так, что не смог бы рассказать об этом в приличным обществе! Пожалуйста, прикоснись ко мне. И Филя касался. В подъездах, банях, в приватных кабинках в ресторанах, на пустых крышах и чьих-то балконах, в темных переулках, еще в подъездах, в увеселительных садах и кабаках. Потом Константин уходил куда-то. Он словно мучил и истязал себя каждый день, когда они расставались. Константин возвращался как после пыток, усталый и хмурый, недовольный комочек, постепенно оттаивающий и расслабляющийся рядом с Филей. В нем поселилась страшная и грустная обреченность. Филя спрашивал совета у мамы трижды. Первый раз это касалось его первой роли на сцене, второй - присутствия на похоронах отца и третий раз был сегодня. - А ты не хочешь привести его в театр? - спросила мама, - Покажешь мне, похвастаешься. - К этому я еще не готов, - ответил Филя. Он бы предпочел, чтобы Константин не приходил в театр никогда. Театр был чудесным. Но сам Филя становился в нем каким-то странным, неловко-хрупким. Иногда ему казалось, что в этих стенах все немного сходят с ума, все они поголовно безумцы и, если приоткрыть черепушку там будут сломанные, ни на что негодные механизмы с вылетающими пружинами и винтиками. Чувство нереальности происходящего было таким острым, что Филя боялся даже думать о нем, чтобы не перестать верить в происходящее, чтобы правильно играть свою роль и дальше. Совершенное, неразбавленное безумие. Он невольно коснулся кулона с фотографией, которую они сделали в свой последний день в фотоателье, чтобы почувствовать самое реальное и самое дорогое. На фотографии была красивая дама, изящная фрау, сам Филя. Он удивлялся каждый раз, когда смотрел на изображение. Сам не свой. Совсем как... - Будто бы он борется со своими тенями и проигрывает, - заговорил Филя, - Но он очень сильный и смелый. Что может так разрушать? Ему скучно со мной? Нет, нам хорошо вместе. Знаешь, наши тела словно вылиты по одной форме и идеально подлажены одно к другому... - Милый, - сказала мама с нажимом. - Ты раньше рассказывал мне о своей личной жизни? Филя вздрогнул, покраснел и буркнул: - Нет. - Тогда пусть эта история и дальше проходит в тишине, - отрезала мама. - Ох, но ведь... - начал было Филя. Мать остановила его жестом. В этом платье, с этими серьгами она была похожа на цыганку и древнюю предсказательницу судьбы. - Почему ты решил, что я знаю, что тебе делать? - спросила мама, - Я понятия не имею. Если он несчастлив, сделай его счастливым. Если несчастлив ты, найди кого-нибудь еще. Можешь попробовать хитростью узнать, что происходит. - Совершенно невозможно, - возразил Филя, - Он слишком хитромудрый и сразу поймет любые интриги. - Хитромудрый? - спросила мама весело, - Может, просто хитромордый? Вот что, не трать себя на волнения и метания. Чтобы ты ни делал, делай лучшее на что ты способен. Она поцеловала его в макушку через свою резную вуаль, благословляя на что-то, наверное, на счастье. Филя посмотрел на маму доверчиво, но там была уже не мама, а Диана. - Мне нужно репетировать, - сказала она, ставя точку, и разговаривать с ней вне сценария теперь уже было невозможно. *** В голове Константина жили вежливые формы для разговора, он мог исполнить вальс с закрытыми глазами, а когда хотелось отвлечься и взглянуть на ситуацию с новой стороны, он начинал думать на французском. Все это больше не помогало. В этот раз ему нужен был какой-то другой, новый отточенный навык, который помог бы вытащить себя за волосы из болота хандры и сомнений. Сегодня они пили. Сначала чтобы в голове стало весело, потом друг за друга, наконец, за