Истории Серых Гаваней

Шел дождь. По правде сказать, дожди шли всю последнюю неделю — изредка прерываясь, чтобы дать солнцу хоть немного просушить штукатурку, которая того и гляди грозилась отвалиться. Г-н Б. неодобрительно кряхтел — все его сочленения ныли, заставляя без того немолодого, но все еще уважаемого члена общества чувствовать себя еще старше, чем он на самом деле был. С некоторых пор г-н Б. всегда отличался угрюмостью и ворчливостью, но эта бесконечная сырость Серых Гаваней, казалось, окончательно его доконала. В юности, когда усталость еще не смела брать над ним верх, он частенько с непониманием относился к старшим, до бесконечности нывшим о пробирающей до костей влаге болотных испарений, от которой все вокруг словно бы гнило изнутри. — Какая чушь, — рассуждал тогда еще юный г-н Б. — Чего только не выдумают, чтобы оправдать унылое выражение на лице. Дядя иногда журил его за такие мысли — он жил далеко-далеко, в одной из засушливых жарких стран на другом континенте, название которой г-н Б. постоянно забывал, но неизменно присылал племяннику весточки. На самом деле, г-н Б. даже не знал, взаправду ли он приходился ему дядей, или посыльный сделал их родственниками по ошибке. Но так ли это было важно, если в конечном счете каждый из них получил именно то, чего так жаждал — мудрого наставника и пытливого ученика, которому можно было бы передать накопленные знания и наблюдения за миром? Дождь полил сильнее, растравливая дурноту, которую г-н Б., как и многие до него, достигнув определенного возраста, в конечном счете стал списывать на гнилое нутро, что однажды вырвется наружу, обрекая его рассыпаться в прах. Уныние. Угрюмость и уныние были отличительными чертами жителей Серых Гаваней, по мнению г-на Б. Кроме, разве что, мальчишек — неугомонных, еще не осознавших всю тяжесть собственного существования. Все дело было в погоде. В чем же еще? Слушая шум дождя, г-н Б. снова и снова вспоминал о своем старом дядюшке, который, должно быть, уже давно был списан по непригодности. — Никогда не стоит унывать, — говорил он, наверняка щурясь на заходящее солнце. — Жизнь иссушила меня, источила ветрами, истончила мои кости, напитала усталостью, но я боролся, мой мальчик, я боролся с ней изо всех сил, не давая никому лишить меня присутствия духа! Я был боец! Настоящий боец, мой мальчик! Еще юный тогда г-н Б. мечтал походить на него изо всех сил — при всех их мелких разногласиях, дядя всегда был для него примером. — Посмотрел бы ты на меня сейчас, дядюшка, — вздохнул г-н Б. — Столь же унылый, как те, над кем я не уставал смеяться, столь же отживший свой век, сдавшийся без борьбы, напитавшийся серой хмарью этого места до основания. Гнилой изнутри. Совсем не как ты, дядя, совсем не как ты. Отбарабанив по асфальту последние несколько тактов, дождь, наконец, затих, повиснув в воздухе множеством мельчайших капель. — Все дело в погоде, — ворчливо прокряхтел г-н Б. — Все дело в погоде, дядя. В ней одной. Снова вздохнув, он посмотрел на хмурое небо, которое все настойчивее прорезали несмелые лучи солнца, которому никак было не дотянуться до него и его старых костей. — Я боролся до самого конца, мой мальчик, — снова зазвучал у него в ушах голос дяди, — до развороченных сочленений, до последнего куска штукатурки, до ссохшейся и облупившейся краски. До статуса "непригоден к восстановлению". Потому что жизнь стоит того, чтобы за нее бороться. Мальчишка из-за угла выскочил на залитый водой тротуар, держа в руках вертушку, периодически заходившуюся шелестом под порывами ветра. Услышав негромкий стук — какой, бывало, издают падающие камешки или обваливающаяся штукатурка — он повернулся на звук. Один из старых балконов его дома совсем разваливался на части — прогнивший до запрятанных глубоко в бетон железных прутьев, он был уже совершенно ни на что не годен. Мальчишка из-за угла пожал плечами, улыбнулся лучам солнца, освещавшим крыши, и, смеясь и размахивая своей вертушкой, побежал дальше.