Огонь внутри

The moon is full and through the mist I hear your voice I feel your kiss The line grows thin between whatʼs wrong and right

Сехуну приходится выдержать долгий и неприятный разговор с Чунмёном, упорно не желающим верить в историю о раковине. В конце концов отпираться надоедает, и он внаглую, открытым текстом заявляет, что ничего не скажет. Чунмён расстроенно отбирает пакет со льдом у Сехуна и прикладывает его к собственному лбу. Он выглядит как человек, из-под ног которого ушла земля. Впрочем, позже Чунмён хладнокровно и очень убедительно свидетельствует перед срочно собранным консилиумом стаффа, что своими глазами видел, как Сехун неудачно поскользнулся. Когда они возвращаются в отель, Сехун пытается поблагодарить его, но тот только устало пожимает плечами и говорит, что из него вышел плохой лидер. Сехун ничего не ел с утра, но после сегодняшних событий аппетит у него отсутствует как класс. Чунмён пытается соблазнить его заказанной в номер корейской едой. Сехун вяло отмазывается, что ему больно жевать. Тогда Чунмён делает коварный ход конем и распаковывает запасы полезных витаминных напитков, которые всегда возит с собой в багаже. Отказаться и от них у Сехуна не хватает совести. Как бы между прочим Чунмён предлагает отправиться в больницу, провериться на сотрясение. Их штатный медик уже сказала, что всё в порядке, но у Чунмёна находится убийственное возражение: типа, Сехун периодически начинает так глупо улыбаться, что приходится опасаться за сохранность его мозга. Сехун мог бы рассказать ему о произошедшем, хотя бы ради удовольствия полюбоваться на его шокированное лицо. Только одними проповедями о морали дело не закончится. Чунмён-хён хороший и любит Сехуна, но он слишком болезненно относится к потенциальным источникам неприятностей для группы. А драка между участниками однозначно находится в самом топе его личного списка. Рано или поздно Чунмён докопается до правды. Остается надеяться, что к тому времени их с Чанёлем поведение докажет, что беспокоиться не о чем. Сехуну хотелось бы быть уверенным в этом самому, но пока всё происходит слишком быстро… Кажется, на его губы снова вплыла образцово-дебильная улыбка. Скрестивший руки на груди Чунмён мерит его хмурым взглядом. — Я устал, хён, — говорит Сехун, отворачиваясь. Ложится на кровать и утыкается в телефон. Последний раз Чанёль был в сети минуту назад. Чтоб его. «…» «???» — ответ приходит практически сразу. «Почему не пишешь?» «А ты?» «Я разговаривал с руководством. Всё ок» Чанёль присылает облегченно отдувающийся смайлик и «Как себя чувствуешь?». «Так себе» Плачущий смайлик. Потом ещё один, и ещё, и ещё… Смеяться тоже больно, но Сехун все равно трясется от еле сдерживаемого хохота, пока Чанёль усердно заливает его виртуальными потоками слез. «Я понял, понял. Хватит», — наконец пишет он. «Что планируешь сегодня делать?» От сегодня осталось буквально несколько минут, но Сехун удерживается от сомнительных шуток. Переворачивается на живот, косится на Чунмёна, уютно расположившегося рядом, на второй половине кровати. Тот читает книжку в мягком переплете, вдумчиво грызя карандаш. Сехун привык к соседству с Чунмёном, но лучше бы они в этот раз опять взяли отдельные номера. «Лидер бдит. Я хотел пойти в спортзал, отвлечься, а он сказал, что после травмы нельзя напрягаться, и закрыл дверь своей мускулистой грудью» «Понятно» Смайликов или стикеров вслед за этим сообщением Чанёля так и не приходит. Сехун откладывает телефон. Нужно глянуть фанкамы с концерта, оценить собственное исполнение партий Чонина, но он знает, что не удержится и перейдет к объятию, ставшему непредсказуемой первой искрой всех сегодняшних событий, к объятию, которое ему хочется больше никогда не видеть. Этот Бэкхён… Сехун ещё и должен быть ему благодарен? Сехун кусает губу. Снова тянется к телефону. «Бэкхён-хён-хён-хён. Ты ведь сегодня специально?» В отличие от Чанёля Бэкхён этой ночью явно не скучает. Сехун успевает почти до дна выхлебать банку самого эффективного оздоровительного напитка Чунмёна (освежающий лимонный вкус! несравненно укрепляет иммунитет!), когда ответ наконец приходит. «Делать мне нечего» Пффф. Бэкхён, как обычно, считает себя самым умным. Но Сехун умеет ждать. Через несколько минут Бэкхён снова пишет: «Но получилось же?» Танцующий смайлик высовывает розовый язычок — тревожным напоминанием, как дразняще умеет облизываться Бэкхён. Сехун беззвучно ругается одними губами, зачем-то щупает распухшую щеку. «Ну ты вообще» «Да вы запарили, тормоза. Серьезно» Сехун отправляет раздувшийся от злости, побагровевший стикер. Потом катающийся с боку на бок от смеха. Потом снова злобный. «И тебя туда же. Не надейся, что я прекращу тебя кусать. Очень уж вкусно ты пахнешь, макнэ» «Всего не съешь. Ротик у тебя маленький, хён. Как и всё остальное» Бэкхён опять присылает дразнящийся смайлик, но Сехуну разговор надоел. Переложив подушку повыше, он устало опускает на нее голову. Прикладывает к виску почти опустевшую, но еще приятно прохладную банку с напитком. Стоит только закрыть глаза — и произошедшее начинает прокручиваться в мозгу эмоционально зашкаливающими вспышками. Руки Чанёля, так привычно лежащие на чужой спине. Быстрое движение языка Бэкхёна — слева направо, на губах остается влажный, блестящий след. Сощуренные, болезненно отчаянные глаза Чанёля. Его стон, его кожа, его дыхание… Сехун трется здоровой щекой о подушку, пряча непрошеную улыбку. Как что-то неправильное может быть настолько приятным? Когда-нибудь он обязательно женится, заведет детей, в другой жизни, которую он пока и не может себе представить. Но сейчас… самоуважение, мораль, даже карьера, даже любовь родителей… Сехуну кажется, что он готов пожертвовать слишком многим ради пугающе сильного стремления чувствовать Чанёля кожей. Но если Чанёль действительно хочет того же… то лучше сделать что-то неправильное, чем потом всю жизнь жалеть о том, что не сделал. Ему по горло хватило и последнего месяца. Хотя… все сомнения и терзания, которые принесла в его жизнь эта долгая холодная зима, всё же стали только обострением застарелой боли. Сехун слишком хорошо помнит тот преддебютный год, когда Бён Бэкхён впервые переступил порог агентства. В то время они сутками подряд, как проклятые, пахали в тренировочных залах и студиях. Путь к известности был открыт, но каждый шаг по нему требовал мучительного самопреодоления. По сравнению с этим годы трейни были детской игрой. Тогда Сехун мог даже позволить себе беспечно притворяться, что на карьере айдола свет клином не сошелся и его устроит и пожизненное бытие уличным продавцом токпокки. Чжэвон-хён, отвечавший за хореографию их дебютных песен, однажды с печалью заметил, что Чанёль просто не создан для танцев, и в итоге Сехун начал оставаться с Чанёлем по вечерам после общих занятий, помогая ему отрабатывать движения. Мысль о том, что его хёна могут в последний момент выкинуть из группы, была слишком… тревожной. Тем более что подобное уже происходило раньше, и Сехун каждый раз переживал даже за тех, кого он раньше и на дух не переносил. Недавно вошедшему в состав Бэкхёну тоже нужно было заниматься дополнительно, так что долгие ночи работы они чаще всего делили на троих. Но Бэкхёну хореография давалась удивительно легко. Сехун ненавидел невольное уважение, даже восхищение, иногда мелькавшее в глазах Чанёля. Ему подобных взглядов не доставалось. Впрочем, в пробежавшей между ними тогда холодной тени не было вины Бэкхёна. Он просто был самим собой — ярким, резким, шумным, знающим себе цену, принимающим внимание окружающих как должное. А вот Сехун… да, он сознательно отдалился от Чанёля. Пытаясь доказать себе что-то. Пытаясь добиться от Чанёля чего-то. Ладно уж, чего-то… Чтобы всё стало как раньше, до Бэкхёна. Чтобы всё было так, как хочет Сехун. Или никак. И вот круг замкнулся. Все его попытки найти замену первой, наивной, настоящей дружбе потерпели крах. Может быть, это судьба, что Сехун обреченно, как привязанный, возвращается к тому, кто смог когда-то так сильно уязвить его детскую гордость, даже не догадываясь об этом. А ведь Сехун обещал себе, что Чанёль больше никогда не сможет причинить ему боль. Но тот был прав — забыть произошедшее между ними не так-то просто. Попросту невозможно. Сехун ловит себя на том, что снова улыбается. Слишком широко. Тупая боль в челюсти отдается в висок ломотой. Все страхи когда-нибудь потерять Чанёля бледнеют по сравнению с возможностью иметь его сейчас. Пусть не навсегда, но, может быть, долго. Очень долго. Как можно дольше. Кто знает, жизнь — странная штука. Он даже завтра может не проснуться, что загадывать на более отдаленное будущее… Завтра… Вкус лимона во рту вдруг начинает отдавать чем-то металлическим. Сехун большим глотком допивает напиток. Сминает банку в руке. Слишком много бессмысленных мыслей. И есть только один способ их изгнать. Сехун садится на кровати. Голова кружится, перед глазами темнеет, но он задерживает дыхание и с внешним безразличием пережидает момент слабости. Небрежно сообщает: — Пойду, поболтаю с Чанёлем-хёном. Я ненадолго, где-то на час. Чунмён снимает очки и потирает покрасневшую переносицу пальцем. Вздыхает: — Перестань так смотреть, а то проделаешь во мне дыру. Я не могу запретить тебе выходить из номера. Только… постарайся больше не падать. На что-то, кого-то… Просто будь осторожен. Пожалуйста. Серьезно, Сехунни, у нас и так сейчас двое травмированных. Тебя заменять будет некому. Сегодняшний бешеный адреналин начисто вынес из приоритетов Сехуна всю ответственность перед группой. Ему вдруг становится очень стыдно. Лежащий на плечах долг начинает гнуть к земле. — Я не буду, хён. Извини меня. Я больше не буду тебя огорчать. «По крайней мере, постараюсь, чтобы ты об этом не узнал», — мысленно добавляет он под испытующим, скорбным взглядом Чунмёна.

