Сэнсэй

Для каждой малости есть своё время и место. (Мурасаки Сикибу) Всю следующую неделю он водил её в подобные места, и экскурсии по программе Люциуса Малфоя были объективно занимательнее, чем те, которые предлагались в развлекательной брошюре. Он был умным и интересным человеком, мог многое рассказать, а когда привёл Гермиону на показательные выступления самураев с катанами, она едва ли не пищала от восторга. По вечерам они по-прежнему вместе ужинали, сидя на его балконе, правда, теперь уже и вовсе без одежды. В какой-то момент Малфой вдруг заявил, что истинный эротизм заключается в умении быть сексуально привлекательной в одежде. Это уже случилось в тот момент, когда Гермиона окончательно избавилась от своей стеснительности. Люциус открыто критиковал её гардероб, и за каких-то десять дней стиль её во многом изменился, став более зрелым и женственным. Гермиона сама призналась, что так чувствует себя комфортно и в гармонии с собственным телом и разумом. Он заставил её рассказывать об эротических фантазиях и высмеял, когда она заикнулась, будто не думает об этом. Увы, то, о чём она мечтала, Гермиона сказать не могла, потому как с недавних пор в каждой сцене присутствовал он — её учитель. Поэтому приходилось наскоро выдумывать сексуальные игры, которым она, якобы, хотела предаваться в постели. Это было довольно забавно, потому как Гермиона значительно преувеличивала, и, кажется, ей даже удалось удивить Малфоя. До отъезда оставалось три дня. Напряжение завязалось в животе тугим комком. Гермиона начала испытывать некую зависимость от Люциуса Малфоя, а их постоянные откровенные разговоры так и подталкивали к действию. Но Люциус ни разу не переступил черту, все прикосновения были случайными, и их было так унизительно мало, что Гермиона в душе подозревала, будто он испытывает к ней некоторое омерзение из-за статуса крови. Он охотно учит её по одному Малфою известным причинам, но сам бы не стал пробовать с ней на практике то, что так воспевает в теории. — Добрый вечер, Люциус, — от его вида перехватывало дыхание. Как же ему шли эти чёрные брюки и белая рубашка! Впрочем, этому человеку к лицу решительно всё. — Гермиона, вы прелестно выглядите, — эти слова уже стали ритуалом. В том случае, если она не совершила промахов в своём внешнем виде. Эти несколько слов неизменно приводили её в состояние внеземной эйфории. Она вошла в комнату, осматриваясь по сторонам. В гостиной было непривычно темно, горело лишь несколько свечей. Каждый раз, когда Гермиона появлялась в его номере, она пыталась отгадать, что же Люциус приготовил для неё. И каждый раз реальность была куда лучше ожиданий. — Сегодня у нас с вами ОСОБЕННЫЙ вечер, — Люциус налил немного саке в чашку и протянул Гермионе. Сегодня напиток оказался несколько крепче, чем обычно. “Каждый проведенный с тобой вечер особенный, Люциус Малфой”. Гермиона только вопросительно выгнула бровь, наблюдая, как он перемещается по комнате. Люциус провёл рукой над одной свечой, гася пламя, затем подошёл к следующей. — Теперь, когда вы научились без смущения относиться к своей способности видеть, слышать, вдыхать и пробовать на вкус, мы перейдём к другому чувству восприятия. — Какому? — отставив чашку в сторону, спросила она. — Прикосновения. Последняя свеча погасла, оставляя их в полной темноте. Гермиона задрожала всем телом, уловив его приближающие шаги. Она едва не вскрикнула, когда Люциус положил одну руку ей на плечо, второй поднимая волосы вверх и чем-то острым скрепляя их. — Почему… почему вы оставили их напоследок? Разве это не самое важное чувство в этом… деле? — Разумеется, — он коснулся пальцами её виска, а затем, выводя замысловатые линии по коже, опустился к шее. Гермиона неосознанно отклонила голову назад, открывая ему доступ к своему телу. Нет, на этот раз она не боялась, а жаждала этого более всего на свете! — Разве я не говорил вам, что всему своё место и время? Десять дней назад вы боялись меня, и мои прикосновения вызывали бы в вас цепь неприятных ощущений вплоть до омерзения. — А теперь? — Вы мне скажите. Гермиона вздохнула, позволяя его рукам обнять её сзади и начать расстёгивать пуговицы на блузке. — Я определённо не боюсь. — Почему? — Люциус провел кончиком носа по её обнажённому плечу, глубоко втягивая аромат её тела. — После всех разговоров… после того, как я позволила вам смотреть на себя и сама смотрела на вас… да, кажется, я просто доверилась. В этом причина? Вы ждали, когда я смогу доверять вам? — Мало того, Гермиона, я хотел убедиться, что сам смогу доверять. А теперь хватит разговоров. Попробуйте передать мне ваши чувства с помощью… прикосновений. Гермиона с трудом сглотнула, испытывая небывалый всплеск чувственности. Какие эмоции Люциус