счастье. Помещение было маленьким и темным, зеркала не только не расширяли комнату, но и сужали ее еще сильнее, рождая в своих темных пятнах и изогнутых помутнениях образы мрачные и покойницкие. Музыканты играли то веселое, то пошлое, но больше бездарное. Кто-то пил, кто-то смеялся, кто-то танцевал (странно, с надрывом). Место пахло клопами, воришками и дурным вкусом. Константин не умел говорить о себе, а Филя не умел понимать без слов. Случайно, путаясь в словах, пытаясь рассказать о своем страхе, внутренней пустоте, одиночестве и растерянности (не упомянув ни одно их этих слов, не намекнув даже на них) Константин сам позвал Филю в этот кабак. Теперь Филя смотрел на него растерянно. Константин выглядел очень хрупким, надтреснутым, готовым рассыпаться в любой момент. Он был непривычным, к тому же лицо Константина стало длиннее, серее, печальнее. Из-за этого за него было страшно и грустно. Филя не приближался, осторожничал, замирал на полуфразах, стараясь не задеть, не разбить, сберечь самое важное и дорогое между ними. Константину же становилось только хуже от того, что Филя был странно холодным, не обнимался, не прижимался и даже не пожал при встречи руку. Получалось, что Константин весь вечер выталкивал из себя насильно слова, заменяя значительное пустым, и шли они, обмениваясь фразами о здоровье и погоде, потом разделись молча в гардеробной, сели молча, неловко заказав что-то такое же скверное, как и само это место. Они смотрели друг на друга потеряно, говоря вынужденно и невпопад. Можно было бы шутить двусмысленно, обниматься, хотя бы сесть ближе, одних взглядов могло бы хватить. Филя мог бы пить весело, танцевать долго, радоваться каждой неверной ноте, но Константин медленно, грустно, отстраненно сидел сам не свой. Что с ним было делать? - Может, сыграем? - предложил Филя. - Сыграем, - согласился Константин равнодушно, - Во что? - Давай угадывать характеры людей? - сказал Филя просто, - Вон та дама, например, точно вдовушка. Уверен, она отравила пятерых своих предыдущих мужей и теперь подыскивает шестого. - Знаешь, - сказал Константин, вдруг улыбаясь, - Это как в одном рассказе! - Не важно, - Филя сказал это легко, хотя немного смутился, - Что думаешь о том потрёпанном мальчишке? Константин вдруг как-то помрачнел. Он заговорил через несколько долгих мгновений: - Он вор-карманник. Очень бедный, одинокий, жалкий. Влачит свое существование, никому, в сущности, даже ему самому не нужное. Проживает один день за другим. Крадет ради еще одного бесполезного денька в этом мире. - У кого крадет сейчас? - спросил Филя. - У себя же, - ответил Константин, - У себя он крадет время, силы и желание жить. А у своего собутыльника он к концу попойки стащит часы. Но тот не заметит. У того горе, такое сильное, что бросаешься во все тяжкие, тыкаешься куда-то и все прибивает к разным берегам, но ты снова сбегаешь в бушующую стихию. И нет спокойствия ни в море, ни на берегу. Только и есть, что тоска. - Ох, но ведь он не один, - возразил Филя горячо, словно речь шла не о незнакомцах, а о них самих, - Есть тот, кто любит его и кого любит он. Вместе они справятся. Константин посмотрел на него удивленно, все понимая. - Ну конечно справятся, - согласился он, - Если кормчий - их любовь. И тогда они посмотрели друг на друга как-то по новому, со свежим чувством, поднявшимся вдруг из глубины. Константина подкинуло вперед и вверх, навстречу Филе. Тот тоже приподнялся на стуле, сверкая глазами, весь красный, с размазавшимся от пота углем вокруг глаз. Они не могли оторвать друг от друга взглядов. Певичка пела с надрывом: "благовонья, клятвы, поцелуи". И в Константине, и в Филе эхом отзывалось - "поцелуи, поцелуи, поцелуи". Губы горели, воздух шипел и пенился, как шампанское. Все рухнуло с треском и грохотом, взорвалось оглушительным хлопком. Звук, конечно, был только в голове Константина. В кабаке играла музыка, смеялись люди, цокали чьи-то каблучки. А раскрашенная девица с округлыми формами, в сваливающемся с грудей платье, в такт мелодии плюхнулась прямо на колени Фили. - Ох, Вы новенький? - заговорила она, очень пьяная, уверенная и счастливая, - Не скучайте, в самом дела! Разве можно скучать с таким лицом? Давайте танцевать, обниматься и потом согреемся теплом друг друга. Филя заторможенно, словно просыпаясь, глянул на нее удивленно. - Давайте, давайте танцевать, - повторила она. Филя нахмурился, вздрогнул, собирался то ли кивнуть, то ли возмутиться. Константин смотрел во все глаза, как она обнимает Филю, на ее руку на его плече, на щиколотки, обтянутые тонкими чулками, на цветок в волосах, на игривый взгляд. И он ненавидел ее, но еще больше он ненавидел себя за то, что не может также сидеть на коленях Фили, обнимать, прижиматься призывно. Было мерзко и пакостно. Константин не мог стерпеть, чтобы к его Филе прикасалась какая-то девица, пахнущая цветочной клумбой и выглядящая соответственно. - Продолжим игру? - спросил Константин скороговоркой, - Вот та девица распутна, ни на что не годиться, пустоголова, не талантлива. Она растворяет свои беды в алкоголе так часто, что он растворился в ее крови. Теперь он плещется между ее жилами, которые гниют от всех венерических заболеваний этого города. Девушка рассмеялась зачем-то. Потом затихла. Замерла, обдумывая сказанное. Она вдруг покраснела, потом побледнела, потом неопределенно махнула рукой и мелко задрожала. Филя вдруг сжал ее руку. Константин от этого тоже задрожал, от злости. Он больше не мог остановится: - А тот, у кого она сидит на коленях, - беспечный, глупый мальчика, который даже не видит дальше своего носа. Константин встал, вытащил деньги, положил их на стол, резко развернулся. - Ревнивый дурак, - донеслось ему в спину. Но он не обернулся. Перед глазами распускались цветные круги, в ушах была вата, глаза кололо и щипало. Он вышел на улицу, забыв про пальто, прошел несколько шагов до поворота. Здесь ноги как подкосило. Он сел на корточки, уткнулся носом в колени и задышал часто-часто холодным ночным воздухом. Тепло мазнуло его по макушке. "Слава Богу," - подумал Константин, - "Либо я сошел с ума, либо он пошел за мной." И действительно, тяжесть опустилась на его плечи вместе с пальто. - Пойдем к тебе? - предложил Филя. - Да, - сказал Константин тихо. Он боялся, что не сможет никуда пойти, ведь в голове была пустота, а в теле слабость. Но за Филей Константин собирался хоть ползти, хоть карабкаться, хоть прыгать на одной ноге. К счастью достаточно было только передвигать ногами, опираясь о чужое плечо. Ночь была мистической, таинственной, свежей. Луна светила ярко как фонарь, отражаясь яркими искорками от мокрой брусчатки. И никого вокруг. Никого. - Дурак, - шептал Филя на грани слышимости, - Дурачок. Ну что ты творишь? Ну зачем ты так? Что же я могу сделать? Могу ли я? Что мне делать? - Прости, - сказал Константин. - Не извиняйся, - попросил Филя, - Только скажи мне, прошу, скажи мне, что же с тобой происходит? Чем я могу помочь? - Я не знаю, - ответил Константин, - Если бы я знал. И дальше они пошли в тишине. Только обувь о камень и шорох одежды. Потом стук в дверь, недовольный дворник, его ворчание, ключ в замке, хлопок двери, шаги на