***

Пока Сехун преодолевает десяток метров коридора до нужного номера, он то и дело оглядывается через плечо. Он имеет полное право прийти в гости к своему одногруппнику и другу, даже в такое время, но… Сехун подвисает у двери Чанёля, вдруг сообразив, что не знает, остался ли тот в отеле или отправился куда-нибудь на поиски приключений. Потом, передернув плечами, нажимает на звонок. Он ничего не теряет. Но Чанёль на месте. Он открывает дверь и сходу выпаливает: — Я знал, что ты придешь. На нем белый гостиничный халат, мокрые волосы взъерошены. Сехун тут же вспоминает, что сам забыл принять душ после концерта. От широкой, неловкой улыбки Чанёля на сердце теплеет. Просочившись мимо него в дверь, Сехун картинно зажмуривается и противным голосом пищит: — Дорогой! Дорогой, ты здесь? — Да, я здесь! — Чанёль тут же подхватывает игру. — Прямо перед тобой! Оппа-а! Сехун протягивает руки, наугад нащупывает уши Чанёля и с нескрываемым удовольствием за них тянет. — О! Теперь узнаю! Чанёль смеется, стучит его по плечу. Сехун мгновенно прекращает придуриваться и открывает глаза. Сбрасывает тапочки, босиком проходит внутрь номера. Верхний свет приглушен. Включенный телевизор работает без звука, одна цветастая, бессмысленная реклама сменяется другой. На кровати открытый ноутбук. Похоже, Чанёль опять сочиняет музыку. — Чунмён-хён заснул? — интересуется Чанёль из-за плеча неуверенно остановившегося посреди комнаты Сехуна. — Неа. Я сказал, что пойду к тебе, и он не стал возражать. — Ты… ненадолго? — Примерно на час. — Эээ… — похоже, Чанёль переминается с ноги на ногу за его спиной. — Чем займемся? — Не знаю. А чем ты хочешь? От внезапного ощущения близости Сехун напрягается, но Чанёль всего лишь утыкается носом в его затылок. Горячее дыхание щекочет шею Сехуна, и ему становится одновременно смешно и неловко. — Что, от меня воняет? — с подозрением спрашивает он. — Если честно… я всегда подкалывал тебя просто потому что мне очень нравится, как ты пахнешь, — от низкого голоса совсем рядом с ухом на спину накатывает вал мурашек. Чанёль глубже зарывается носом в его волосы. Касается губами шеи, и Сехун вздрагивает. Чанёль тут же отстраняется. — Извини, я… — Забей, — обрывает его Сехун, резко и смущенно. Прикусывает губу, пытаясь утихомирить заколотившееся сердце. У него разнесло щеку, как у разожранного хомяка с больным зубом, в зачет к общей привлекательности это не идет, а ещё они оба сильно устали после сложного концерта, и завтра предстоит еще один, перед которым лучше бы отдохнуть… да блин, в конце концов он пришел к Чанёлю не за удовлетворением съехавших с катушек гормонов. В первую очередь они остаются друзьями, и сейчас дружеская поддержка нужна Сехуну как никогда в жизни. Но Чанёль слишком близко, и внутри Сехуна начинает разгораться жадное, взбудораженное любопытство. Чанёль обходит его и садится на кровать. Через пару секунд Сехун пристраивается рядом, на самом краешке. В глазах старшего болотными огнями пляшут яркие блики телевизора. Он осторожно дотрагивается до пластыря на лице Сехуна. — Блин, так сильно распухло. Завтра будет заметно, да? А голова у тебя не болит? Сехун пожимает плечами. — Нуна сказала, что к концерту практически пройдет. Вот синяк будет очень паршивым, но на меня пообещали истратить тонны bb-крема, консилеров и так далее, и тому подобное. Нет, не болит. Чанёль виновато вздыхает и начинает отклеивать пластырь. Сехун недовольно морщится, но не возражает. Пусть полюбуется на дело рук своих. Чанёль бережно очерчивает кончиками пальцев контуры опухлости и разросшегося на ночь глядя кровоподтека. Потом внезапно наклоняется к Сехуну и быстрым, точным движением языка облизывает больное место. — Фу-у, хён! Ты что творишь? Чанёль кривится, высовывает язык. — Ну и гадостью намазали… Жертвую собой ради тебя, что тут непонятного? Ты не в курсе, что слюна обладает лечебными свойствами? — Это только у собак! Убери от меня свой слюнявый язык! — Сехун со смехом отталкивает его голову от себя, но Чанёль умудряется добраться до всей щеки целиком. Впрочем, в завязавшейся шуточной борьбе он слишком осторожничает, и Сехун без всякого стеснения этим пользуется. Схватив Чанёля за подбородок, он разворачивает его голову поудобней и с наслаждением вылизывает лицо. Чанёль, смеясь, вырывается. Игриво бодаясь, трется башкой о Сехуна, как самый настоящий огромный щенок, нахально вытирает мокрое лицо его футболкой. От его волос пахнет цитрусовым шампунем и еще чем-то очень сладким. Сехун мстительно дергает на себя халат Чанёля, и тот распахивается еще больше. Он тут же забывает, что всего лишь хотел обтереть им обслюнявленную щеку. Взгляд скатывается ниже, по гладкой коже груди к небрежно завязанному поясу, еле удерживающему полы халата на месте. Похоже, под ним у Чанёля ничего нет, и эта мысль буквально электризует Сехуна. Под его пристальным взглядом Чанёль сглатывает, ерзает на месте. — Я… Свободной рукой Сехун касается его колена. Чертит ногтями линию вверх по бедру. Выходит просто и естественно, словно он занимался этим всю жизнь. Когда его ладонь накрывает пах Чанёля, тот дергается всем телом: — Сехун… ты… Сквозь тонкую хлопчатобумажную ткань Сехун чувствует, как твердеет член в его руке. Чанёль глубоко, с шумом втягивает воздух и, похоже, забывает выдохнуть. Сехун медленно оглаживает головку большим пальцем, смотря в широко распахнутые глаза Чанёля. Его нижняя губа неверяще дрожит, пальцы судорожно, безостановочно комкают одеяло. Сехун для пробы двигает рукой вниз-вверх, так же, как сделал бы это себе, и Чанёль наконец выдыхает, протяжно, долго, через зубы. Потом вдруг сощуривает глаза: — А если я? Его рука уже между ног Сехуна, и происходящее так хорошо, что мышцы живота сводит тягучим и сладким как карамель спазмом, а из головы мигом вылетают все собственные намерения. Дурманящий круговорот ощущений лишает равновесия. Чанёль еле успевает выдернуть из-под Сехуна ноутбук, когда тот бессильно падает спиной на кровать, окончательно сдавшись её притяжению. Чанёль нагибается над ним, быстрым движением расстегивает ширинку. Легко покусывает через трусы его уже полностью возбужденный член, и Сехун стонет в полный голос, дергаясь от неожиданности. — Тише, Сехунни, — хрипло шепчет Чанёль. Предостерегающим жестом кладет пальцы на губы Сехуна, но тот ловит их ртом, облизывает, кусает, обсасывает, пытаясь без слов передать Чанёлю просьбу продолжать. Чанёль сдвигает трусы, оборачивает пальцы вокруг основания члена. Он не торопится. Сехун протестующе мычит в закрывающую рот ладонь, и ему тут же становится стыдно за свое очевидное и такое беспомощное выпрашивание ласки. Он открывает глаза и встречается с обжигающе темным, прямым взглядом. Сехун инстинктивно приподнимает бедра навстречу полуоткрытому рту, выгибаясь всем телом, и в ответ Чанёль поддразнивающими, легкими касаниями языка обводит головку по кругу, заставляя подавиться вдохом. Светлые волосы Чанёля влажные и прохладные. Пальцы Сехуна, как и его мысли, безнадежно путаются в них, когда он силой пригибает голову Чанёля, насаживая его рот на себя. Он мог бы кончить от одного этого зрелища. Горло Чанёля напрягается, губы тесно обхватывают член Сехуна, ловкий, ласкающий язык проходится по всей длине, когда он медленно поднимается обратно — и снова вбирает его в свой жаркий рот, почти целиком… А потом Чанёль перестает играть. Чанёль не маленькая девочка, он безошибочно знает, что сейчас так нужно Сехуну. Тот цепляется за его волосы, но больше не задает темп, потому что Чанёль и сам слишком хорошо справляется с этой задачей, возмутительно хорошо. Сехуну хотелось бы растянуть эти чудесные ощущения, насладиться ими сполна, но его хватает буквально на полминуты. Напряжение внутри раскручивается ослепительной, раскаленной спиралью, простреливает позвоночник, ударяет в голову, снося чувства. Сехун отчаянно кусает услужливо втиснутые в рот пальцы Чанёля, но сдержаться невозможно, и он снова и снова стонет сквозь сжатые зубы. Вряд ли он сейчас смог бы вспомнить, что означает слово «осторожность». Взламывающий все барьеры оргазм прокатывается по телу опустошающей волной и отступает, оставляя его наедине с собой. Но он не один. Каждое движение языка Чанёля, продолжающего неспешно его облизывать, заставляет Сехуна вздрагивать от отголосков пережитого удовольствия. — Охренеть, — наконец сипит он и бессильно закашливается. Чанёль скользит ладонью по его животу, задирая футболку. Целует его в нос, шепчет: — Мм… ты такой чувствительный, Сехунни. — Заткнись, — слабо бормочет Сехун. Перед глазами всё плывет, видимо, он слишком сильно зажмуривался в процессе. — А… ты? Ты же не? На лице Чанёля играет ослепительная, самодовольная улыбка. — Не волнуйся, я сам… Я тебя поцелую? Сехуну больно из-за пострадавшей челюсти, но он практически сразу же об этом забывает. Незнакомый привкус на губах Чанёля должен быть вкусом его спермы. Спермы, которую Чанёль проглотил. Часть Сехуна попала в Чанёля. Оставшийся снаружи Сехун ей почти завидует. Чанёль, торопясь, дергает пояс на халате, но только сильней затягивает узел и вполголоса ругается. В итоге он просто распахивает ткань, прижимается обнаженным телом. Его твердый член упирается в живот Сехуна, и у того снова темнеет перед глазами. Чанёль тяжело дышит ему на ухо, облизывает его, шепчет что-то неразборчивое, но явно непристойное. Сехун завороженно наблюдает, как ускоряются нетерпеливые движения его руки. Ему хочется увидеть лицо Чанёля в момент оргазма, но тот кончает, уткнувшись лбом в его шею, беззвучно, крупно вздрагивая всем телом. Его сперма растекается по животу Сехуна, пропитывает любимую, подаренную мамой футболку. Чанёль с удовлетворенным выдохом опускается, почти падает на кровать и Сехуна одновременно, и тот чувствует, как его ребра трещат. Чанёль большой и невероятно тяжелый, но сам Сехун сейчас легок как перышко, практически невесом. Без пригвождающего его к грешной земле веса Чанёля он мог бы воспарить до космических высот. — Сехунни, Сехунни… — Чанёль перекидывает ногу через его бедра, прижимается еще тесней. — Как такое вообще может быть, я просто не могу поверить… Плечо, на которое пришлась солидная часть тяжести, уже затекло, но Сехун старательно обнимает Чанёля. Легко целует уголок изогнутых в мечтательной улыбке губ: — Кто знает, вдруг тебе это только снится? Чанёль прикусывает его язык. С притворной свирепостью рычит сквозь зубы: — А ну замолчи! — У нас… свободная страна… — Мы вообще-то не в Корее. А если это мой сон, то я тем более тут главный, — безапелляционно сообщает Чанёль. Берет Сехуна за руку, переплетая пальцы, и разворачивает его запястье, чтобы посмотреть на часы. — Смотри, мы всего за десять минут управились! — Думаешь, этим стоит гордиться? — заинтересованно осведомляется Сехун. — Ну тебя… Зато есть время поваляться рядом. — Никаких поваляться. Теперь мне точно нужно в душ. И постирать футболку тоже, спасибо тебе, Чанёль. Чанёль морщится, но без дополнительных просьб откатывается в сторону. — Можешь взять любое полотенце. В ванной есть и запасной халат. Сехун медленно садится. Глубоко вздыхает, потирает ребра. Застегивает джинсы, поправляет одежду. Смысла нет, мыться он явно будет без неё, но привычные действия помогают немного прийти в себя. Расплавившее мозг удовольствие до сих пор отдается дрожью в пальцах. Чанёль уже уткнулся в ноутбук, быстро щелкает тачпадом, делая вид, что открытый документ его крайне интересует. Он совершенно не умеет притворяться. Сехун кусает губу, сдерживая невольную улыбку: — Слушай, я сегодня столько раз уже рассказывал, что поскользнулся и ударился об раковину, что теперь один в ванную идти боюсь. Поможешь? — Мы можем помыться вместе? — Чанёль удивленно вздергивает голову. — И в кого ты только такой сообразительный? — В себя! А потом валяться! — Чанёль с энтузиазмом подхватывается с кровати. — Так вот как у вас это называется… — Я не… я не об этом, — смущенно отзывается Чанёль. Увидев хитрую ухмылку Сехуна, неожиданно сгребает его в охапку. Жалобно стонет: — Блин, Сехунни… ты слишком много качаешься. Раньше тебя было проще поднимать. — Это ты слишком мало качаешься, — ответно поддразнивает его Сехун. — У кого тут такой мягкий животик? Чанёль перехватывает его одной рукой и награждает звонким шлепком, чуть не роняя их обоих на пол. В итоге они вваливаются в ванную, на ходу теряя равновесие и громко смеясь. Пока Чанёль, чертыхаясь, распутывает пояс халата, Сехун стягивает футболку и споласкивает её в раковине. Свежие белесые пятна смываются без труда, но Сехуну кажется, что их причудливый узор на черной ткани надолго отпечатался в его памяти. Подняв голову, он видит в зеркале, как Чанёль, сузив глаза, рассматривает потемневший, вызывающе некрасивый синяк на его плече. — Это Бэкхён тебя так пометил? — уточняет он очень неприятным тоном. Сехун касается пострадавшей щеки и лучезарно улыбается зеркальному Чанёлю. — Ему до тебя далеко. Чанёль издает странный звук горлом, теребит снятый халат в пальцах. Повернувшись к вешалке, набрасывает его на крючок. Сехун не может оторвать от него глаз. Он давно не видел Чанёля полностью обнаженным. — А ну снимай штаны, — заметивший его взгляд Чанёль заговорщически подмигивает в ответ. — Я тоже хочу попялиться на твою задницу. Сехун тянется к поясу и медлит. — Ты что, смущаешься? — лукаво поддевает его Чанёль. — Ну, знаешь, Сехунни, после всего, что между нами было, уже как-то поздно… — Отстань, хён, — бурчит Сехун. Стягивает брюки, показывает кулак заинтересованно наблюдающему Чанёлю. Это ненормально быстро, но он опять чувствует возбуждение — от словно приклеившегося к нему взгляда Чанёля и от того, что тому явно нравится видимое. От смущения очень хочется надеть только что снятые трусы на голову Чанёлю, но в итоге Сехун всё же решает не портить момент. Им уже приходилось мыться вместе, раньше, когда в старом общежитии была всего одна ванная комната, и после репетиции всем срочно требовалось туда завалиться. Тогда они принимали душ и по двое, и по трое, то и дело пихаясь локтями в тесноте кабинки. Но, конечно, в те времена Чанёлю не случалось проводить скользкими от геля пальцами по его груди, как бы невзначай задевая соски, гладить плечи, спину, постепенно спускаясь к бедрам… Мокрые волосы падают на глаза, и Сехун нетерпеливо отбрасывает их назад. Вода стекает по лицу, заливается в нос и рот, но они целуются стоя под душем. Сехуну кажется, что если теплые, ласковые струи вдруг станут ледяными, он даже не заметит. Их члены трутся друг об друга. Сехун вздыхает сквозь зубы, царапает плечи Чанёля коротко остриженными ногтями. Наконец Чанёль обхватывает их обоих своей большой горячей ладонью. Сехун кладет руку по другую сторону, подстраиваясь под заданный темп. Независимо от того, что кто-то там болтал, их размеры практически не отличаются, и это делает процесс еще приятней. Теперь возбуждение не нарастает так стремительно, его волны накатывают одна за другой, медленно, но неотвратимо. В какой-то момент колени Сехуна начинают дрожать, и он едва не поскальзывается. Чанёль крепко обнимает его, поддерживая, не давая упасть. Взглядом предлагает сесть на дно ванной. Сехун устраивается между его бедер, обхватывает талию разведенными ногами. — Спорим, ты кончишь первым? — хрипло шепчет Чанёль. — Нет, ты! Сехун со смехом показывает ему язык, но у Чанёля умелые, чуткие пальцы музыканта, загрубевшая от струн кожа предельно обостряет ощущения от прикосновений, а ещё он внимательно следит за лицом Сехуна, подмечая, на какие действия тот реагирует острей… так что сосредоточенность на собственной задаче слишком быстро становится недостижимой роскошью. Впрочем, у Сехуна есть идея. Он изгибает спину, ловко изворачивается так, чтобы втиснуть голову между ними. Даже с его гибкостью из подобного положения он дотягивается языком только до самого верха члена Чанёля, но это к лучшему. Сехун не уверен, что хочет настоящего минета, да и со своими брекетами он наверняка бы позорно облажался. Чанёль сдавленно ахает: — Эй, так нечестно! — Мне прекратить? — вежливо осведомляется Сехун, пробегая вдоль уздечки короткими, дразнящими прикосновениями языка. — Ааа… я тебе прекращу… Раньше Сехуну казалось, что от орального секса получает удовольствие лишь принимающая сторона, но сейчас он понимает, что всю жизнь непоправимо заблуждался. Шум воды не заглушает частого, возбужденного дыхания Чанёля, его колени нетерпеливо напрягаются, стискивая бока Сехуна. Сехун почти забывает, что он собирался поскорее выиграть их маленькое пари. Держать Чанёля на самой грани оказывается слишком интересным. Даже нарастающая боль в его многострадальной челюсти воспринимается чем-то фоновым, совершенно не имеющим значения. Когда Чанёль наконец кончает, Сехун усилием воли заставляет себя не отстраниться. В первые несколько мгновений он думает только о том, как бы не почувствовать тошноту, но в итоге это оказывается даже приятно. Тем более что хриплый, низкий, беспомощный стон Чанёля вознаграждает старания сполна. Чанёль касается губ Сехуна, размазывает по ним дрожащими пальцами собственную сперму. У него совершенно ошеломленное, блаженное и беспомощное выражение лица. Впрочем, Сехуна произошедшее тоже завело настолько, что ему хватает пары движений, чтобы кончить. Он совсем выдохся и мог бы заснуть прямо так, в ванной, положив голову на надежное плечо Чанёля, тем более, что тот, кажется, не имеет ничего против. Но Сехун старается держать обещания. Приходится нехотя отлепиться от Чанёля и подняться на ноги. Все слова кажутся лишними. От часа осталось десять минут. Футболка не успела высохнуть, но в номере есть утюг. Пока Сехун проглаживает ткань, Чанёль понятливо сушит ему волосы феном. Перебирает мокрые пряди пальцами, массирует кожу головы. Только невесть откуда взявшееся стеснение мешает Сехуну громко замурлыкать. Они оба всё ещё полностью обнажены, так что когда Чанёль прижимается к Сехуну сзади, тот чувствует его всей кожей. В этом соприкосновении нет желания чего-то большего, они оба уже слишком устали для возбуждения. Мягкая, расслабленная нежность обволакивает Сехуна. В небольшом зеркале над столиком он видит дрожащую на губах Чанёля улыбку — и собственную тоже, предельно глупую и довольную. Они красиво смотрятся вместе. Прямо образцовая счастливая семья из рекламы, как раз идущей по телевизору. Не считая небольшого нюанса, о котором Сехун больше не хочет помнить. Налитое сытым, сонным удовлетворением тело повинуется неохотно, но Сехун упрямо одевает его. Чего-то не хватает…, а да, у него когда-то, целую вечность в виде часа назад, на лице был пластырь. После небольшой поисково-спасательной экспедиции они находят пластырь под кроватью, основательно налипшим на роскошное ковровое покрытие. На всякий случай Сехун тратит несколько секунд на то, чтобы отодрать его от пола, но, конечно, он безнадежно испорчен. Заменить его нечем — Чанёль не Чунмён и ничего полезного в багаже не держит. Ну да ладно, если потребуется, Сехун придумает правдоподобную отмазку. Сейчас ему слишком лень соображать. Прежде чем Сехун успевает открыть рот для прощания, Чанёль порывисто обнимает его, крепко сжимает, будто пытаясь раздавить. Позвоночник Сехуна жалобно хрустит. — Тебе же понравилось? — бормочет Чанёль ему на ухо. Сехун фыркает. Потихоньку, по миллиметру, начинает высвобождаться. — А кончал, я по-твоему, так, из вежливости? — Ээ… ну мало ли… — Чанёль улыбается, отводит взгляд в сторону. Сехуну хочется потыкать пальцем в четко обрисовавшуюся на его щеке ямочку. — Вообще я про другое спросить хотел… уже вылетело из головы. — Напиши, как вспомнишь, — Сехун нетерпеливо смотрит на часы. — Мне пора, Чунмён-хён будет переживать. — Ну давай, до завтра. Смотри, чтобы тебя никто не увидел, — Чанёль широко улыбается. Сехун прикрывает распухшую щеку ладонью и ухмыляется в ответ. — Спокойной ночи.