лестнице. Когда они вошли, Филя прислонил Константина к двери и ушел куда-то. Константин съехал вниз, лег-упал на пол, перевернулся и уставился в потолок. Он слышал, как Филя разводит огонь, как зажигает свет, как что-то двигает, достает, возиться с чаем. Уютно и по-домашнему. Константин улыбнулся. Он лежал, раскинув руки в стороны, касаясь пальцами пола, пальто задралось до живота, пустота в голове спустилась до сердца, окутав его вязкой отчужденностью. Было приятно от шебуршащего рядом Фили, странно от алкоголя, гадко из-за работы. И все это как-то слилось в единое чувство, единый порыв, общее усилие - Константин сел и открыл глаза. Филя стоял напротив и пристально смотрел, даже пялился. В этом тоже было что-то семейное. Константину хотелось забыться в сне и чтобы снился ему Филя. Но грезы и сны не могли ему помочь, как и теплый чай, как и Филя. Что-то темное внутри ворочалось, скрипело, что-то холодное и злое. Улыбка стала болезненной. Филя посмотрел на его растрепанные волосы, раскрытый ворот пальто, болезненную гримассу. Он медленно, осторожно сел на корточки рядом с Константином. Качнись он немного вперед и коснулся бы носом его плеча. Константин не шевелился. Филя вздохнул, осторожно погладил его по волосам, провел пальцами по щекам и ресницам, сжал подбородок. Дыхание Константина грело ладони. - Что такое? - спросил Филя нежно. Он перевел ладонь на шею и почувствовал как Константин сглатывает. Филя ждал, смотрел выжидающе, готовил все нежные ответы, на которые только у него хватило бы ума и любви, но Константин продолжал молчать. Филя снова вздохнул и убрал руку. Его немного трясло, и Филя не хотел дать это почувствовать. Константин потянулся вслед за рукой, потом дернулся резко назад. Ему хотелось сесть за стол, написать о себе что-нибудь грустное и честное, может, нарисовать какой-нибудь не слишком удачный набросок, потом почитать в сотый раз добрую старую книгу со светлыми мудрыми мыслями, наконец, выпить чай самому с собой и заснуть уверенно и твердо, покончив со всеми сомнениями, разобравшись со смутой. Это был одинокий путь, на который его направляла глупое желание замкнуться, спрятаться, скрыться. Но Филя настиг его своим осторожным участием, взволнованным взглядом, нежным прикосновением. Константин сдался легко и без сожалений, он рухнул вниз, падая головой на колени Фили и тут же обнимая его крепко за пояс. Тот ахнул от неожиданности, но немедленно вцепился в плечи, спину, прижимая к себе, словно удерживая над пропастью. Он зря боялся, пропасти больше не было, а яд быстро вытекал из груди вместе со словами: - Я говорил, что работаю в канцелярии. Это канцелярия при дворе. И не просто, а в подчинении лично Ее Высочеству. Я учусь при ней, иногда доставляю посылки и письма, иногда меня отправляют куда-то с деловыми поездками, но роль у меня самая низкая, хотя бы и с возможностями карьерного роста. Мачеха всегда умела выбирать полезных друзей и пользоваться связями. О такой работе можно только мечтать. И теперь друг мачехи, благодаря которому я там работаю, предложил сделку, от которой невозможно отказаться... По его мнению. Я женюсь на его дочке и немедленно получаю повышение. В моем возрасте - такое высокое место. Вот о таком даже и не мечтают. Он говорил сбиваясь, путая слова, запинаясь, как-то отчаянно, будто плача. Филя слушал сначала удивляясь тому, как много Константин умел рассказывать не говоря ничего конкретного, но потом, потом, на слове "женюсь" Филя окаменел. Он все понимал, он был умным и сознательным достаточно, чтобы не расставаться со скандалом, но ему бы не