***

Чунмён-хён, похоже, очень хотел дождаться его возвращения, но в итоге так и задремал над книжкой, опасно склонившись в кровати набок. Когда Сехун укладывает его поудобней, Чунмён не просыпается. Причмокивает, ворочается с бока на бок, сбивая одеяло в сторону, а потом его размеренное дыхание вновь начинает вторить тихому жужжанию кондиционера. Влажная футболка и джинсы ложатся на пол бесформенной кучей. Сехун обхватывает голую грудь руками. Подходит к окну. В небе огромная, круглая, желтая как голодный кошачий глаз луна. Он приоткрывает створку, впуская в номер душную, тяжелую манильскую ночь. Вдыхает поглубже, задерживает дыхание, сохраняя этот момент в памяти. Он уверен, что когда-нибудь захочет его вспомнить. Если бы его жизнь была фильмом, то сейчас было бы самое подходящее время для надписи «Happy End». Но Сехун не в фильме, и счастливый конец ему никто не может гарантировать. И никакой сценарий не может подсказать, как дальше жить в неожиданно случившемся с ним прекрасном новом мире. Сехун закрывает окно. Возвращается к кровати и тихо, чтобы не потревожить Чунмёна, проскальзывает под одеяло. На потолке дрожат рваные блики луны. Он хочет по старой привычке помолиться — чтобы у всех его родных и близких всё было хорошо, и о них с Чанёлем тоже, если Бог может принять такую молитву, но глаза слипаются сами собой. Это был чертовски долгий день.

***

160124

We must play our lives like soldiers in the field The life is short, Iʼm running faster all the time Strength and beauty destined to decay So cut the rose in full bloom

Впрочем, ночь оказывается не короче. Выспаться Сехуну не удается вообще, от слова совсем. Боль в челюсти просыпается при любом неосторожном повороте головы, каждый раз вырывая из сна и его самого. Чем ближе к рассвету, тем дальше его состояние от удовлетворительного (и удовлетворенного). Время от времени телефон раздражающе вибрирует под подушкой, но, плавая на зыбкой грани сна и яви, Сехун находит странное удовольствие в том, чтобы игнорировать сообщения. Пока он не знает, что в них написано, их не существует. Не существует той реальности, которую они могут с собой нести. На ближайшее время с него хватит неожиданностей. В какой-то момент накопившаяся усталость всё же побеждает, и Сехун забывается мутным, тяжелым сном, от которого его пробуждают только попытки Чунмёна незаметно вылезти из кровати. В ответ на сехуновское хриплое, недовольное «Доброе утро» Чунмён-хён с подозрением интересуется, во сколько он вчера вернулся. Сехуна бесконечно радует, что он может не лгать ему хотя бы в этом. Чунмён уступает ему право умыться первым. Отвернув кран с водой, Сехун присаживается на край ванной и просматривает пришедшие за ночь сообщения. Большую часть удаляет не открывая. Он и так знает, что в них написано. Впрочем, в изобретательности Чанёль от сасэнов ушел недалеко. Сехун прикрывает рукой расплывающуюся до ушей улыбку, снова и снова перечитывая их личный чат. «Ты, наверное, спишь?» — грустный стикер. «Да, точно, спишь, а я вот не сплю» — множество плачущих смайликов. «А Чунмён не подглядывает в твой телефон, а? Привет, Чунмёни-хён!» «Я нашел хорошее аниме, завтра расскажу» — загадочно двигающий бровями стикер. «Сехунни, напиши, когда проснешься» — отчаянно зевающий смайлик. Каждое из сообщений приходит ровно через час после предыдущего. Похоже, кто-то очень старался контролировать свою жажду общения. «Ты, наверное, спишь?» — Сехун пересылает Чанёлю его же первое сообщение, добавляет смеющийся смайлик. Он и не сомневается, что Чанёль дрыхнет как сурок, но все равно какое-то время сидит и смотрит в телефон. Чунмён может подождать. Сехун и сам не до конца проснулся. Мысли ворочаются еле-еле, совсем неохотно,. Плеснув в лицо холодной водой, он вздрагивает и ежится. По сравнению с тем же зубом мудрости, ради которого ему в свое время разворотили всю десну, нынешняя боль кажется легкой прогулкой в никуда… но перед концертом придется закинуться обезболивающим, чтобы случайно не напугать кого-нибудь хмурой рожей. Впрочем, странная мимика — не самая серьезная угроза его имиджу грядущим вечером. Нуна-медик не промахнулась с прогнозом, опухлость практически спала… зато окрестный синяк выглядит воистину устрашающе, расползшись по щеке дивными оттенками побежалости. Изучив отражение в зеркале со всех возможных ракурсов, Сехун разочарованно морщит нос, вздыхает и смиряется. Запасного лица у него в багаже нет. Прошлой ночью он забыл почистить брекеты, так что теперь этой осточертевшей процедуре приходится посвятить в два раза больше времени. Только как ни старайся, остатки спермы Чанёля наверняка до сих пор рыскают в его рту — в тщетной надежде оплодотворить хоть что-нибудь. Сехун чуть не давится зубной пастой и поспешно выплевывает её в раковину. Прополаскивает рот несколько раз подряд. Всего лишь утро, а его воображение уже достигло небывалых высот идиотизма. Страшно представить, чем это может закончиться.

***

Они с Чунмёном завтракают вдвоем, в номере. Практически не разговаривают за столом. Чунмён-хён, похоже, боится спугнуть прорезавшийся аппетит Сехуна. Самому Сехуну кажется, что стоит открыть рот — и переполняющие его мысли выльются на голову хёна сплошным бессвязным потоком. Чунмён такое счастье не заслужил. Поэтому Сехун скромно помалкивает и жует. Телефон лежит на столе, рядом с его локтем. До вечера достаточно времени, но им уже пора выдвигаться на место. Холл на этаже отеля понемногу заполняется позевывающими участниками группы и преувеличенно бодрыми менеджерами. Неохотно плетущийся за Чунмёном Сехун сразу становится центром всеобщего внимания. Сехуну упорно кажется, что про него и Чанёля уже всем всё очевидно, так что, пересказывая легенду о злонамеренной раковине для тех, кому повезло пропустить вчерашний шум, он смотрит вокруг с невольным вызовом. Впрочем, никто не опровергает его версию. Даже Минсок-хён, застукавший их туалетные разборки с Бэкхёном. Даже сам Бэкхён, на вкус Сехуна откровенно переигрывающий с лицемерием. От веселого любопытства в его глазах Сехун невольно теряется. Чондэ в шутку пристает с просьбами снять маску и показать, что за ужасы он под ней прячет, но Сехун отвечает только угрюмым сопением. Это его личная травма, ну, и Чанёля тоже немножко, и Сехун совершенно не собирается делиться ей со всеми подряд. Самого Чанёля всё еще нет. Когда Чунмён-хён с улыбкой осведомляется, был ли Сехун последним, кто его видел, и не хочет ли он в чем-нибудь добровольно сознаться, Сехун очень старается небрежно отшутиться в тон. Он надеется, что у него получилось, и неопределенное хмыканье Чунмёна связано исключительно с тем, что Чанёль не отвечает на который уже по счету звонок. В итоге вызволять Чанёля из кровати отправляется младший менеджер, явно не пребывающий в восторге от миссии. Через несколько минут телефон в кармане Сехуна вибрирует. «Я проснулся!» «Молодец, тащи сюда задницу, пока мы не уехали без тебя», — быстро набирает Сехун. Тихо фыркает в маску. Действительно, на заднем плане Минсок-хён уже агитирует выдвигаться, оставив Чанёлю мелочь на метро. Кёнсу предлагает для приличия проголосовать. Чондэ заливисто ржет своим бесподобным смехом. Сообщение прочитано. Сехун крутит телефон в пальцах и едва не роняет на пол. Он должен вести себя как всегда? Естественно? Но Сехун уже так привык к странным мыслям о Чанёле, что не может припомнить, как это — чувствовать себя естественно рядом с ним. Когда все начинают вставать с мест, весело переговариваясь, он обреченно поднимает глаза. Запыхавшийся Чанёль спешит к ним по коридору, поддергивая лямки рюкзака. Будто споткнувшись о взгляд Сехуна, он приостанавливается, но менеджер решительно тянет его за собой. Остальные уже направляются к лифту, но Сехун не может заставить себя пошевелиться. У Чанёля покрасневшие глаза и заспанный вид. С утра он явно не успел расчесаться, а, может быть, и умыться. Неудержимо расцветающая на его губах улыбка такая радостная, открытая, искренняя… и теперь она точно предназначена только Сехуну. Всё произошло на самом деле. Пылающие на коже прикосновения Чанёля — не плод его разыгравшегося воображения, не очередной больной сон… они реальней даже самого Сехуна. Озноб воспоминаний пробирает до костей, и Сехун не может сдержать восторженную дрожь. Он чувствует себя таким живым сейчас — видя счастливое лицо Чанёля, улыбаясь ему в ответ, словно в мире не осталось никого кроме них двоих… Ну да. В одном конкретном холле уж точно ни души. Сехун сидит посреди него на диванчике в гордом одиночестве и таращится на Чанёля как последний дурак. А ведь ему казалось, что это Чанёль своим несдержанным поведением может их выдать… Когда он поспешно встает и уходит за остальными, улыбка Чанёля блекнет, неотвратимо, по миллиметру сползает с лица. Сехун знает это так же точно, как если бы видел своими глазами, но не оборачивается. Сейчас он не сможет притворяться, что между ними нет и никогда не было такой волшебной и постыдной прошлой ночи. А Чанёль… Чанёль поймет.

***

В гримерке Сехуну приходится провести добрый час в кресле, уныло рассматривая потолок, пока вдохновленные профессиональным вызовом нуны-визажистки колдуют над его лицом. Каждый раз, когда он пытается переменить позу, на него так гневно шикают, что вскоре Сехун боится лишний раз вздохнуть, не то что проверить телефон. Зато когда голову наконец разрешают опустить, он с облегчением убеждается, что компания не зря платит деньги сотрудникам. Кожа выглядит по-кукольному безупречно, на синяк не осталось и намека. Сехун благодарит нун за работу, кланяется. Тело затекло от долгого сидения на месте. Он крутит головой, разминая шею, потягивается, пока с него снимают защитную накидку. Наконец разрешает себе посмотреть на остальных. Чанёль увлеченно втирает что-то Кёнсу и Чондэ, размахивая руками. Ему успели опять перекрасить волосы. Пепельный цвет… Когда-то Сехун подстебывал его тем, что этим оттенком Чанёль копирует его прическу, но теперь воображение хищным зверем вцепляется в соблазнительную картину занятого чем-нибудь интересным Чанёля, а эти высветленные пряди падают ему на глаза, Сехун убирает их назад, гладит склоненную макушку… Сидящий рядом с Чондэ Бэкхён дружелюбно машет Сехуну, но его понимающая, ехидная улыбочка говорит о слишком многом. Сехун ловит себя на физически осязаемом желании незамедлительно закопать Бэкхёна на месте. Ну, или самому провалиться под землю. Как вариант. Оглянувшийся Чанёль скороговоркой закругляет очередную фразу. Чондэ что-то говорит ему вслед, но тот уже целеустремленно пробирается через загроможденную людьми и вещами гримерку. Останавливается перед Сехуном, в аккурат перекрывая ему вид на Бэкхёна. Вряд ли это можно считать случайностью. Сехун открывает было рот, но Чанёль уже поворачивается к оставшейся рядом визажистке, деловито упаковывающей запасы косметики. — Сохён-нуна, офигеть просто… Такой синяк был, а теперь ничего не заметно… У вас волшебные руки! Сохён кокетливо отмахивается от него. — Ну что вы, ничего особенного… просто много времени ушло и мы все старались… Ярко улыбающийся Чанёль тянется к щеке Сехуна пальцем, но тот резко отдергивается. — Не трогай меня… испортишь ещё, хён. Зардевшаяся от похвалы Сохён не обращает внимания на их быстрый, напряженный обмен взглядами. Принимается усердно обмахивать лицо Сехуна кистью. — Ой, не волнуйтесь, от прикосновений тону ничего не будет. От жары или пота он тоже не потечет. И мы все равно будем корректировать макияж в каждом перерыве, так что всё будет хорошо! — Вы что, суперклеем его закрепили? — Чанёль бросает на нуну полный притворного ужаса взгляд. — Нет? Очень зря. Если все эти тонны косметики уплывут, то хватит, чтобы перекрасить воду на сцене во время твоего танца, да, Сехунни? — У меня сегодня нет водного соло, — с легким упреком замечает Сехун. — И я… — Двадцать минут до выхода на сцену, — объявляет менеджер от дверей, и в гримерке тут же воцаряется хаос. Кто-то пользуется последней возможностью подготовиться к выступлению, у кого-то внезапно находятся крайне важные и неотложные дела… Сехун уже разминался, но после часа в пыточном кресле повторение лишним не будет. Он отходит в сторону, к стене, чтобы никому не мешать. Чанёль следует за ним по пятам, оставив явно разочарованную Сохён наедине с косметикой. Рулады распевающегося в полный голос Бэкхёна угрожающе ввинчиваются в уши. Сценический костюм не дает полной свободы движений. Порвать его перед выступлением будет плохой приметой, так что Сехун не слишком усердствует. На них никто не смотрит, но он не поворачивается к Чанёлю, когда тихо говорит: — Будь осторожней. — Я веду себя как обычно. И тебе советую. Сехун знает, что Чанёль прав, но упрямо хмурится и не отвечает. Конечно, Чанёлю легко говорить, ему не впервой бывать в подобной ситуации… — Сехун-а… ты же слышал, нуна сказала, всё будет хорошо. Поверь хотя бы ей, если мне не хочешь. Сехун застывает на середине движения. Горький двойной смысл слов слишком контрастирует с тоном — спокойным, безмятежным, словно Чанёль говорит об удручающе солнечной погоде за окном или что хочет съесть на ужин чаджанмён. Он продолжает как ни в чем ни бывало разминаться, не смотря на Сехуна. И это неправильно. Сехун делает глубокий вдох: — Я хочу, хён. Только… — Только? — Просто «хорошо» — мало. Мы способны на большее. От так естественно пришедшего на язык «мы» Сехун невольно обмирает, но Чанёль ловит его руку и крепко сжимает — раз, два, три, словно пытаясь что-то передать без слов. Его глаза смеются, и Сехуну становится легче дышать.