хватило сил улыбнуться и пожелать Константину счастья. Поэтому Филя сидел неподвижно, забывая дышать, вцепившись в пальто Константина как утопающий в спасительный плот. А Константин продолжал свою исповедь: - Отец мечтает о внуках, сестра обещала поговорить с мачехой о наследстве и моем официальном возвращении в семью, если я женюсь, а тот "друг" добавил еще, что без семьи я не благонадежен, не солиден и не могу даже в дальнейшем рассчитывать на свое нынешнее место. А дочка его и вовсе... Она носит ребенка под грудью. Филя умолял себя не затыкать уши в детском защитном жесте. - Но знаешь что самое скверное? - спросил Константин, вдруг поднимая голову. Взгляд его был совершенно безумный и очень отчаянный. Филя спросил одними губами: - Что? Он понял, что плачет. Тихо, беззвучно плачет и не может ни остановится, ни отвести взгляд. - Я собираюсь пустить по ветру место, о котором можно только мечтать; возможное наследство; планы семьи и друзей; будущее этой девицы, - сказал Константин с шальной улыбкой, - К черту их всех. Просто к черту. Не знаю, что будет, наверное, ничего хорошего. Наверное, я болван, каких поискать. Но я так люблю тебя. И не могу, и не хочу от этого отказываться. - Разве обязательно отказываться? - спросил Филя хрипло, не своим голосом, - Можно и совмещать. Я бы понял. Такое бывает. - И так тоже не могу, - возразил Константин упрямо, - Не хочу всего этого, не хочу. Он спрятал голову на животе у Фили, подбородком утыкаясь в пах (Филя бы отвлекся на это, но из-за болезненного волнения он не чувствовал своего тела и своих мыслей). Они сидели так долго, долго, пока комната не разогрелась достаточно, чтобы Константин потянулся снимать пальто и тогда Филя отмер наконец. Он вновь ощутил твердый пол, колючую рубашку, теплый воздух и тесное, жаркое объятие. Филя потянул Константина вверх, еще ближе, еще сильнее и значительнее. Он гладил его по спине, рукам, голове, беспорядочно и хаотично, словно пытался отыскать что-то на его теле, нащупать ответ. И Константин выгибался под его руками, жался теснее, - отвечал. - Это не важно, это пустое, они все, каждый, вместе и по отдельности, тебя не стоят, - убалтывал его Филя просто для того, чтобы Константин жмурился и вздрагивал от шепота на ухо, - Все разрешится, ты со всем справишься, а я буду рядом и ни за что тебя не оставлю. Боль тебя не тронет. А горе мы вытерпим вместе. Константин всхлипнул, Филя задохнулся собственными словами, задрожал крупно. Он потянул с Константина жилет, тот уже избавлялся от его рубашки и они завозились, часто дыша, голодные и жадные друг до друга. Филя оказался проворнее: он избавил Константина от рубашки, оттолкнул его жилет к печке, стащил ремень, расстегнул брюки и завозился с бельем, запустил руку внутрь то сжимая, то гладя, то потирая. Константин млел, он уткнулся лбом в плечо Филе и только и мог, что дрожать и кусать губы. Он замер, зажмурился, перед глазами мелькнули на долю секунды особенно ярко фейерверки сосудов. Удовольствие вспышкой скрутило тело, растекаясь лениво до кончиков пальцев, выходя вместе с выдохом. Константин обмяк от ласк, от алкоголя, от пьянящих чувств и слов. Он оторвался нехотя от Фили, посмотрел на его сжатые губы, сияющие глаза, румянец на скулах, растрепанные волосы, испарину на лбу и замер, завороженный его видом. Казалось, сквозь кожу Фили пробивается вечный свет. Он выглядел маленьким воробушком, но Константин не обматывался его видом, ведь он знал, какую большую силу имеет Филя над ним, Константином. И не потешную силу, которую кавалеры сами вручают дамам в игре-ухаживании, а