***

Этот концерт запоминается Сехуну как очень… странный. Кажется, вчера он лез из кожи вон, чтобы как можно лучше исполнить свои партии, но сегодня выступление его абсолютно не волнует. Всё получается само собой, с идеальной, раскрепощенной небрежностью. Он чувствует себя так свободно, словно все когда-либо сковывавшие его ограничения бесследно истаяли в слепящем сиянии прожекторов. Чего бояться теперь, когда есть вещи гораздо более важные? Чанёль рядом, даже когда стоит на другом конце сцены. А когда они на самом деле оказываются бок о бок… Сехун не знает, кто первым привнес в работу айдолов элементы фансервиса, но сейчас он крайне благодарен этому безвестному гению маркетинга. Случайные соприкосновения, взгляды, улыбки, которые невозможно сдерживать… у их сонбэ прокатывало даже целоваться во время концерта, но о таком Сехун, конечно, и не задумывается, хотя стоп, а сейчас что тогда было? Идущий рядом Чанёль ухмыляется, будто уловив направление его мыслей. Внезапным широким жестом изображает, как дарит Сехуну сердце. Тот пытается скрыть смущение за притворным непониманием, легко касается подставленных ладоней. Впрочем, он зря так старается. За вычетом их немногочисленных шипперов, все остальные попросту ничего не заметят. Люди видят только то, что хотят видеть. В момент остановки времени музыка, как обычно, смолкает — чтобы смениться дикой, исступленной мешаниной воплей. Сегодня их смысл в основном сводится к настойчивым требованиям повторить вчерашнее объятие, присовокупив к нему поцелуй и незамедлительное зачатие детей прямо посреди сцены. Сехун с удовольствием обломал бы страждущих, занявшись кем угодно кроме Чанёля и Бэкхёна. Но по всем канонам фансервиса это проигрышный ход, да и перемещаться на противоположный конец сцены нет времени. Его повелителем он, увы, является только формально. Хорошо еще, что кроме них троих с этой стороны есть сидящий на стуле Минсок-хён, и он идеально подходит на роль разделительного барьера. В этот раз никто не сопротивляется. Чанёль следует за Сехуном как кроткая овечка. Бэкхён обнимает Минсока даже раньше, чем Сехун успевает до него дотронуться. Сехун усмехается, аккуратно пристраивает здоровую щеку на макушку Бэкхёна. Маскирующий синяк макияж держится гораздо лучше, чем можно было мечтать, но риск сейчас будет лишним. Он кладет руку на плечо Чанёля, чуть сжимает пальцы. Большего в этом демонстративно дружеском объятии на четверых Сехун не может себе позволить. Пусть собравшиеся в зале двадцать тысяч человек с упованием ловят каждый вздох Чанёля и Бэкхёна, а они с Минсоком-хёном играют роль скорее декоративную, но… Покорность, с которой Чанёль сейчас встал на колени, и без того подогрела воображение до опасного уровня. Ладони Сехуна уже вспотели от желания растрепать его пепельные волосы. Он очень боится не удержаться… и еще больше боится показать наружу этот испуг, в котором слишком много его самого.

***

I dream of a day when I dare to believe Youʼre the answer When the shame and the guilt are removed And the truth appears

Они улетают из Манилы сразу после концерта, ночным рейсом. Во время взлета Сехун перегибается через сидящего у окна Чанёля, чтобы бросить прощальный взгляд на сверкающую россыпь огней города. Чанёлю тоже становится интересно, и в итоге они увлеченно отпихивают друг друга от иллюминатора. Сехун пытается сообразить, полностью ли соответствует такая шутливая потасовка их обычному поведению. Чанёль, не терзающийся подобными философскими проблемами, исподтишка гладит живот Сехуна под свитшотом, нахально залазит пальцем в пупок, и Сехуну требуется вся выдержка, чтобы не застонать. До невозможности приятно и щекотно, но по другую сторону от него сидит Чунмён-хён. Дожидаясь, пока разнесут поздний ужин, они втроем перекидываются ленивыми репликами на тему прошедшего концерта. Еда оказывается не очень вкусной, но Сехун прилежно съедает содержимое контейнера. После того, как остатки убирают, Чунмён достает свою любимую подушку для перелетов в виде жирной фиолетовой нерпы, откидывает кресло поудобней и прикрывает глаза. Сехун с Чанёлем переглядываются. Синхронно тянутся к разделяющему их подлокотнику, чтобы поднять его. Придвигаются ближе друг к другу. Колено Чанёля жмется к Сехуну, так тесно, будто Чанёль вознамерился склеиться с ним в единое целое. Это всё ещё нормально? Или уже не очень? На всякий случай Сехун вытягивает из кармашка кресла плед авиакомпании и прикрывает им ноги — и себе, и Чанёлю, с любопытством следящему за его шебуршаниями. По крайней мере, случайный взгляд теперь ничего подозрительного не заметит. Их руки сталкиваются на пледе, сплетаются в крепком пожатии. Чанёль вскидывает голову, что-то припомнив, и начинает тихо, увлеченно рассказывать о просмотренном ночью аниме. Сехун краем уха улавливает его название, но тут же начисто забывает. Сосредоточиться нереально. Пальцы Чанёля рассеянно чертят на его ладони загадочные, гипнотические узоры, безраздельно завладевающие вниманием… и пробуждающие ответные ощущения внутри. Сехун ничего не смыслит в какой-нибудь там су-джок терапии, но похоже, связанные с определенными частями тела точки на его руке представлены в переизбытке… Ну, или же тело слишком хорошо помнит прошлую ночь. Ощущения так обострены, словно с него содрали кожу. Он выдерживает не больше минуты. Пытается тихо высвободить ладонь, но Чанёль явно придерживается другого мнения. — Ага, щас. Куда собрался? — он почти беззвучно смеется. — Отпусти. Серьезно. Вместо ответа Чанёль, сжав его пальцы крепче, слегка выворачивает их резким, небрежным движением запястья. Мерзкий хруст суставов теряется в шуме двигателей, но и оставшихся ощущений Сехуну хватает, чтобы передернуться от отвращения. — Айщ, Чанёль, да бесит это, я же просил тебя… Чанёль прикладывает палец к его губам и тут же быстро убирает, так что сердитое «Эй!» Сехуна выходит запоздалым и звучит так, словно он требует возвращения пальца обратно. От смущения раздражение только усиливается. — Не повышай голос, разбудишь нашего любимого лидера, — Чанёль заправляет завиток волос за ухо Сехуна, легким, почти невесомым касанием поглаживает шею. — Я тут, значит, стараюсь, расхваливаю хороший тайтл, а ты думаешь только как бы сбежать? — Отвянь. Мне неудобно так, — Сехун раздраженно дергает головой, уклоняясь. Снова пытается забрать руку, но, естественно, Чанёль готов к этой попытке. — Так? — он заинтересованно выгибает бровь. — Как? Почему? Зачем? Сехун оглядывается на спящего Чунмёна. Смотрится очень натурально, но на всякий случай он предпочитает ему не доверять. — Я… ты… — он запинается, облизывает губы. «Извини, хён, но ты слишком эротично гладишь мне руку?». Да он скорей откусит себе язык, чем скажет подобное. — Короче, мне неудобно. Всё. Вторая бровь Чанёля уползает вверх вслед за первой. — Не, у меня даже есть версия, но это как-то очень странно, — шепчет он, сощурившись. А потом его свободная рука ныряет под плед и, бесцеремонно проехавшись по бедру, ложится на ширинку Сехуна. Перехватившая горло паника не затмевает рассудок. Сехун спокойно убирает от себя перешедшую все допустимые приличия руку Чанёля, не торопясь поправляет бесполезный, вознамерившийся окончательно соскользнуть плед. Ничего необычного не происходит, так, рутинный, заурядный, будничный момент… Чунмён так же безмятежно спит, кажется, даже похрапывает, как и их соседи у противоположного окна, в проходе никого, но… — И это типа обычное поведение? Ты охренел? — шипит Сехун, наконец позволив себе выпустить наружу толику злости. Теперь от пульсирующего возбуждения напрягаются даже мышцы живота. — Нельзя быть таким чувствительным, я же говорю. Как ты вообще выживаешь в этом мире? Сехун награждает радостно ухмыляющегося Чанёля очередным убийственным взглядом: — Очень смешно. — Ага. Очень. Слушай, а так всегда было? — Нет, — цедит Сехун сквозь стиснутые зубы. — С чего бы? Ну, допустим, он немного солгал. Иногда, только иногда, прикосновения Чанёля смущали его больше, чем следовало бы. И что с того? — О, — говорит Чанёль. — О. Сехун почти видит, как бешено вращаются в голове Чанёля шестеренки — как будто он пытается вспомнить все бесчисленные разы, когда Сехун целенаправленно избегал физического контакта. Хватка на запястье ослабевает, и Сехун, изловчившись, высвобождает пальцы. Сердито скрещивает руки на груди, не давая Чанёлю новых шансов. Упреждая очередной нелепый вопрос, говорит: — Что там было про твое аниме? Можно его посмотреть сейчас. Надеюсь, оно будет лучше, чем предыдущее. — А ты нормально? Может, сходишь в туалет? — голос Чанёля звучит преувеличенно заботливо, но в его глазах выплясывают лукавые смешинки. — Только на высоте тысячи километров над землей я еще не дрочил, — мрачно бормочет Сехун. Чанёль пожимает плечами: — Всё когда-нибудь бывает в первый раз. Пока Сехун пытается придумать соразмерно язвительный ответ, Чанёль уже закапывается в рюкзак. Вызволяет ноутбук из-под слоев одежды и водружает его на столик. — Тебе точно должно понравиться, там очень интересная идея… смотреть будем с первой серии, чтобы тебе было понятно, да и я сам не всё срастил тоже, сюжет прям сразу идет с… — Включай давай, — просит Сехун. Хочется заткнуть доставшимся наушником ближайшее к Чанёлю ухо, но по опыту он знает, что того такие вещи не смущают. Да и… нечестно это как-то. Пусть Чанёль отчасти виноват, что Сехун чувствует себя дураком…, но ведь сам Сехун и ведет себя как полный дурак. Он сглатывает слюну и запрещает себе вспоминать уверенное прикосновение Чанёля. Чанёль запускает видео и с довольным вздохом откидывается на спинку кресла. Его рука как бы невзначай проскальзывает под шею Сехуна. Тяжелая после концерта голова так удобно ложится на подставленное плечо, что протест застревает в горле. Детектор нормальности происходящего уже безнадежно сбит, так что ради разнообразия Сехун решает расслабиться. Не успевает странный, почти сюрреалистический, опенинг закончиться, как Чанёль шепчет: — Как у тебя дела там? — Смотри на экран, хён. — Я это уже видел. — А я нет. — Ты что, хочешь, чтобы я снова сам проверил? Сердитый тычок локтем в бок ничуть не ослабляет ослепительного сияния улыбки Чанёля. Сехун пихает его ещё раз. Потом, воровато оглянувшись на Чунмёна, тянется к уху Чанёля и мстительно выкручивает его. Причинять Чанёлю боль не хочется, так что итоговый эффект оказывается совсем не таким, как рассчитывал Сехун. Чанёль склоняет голову, нетерпеливо подставляясь под прикосновения: — Ещё. — Не-а. — Ещё… — упрямо, с явной готовностью обидеться, тянет Чанёль. И Сехун не удерживается и массирует его ухо — медленно, обстоятельно, от мочки до верха и обратно, по всей длине — сам млея от того, как Чанёль жмурится и вздыхает от удовольствия. — Ну, кто тут смеялся над моей чувствительностью? — наконец поддразнивает Сехун — и угадывает даже точней, чем предполагал. Неприкрытое желание большего в ответном взгляде Чанёля перехватывает дыхание. До сознания даже не сразу доходят произнесенные хриплым шепотом слова: — Хочешь потрогать? Впрочем, о чем говорит Чанёль — Сехун понимает и так, чисто интуитивно. Через плед ничего не заметно, но фантазия успешно довершает образ. — Иди ты… — бормочет Сехун, чувствуя, как предательски горячеют щеки. — Серьезно, что ли?.. Блин, хён, это же просто ухо. — Ты первый начал, — обвиняюще и слегка уязвленно сообщает ему Чанёль. — Не делай теперь вид, что ни при чем. Сехун беспомощно пожимает плечами. — Будто есть какие-то другие варианты? Лететь еще три часа, вокруг полно людей… И мы вроде бы что-то смотрели, не? Чанёль тихо стонет и откидывает голову назад. По-кошачьи трется затылком о кресло. Сехун тянется к клавиатуре, чтобы перемотать видео на начало. Происходящее на экране ему абсолютно ни о чем уже не говорит. — Я знаешь что думаю… — бормочет Чанёль, не открывая глаз. — Ты еще и думаешь? — пользуясь безнаказанностью момента, Сехун строит ему чрезвычайно удивленную гримасу. — Давай поедем в мою студию сегодня? — Хочешь показать мне новую песню? — Я очень много интересного могу показать, — горделиво обещает Чанёль. Тут же опасливо приоткрывает глаз, чтобы оценить ответную реакцию. Смотрится до невероятности умилительно и уморительно. Неподвижное выражение лица Сехун выдерживает буквально пару секунд. Потом ему приходится зажать рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Чанёль еще ниже сползает в кресле, содрогаясь от беззвучного хохота. Общий, до боли искренний смех разбивает последний лед напряженности. Пока они могут так смеяться вместе — всё хорошо. Более чем хорошо. Просто замечательно. — Окей. Теперь успокойся и смотри на экран, — просит Сехун сквозь остатки хихиканья. Как ни странно, но Чанёль слушается его. По крайней мере, в отношении первой части, потому что вторую он проваливает где-то на середине серии, начиная уютно сопеть Сехуну в ухо. Наушник в другом ухе лепечет что-то на японском, и сюжет аниме даже начал казаться Сехуну интересным, но пример Чанёля оказывается убедительней. Он просыпается на пять секунд раньше Чунмёна-хёна. Этого времени хватает, чтобы отодвинуть теплого, сонного, что-то невнятно бормочущего Чанёля на безопасную дистанцию и встретить взгляд Чунмёна максимально нейтральным выражением лица. Наверное, это везение. Наверное, невезение — только вопрос времени. Сехун думает, что им нужно быть осторожнее. Этой ночью ему лучше остаться в общежитии, принять еще обезболивающего, а, может, и снотворного — и спокойно поспать впервые за хрен знает сколько ночей. Он заслужил отдых. Но Чанёль так заговорщически улыбается ему сквозь попытки сдержать широкие зевки, что Сехун не может его разочаровать. Они заскакивают в общежитие буквально на пять минут. Сехун успевает переодеться и зачем-то наврать Чунмёну, что они с Чанёлем-хёном собираются отправиться в зал, чтобы немного позаниматься, а то он пропустил вчерашний день и вообще надо поддерживать форму, а выспаться он уже успел в самолете… Чунмён-хён понимающе кивает, щупает его лоб и благословляет. Хорошо, хоть не предлагает свою компанию. Сехун сейчас настроен исключительно на особый вид физической активности, к которому Чунмён-хён никакого отношения иметь не может.