настоящую, всеобъемлющую власть, с которой самодержцы карают и милуют. - Выходи за меня, - предложил вдруг Константин, еще не совсем в себе. Филя посмотрел на него удивленно, а потом вдруг рассмеялся громко и заразительно. Успокоившись, он ответил: - Я выйду. Только не за тебя, а покурить. И он действительно вышел шатающейся походкой в соседнюю комнату. Только не покурить, а подрочить. *** Все разрешилось само собой. Девица сбежала в Ригу с каким-то офицером, мачеха неожиданно пригласила Константина "с другом" погостить у них летом, работы было ровно столько, чтобы не вспоминать о ней больше необходимого, а Филя был славным, чудесным, любимым. Их жизнь текла вяло-славно, замирая иногда только для того, чтобы стать еще слаще и счастливее. Не то чтобы беды совсем ушли из их жизни, но надвигающаяся катастрофа скользнула по ним тенью и откатилась с грохотом в другую сторону. Было уютно лежать на мягком ковре и разбросанных подушках, сквозь щель в шторах смотреть на белые ночи, на пустые светлые улицы и чувствовать спиной чужое тепло. Константин искренне сочувствовал самому себе месячной давности, разбитому и подавленному. Филя завозился под боком. Константин быстро развернулся, сказал: - Вставай! Уже пора. И коротко чмокнул его в губы. Филя улыбнулся, не открывая глаз. Он был сонным, страшно симпатичным, уютным и родным. - Как будто я кого-то обманул, - сказал Константин. - М? - спросил Филя. - Мне так повезло, что все это напоминает какой-то трюк, ловкое мошенничество, - поделился Константин. - Между нами-то? - спросил Филя лениво. Константин кивнул, понимая, однако, что Филя этого не увидит. Он боялся сказать не то, не так и разрушить хрупкую гармонию момента. - Самое настоящее мошенничество, - согласился Филя, - Но только оно и имеет значение. Константин посмотрел на него удивленно, словно впервые. В туманном утреннем свете Филя смотрелся бледным, замершим в вечности, идеальным в каждой черточке как выцветшая греческая статуя. Константин не мог оторвать взгляд. Потом он понял, что Филя засопел спокойно и ровно, снова соскользнул в сон. - Не смей засыпать! - возмутился Константин, - Тебе нужно было вставать полчаса назад! У тебя представление сегодня! Не спи, слышишь!? Но Филя повернулся на бок, натянул одеяло на ухо, отмахнулся лениво и неохотно. Зато потом настало время Константина лежать вальяжно и праздно пока Филя бегал по комнате, отыскивая ботинки и какие-то бумаги. Константин жмурился довольно под эти шорохи и беспокойную возню, радуясь тайно, что Филя существует и существует не где-нибудь, а всего лишь в 5 метрах от него самого, что он может шуметь, спотыкаться, бегать туда-сюда, опаздывать, а потом уходить только для того, чтобы вскоре вернуться. - Я могу прийти и посмотреть на твое выступление? - спросил Константин, садясь на кровати. Филя глянул на него задумчиво и ответил: - Нет. Пока еще нет. А вот на следующей неделе - другое дело. Я тебя ни за что не прощу, если ты не придешь. Я познакомлю тебя с мамой. - Хорошо, - согласился Константин с улыбкой. Какой-то новый барьер, который он сам себе не мог объяснить, рассыпался между ними. - Увидимся, - шепнул Филя в прощальном поцелуе. Уже в дверях он вдруг обернулся и спросил неожиданно: - Но послушай, ты пишешь стихи? Писал когда-нибудь? Константин очень смутился. - Да, - признался он как в страшном грехе, - Но они очень глупые и дилетантские. Хотя кое-что посвящено и тебе. Но я скверный поэт. Филя нахмурился недовольно, что плохо сочеталось с его счастливой улыбкой. - Мамочка меня убьет, - сказал он, - Ты все-таки поэт.