***

В машине Чанёль кладет руку ему на колено. Он просто держит ее там, ничего больше не делает, но Сехуну этого хватает. Едва переступив порог студии, они начинают жадно, торопливо целоваться. Одежда разлетается по сторонам, всплескивая рукавами и штанинами. Узкий диван бесстыдно стонет под двойной тяжестью. Всё опять выходит слишком быстро, но так же интенсивно и изматывающе, как и в первый раз. Или во второй. Сехуну становится иррационально интересно, после какого оргазма, полученного под умелыми губами и пальцами Чанёля, ему надоест вести учет. Они лежат, тесно сплетясь телами. Одна нога Сехуна неудобно свешивается с дивана, вторая зажата между бедер Чанёля. Руки Чанёля надежной, приятной тяжестью покоятся на его спине. Разгоряченная, влажная кожа медленно остывает. В комнате холодно, но тянуться за пультом от кондиционера им обоим слишком лень. Сехун вслушивается в постепенно успокаивающийся стук сердца Чанёля. Собственный пульс до сих пор колотится где-то в горле. Действие обезболивающего практически закончилось, и в прижатой к плечу Чанёля щеке бегают мелкие, жгучие мурашки. О том, что Чанёль хочет что-то сказать, Сехун догадывается сразу, как только сердце того вдруг выдает серию ускорившихся ударов. Ещё через несколько неровных, гулких биений Чанёль шепчет: — А помнишь, когда ты впервые меня поцеловал? Здесь? Сехун приподнимает голову, но не может рассмотреть во мраке выражения лица Чанёля. Совсем так же, как тогда. На миг ему кажется, что между этими двумя такими разными январскими ночами протянулся сотканный из непроглядной тьмы мост, что не было долгих одиноких дней растерянности, что сразу после первого поцелуя он познал и беспомощную сладость окончательной потери себя в лучшем друге… — Угу, — нехотя отвечает он, уже зная, каким будет следующий вопрос. И Чанёль не подводит. — Почему ты это сделал? — Не знаю. Мне… — затрудняясь подобрать нужное слово, Сехун наконец пожимает плечами. — Мне было интересно. Кажется, когда-то всё началось с Бэкхёна. Но Сехун не хочет произносить его имя сейчас, в комнате, наполненной их общим дыханием. Интересно, Бэкхёну тоже случалось лежать так, рядом с Чанёлем, прямо на этом диване? Сехун будто наяву представляет его — обнаженного, довольно улыбающегося, мурлыкающего под нос какую-нибудь мелодию… Студия у Чанёля не так давно, он говорил, что они расстались два года назад… если у них потом не было дружеского секса, просто так, по привычке. Нет. У него нет права на подобные мысли и чувства — ни сейчас, ни тем более по отношению к тем долгим годам, когда он так упорно пытался отгораживаться от Чанёля своими ненадежными друзьями. Грудь Чанёля равномерно вздымается, и Сехуну в какой-то момент начинает казаться, что тот заснул. Но потом Чанёль тихо говорит: — Я был очень счастлив тогда. Такие слова нельзя оставить без ответа, но Сехун не знает, что сказать. Его мозг лихорадочно цепляется за варианты, перебирая их, тут же отвергая, снова возвращаясь… «Я тоже». Только часть правды. «Мне казалось, что я сошел с ума». Уже ближе. «Я думал, что непоправимо ошибся». Он до сих пор не уверен, что это не так. Промолчать и поцеловать Чанёля на какой-то момент кажется идеальным выходом, но Сехун тут же понимает, что это будет слишком похоже на попытку уклониться от ответа. Пауза неестественно затянулась, но он знает, что Чанёль ждет. Пока еще ждет. Внезапный, резкий звук от двери ржавым гвоздем скребет по натянутым нервам. Сехун подскакивает, в панике заехав Чанёлю локтем по ребрам. Кто-то дергает ручку, пытаясь войти в комнату. На их счастье, дверь закрыта, видимо, Чанёль успел вспомнить, сам Сехун и не подумал, что кто-то может их прервать вот так, посреди ночи… Чанёль приподнимается на диване: — Кто там? — Ты еще спрашиваешь? Голос звучит очень знакомо. Через мгновение Сехун соображает, что это MQ-хён, неизменный партнер Чанёля по сочинению музыки и их общий друг. Может, без Чанёля Сехун и не стал бы постоянно общаться с ним, но Чанёлю искренне нравится MQ, и со временем Сехун привык к его дружелюбной, ненапрягающей компании. — Чжэвон-хён сказал, что ты поехал в студию, — бубнит из-за двери MQ. — Телефон не берешь, я подумал, просто не слышишь в наушниках, а я хотел тебе кое-что новенькое показать… А ты что там, не один? Я помешал? — Все нормально. Сейчас открою, подожди. Чанёлю приходится встряхнуть Сехуна за плечо, чтобы прервать его оцепенение. Включенный свет настольной лампы кажется слишком ярким, убийственно обличающим. Они одеваются так же поспешно, как и раздевались, путаясь в одежде и тихо ругаясь. Сехун даже не уверен, что на нем его собственные трусы. Сейчас это не так важно. Чанёль отпирает дверь. MQ здоровается с ними за руку и продолжает топтаться в районе порога. Усевшийся в любимое кресло Чанёль увлеченно расспрашивает его о новой композиции, но любопытный взгляд MQ то и дело перепрыгивает на Сехуна. Похоже, казаться расслабленным у него совсем не выходит. Сехун нарочито небрежным движением поправляет волосы и вздрагивает, ощутив под пальцами слипшиеся пряди. Он прекрасно помнит причину. Для конспирации стоило бы остаться, принять участие в разговоре, но нервы не выдерживают. — Ладно, мне пора, — он резко поднимается с дивана. MQ кивает, отводит взгляд куда-то вбок. Чанёль дружелюбно машет рукой и кричит в спину, что они еще договорят. Без этого обещания Сехун вполне мог бы обойтись.

***

Вырулив с парковки, Сехун закуривает. Ещё лучше было бы выпить, но в сочетании с энергетиками, лекарствами, нехваткой сна и нынешним настроением эффект может оказаться непредсказуемым. Ему вовсе не улыбается мысль наутро с ужасом обнаружить, что по пьяни он умудрился покаяться Чунмёну во всех грехах, включая попытку подглядеть за одноклассницами в туалете начальной школы. Улицы ночного Сеула скользят мимо привычным до боли ландшафтом. Подсвеченные фасады зданий смотрят на него как на старого знакомого, блестящие, яркие, разноцветные вывески снова и снова подмигивают, сигнализируя, что всё идёт по плану, что мир остался тем же и продолжает вращаться, пусть даже Сехуну и кажется, что должно было измениться абсолютно всё. Впервые за всё это время он остался совсем один. Не нужно держать лицо ни перед кем, не нужно притворяться, можно спокойно подумать о произошедшем, попытаться что-то осознать, сделать какие-то выводы… Телефон вибрирует на соседнем сидении. Сехун косится на него как на бомбу, потом медленно протягивает руку. Но это не Чанёль, всего лишь Бэкхён, приславший в общий чат очередную смешную картинку. Впрочем, пока Сехун пытается понять, что именно в ней должно быть смешным, приходит сообщение и от Чанёля. «Не волнуйся, MQ ничего такого не подумал… он просто смотрел на твой синяк. Сразу, как ты ушел, начал выспрашивать, с кем ты подрался. Я сказал, что тебя укусил ядовитый филиппинский паук, и он поверил, представляешь?» Сехун роняет телефон обратно на сиденье и устало потирает глаза. Разворачивает зеркало на потолке машины поудобней. Действительно, тональный крем, который он наспех наляпал на лицо перед выходом, безнадежно смазан жадными губами Чанёля, и кровоподтек виден во всей красе. MQ было чему удивляться. Да и уже знакомый охранник, похоже, окончательно убедился, что с Сехуном по жизни что-то не так. Остается только надеяться, что во время его короткой пробежки до машины никто не успел сделать фото. Что ж, беспокоиться уже поздно. Сехун морщится и выжимает педаль газа до отказа. Глупая, детская привычка. От себя никакая скорость не поможет сбежать. Тем более, что ход практически сразу же приходится сбавить. Близко к центру, здесь опасно лихачить, да и движение становится слишком плотным. Несмотря на пронзительный зимний холод, на главных улицах оживлено как днем. Идущие по тротуарам люди весело болтают, смеются. В толпе много парочек, и Сехун чувствует, что завидует всем им вместе и по отдельности. Сияющий от гордости студент в расстегнутой напоказ куртке с эмблемой Сеульского национального университета, ведущий под руку девушку с явными признаками пластической хирургии на лице. Симпатичная нуна с огромным букетом алых, уже начавших чернеть от мороза роз и мечтательной, завораживающей своей теплотой улыбкой. Ее взгляд устремлен на очередь в уличный ларек с едой, и Сехун тратит пару секунд на попытки угадать ее возлюбленного среди дружно переминающихся с ноги на ногу мужчин. Наверняка он должен быть прекрасным человеком. Ему хочется остановить машину и выйти, затеряться в толпе, не думать ни о чем, брести куда-то с остальными, бездумно улыбаться встречным… Зеркальный Сехун кривит рот в странной ухмылке, и настоящий Сехун невольно с ним соглашается. Не глядя, он протягивает руку и достает из упаковки одноразовую маску. Ткань ласково льнет к коже, скрывает лицо, позволяя быть самим собой. Жаль, что он не может надеть поверх своего лица чужое. Может быть, он тогда хотя бы на миг почувствовал бы себя по-настоящему свободным. Пора возвращаться в место, которое он привык звать домом. К тем, кого он привык считать семьей. К жизни, которую он привык воспринимать единственно возможной для себя. И, наверное, так оно и есть.