вызывал в ней? Волнение? Она повернулась, нерешительно нащупав его гладко выбритую щеку, и едва коснулась её костяшками пальцев. Желание продолжить игру? Это просто. Она расстегнула его рубашку, жалея лишь об одном — что не может видеть его тело. Впрочем, она изучила его за эти дни, и не нужно прилагать много усилий, чтобы вспомнить — здесь, слева, тонкий белый шрам, коснувшись которого, она будто говорила: “Ты всё равно идеален”. Что же ещё пробуждала в ней его близость? Гермиона закрыла глаза и даже задержала дыхание. Привязанность. Она обвилась вокруг него руками, наконец, чувствуя на своей коже его кожу, его тепло, само его существо. Страх. Гермиона не хотела его отпускать. Она прижалась к нему так сильно, что они оба едва могли вздохнуть. И безумие. Её ногти вонзились в его спину с отчаянием и мольбой. Теперь его черёд. Его руки коснулись её спины в районе лопаток, пальцы едва заметно скользили вдоль позвоночника, на пояснице он положил обе ладони на её кожу, пока они не опустились вниз, весьма деликатно останавливаясь на её ягодицах, обтянутых в узкие джинсы. Нежность и трепет, — поняла она и едва не заплакала от собственной догадки. Могла ли она ошибиться? Люциус прижал её к себе, не меняя позиции рук, и носом уткнулся в её шею, снова вдыхая её запах. Мерлин, и как же она раньше могла не понимать этот жест? Его тянет к ней, и он ничего не может с этим поделать, даже готов играть в эти дурацкие игры, в надежде на… что? Выиграть приз? Какой? Его губы смыкаются на мочке её уха, язык медленно обводит твёрдую раковину, зубы легонько покусывают кожу, и из груди Гермионы вырывается несдержанный стон. Безумие. Он тоже его испытывает. Он, как и она, отчаянно желает большего, намного большего! — Усложним задачу, — уловила она его голос, прозвучавший чуть громче шелеста листьев в безветренную погоду, а затем её руки оказались за спиной. Мягкая шёлковая ленточка обвязалась вокруг запястий, лишая её основного источника прикосновений. И как же теперь она скажет ему: “К чёрту теорию!”? Гермиона едва не засмеялась вслух, догадавшись о том, что же задумал её учитель. Его руки тоже были за спиной, но он не связывал их, очевидно, решив, что сумеет контролировать себя и не сорваться. Что же, так даже интереснее. Она легонько коснулась губами его шеи и улыбнулась: “Я одобряю твою затею”. Люциус провёл языком по её щеке от самого подбородка до виска: “Надеюсь, смелость не откажет тебе”. Гермиону бросило в жар. Она чуть наклонилась, шаря губами по его груди, пока, наконец, не нащупала твёрдый сосок, обведя языком его контуры, а затем легонько прикусив его зубками: “Я не отступлю”. Она едва сдержала ликующий вопль, ощутив, что его сердце забилось значительно чаще. Люциус остановился губами на её правом плече, начав умопомрачительный поиск, время от времени пробуя её кожу языком. Наконец, он отыскал бретельку её бюстгальтера, в которую вцепился зубами. Он не мог его снять из-за её связанных рук, но кто сказал, что он не пытался? Гермиона ощутила, как впервые за всё время их близкого знакомства в нём клокочет нетерпение. Ему понадобилось время и сотни дразнящих прикосновений губами и языком, чтобы высвободить её грудь из чашечки и, наконец, втянуть в рот её напряжённый сосок. Она ахнула от охвативших её тело ощущений. Боже, как же она может ему сказать? Как? Гермиона прикусила губами его кожу где-то в районе шеи, заставив Люциуса отшатнуться, а затем склонилась над его грудью, выписывая языком всего три слова: “Я хочу тебя”. А затем прижалась к нему настолько, насколько позволяли связанные руки. И, — да! — она почувствовала сквозь ткань брюк, что он не сумел остаться безучастным. Яркий свет фонариков едва не ослепил Гермиону. Она изумлённо заморгала, осматриваясь по сторонам. Люциус зашёл за её спину, высвобождая руки. — Достаточно на сегодня. — Д-достаточно? — её голос был хриплым и дрожал. — Мы ведь только начали. Я… — Я голоден, — сказал Люциус будничным тоном, бросая ей блузку. — А вы? — Что? — Гермиона чувствовала себя так, будто только что получила дубиной по голове. — Я спросил, не голодны ли вы. Гермиона, вы в порядке? — В порядке ли я? — воскликнула она с истеричной ноткой в голосе. — Вы издеваетесь? — Всего лишь обеспокоен вашим состоянием. В конце концов, я в некоторой степени несу ответственность за вас. Гермиона не знала, смеяться ли ей или просто влепить этому негодяю пощёчину. Выбрала третье — возможно, ужин вернёт ей мозги на место. Но только не в его компании, нет. Лучше она спустится в ресторан и в одиночестве поразмыслит о произошедшем, и как к этому относиться. — Я в порядке, — переведя дух, ответила она уже нормальным голосом. — Я голодна, но сегодня предпочитаю одиночество. Приятного вечера, Люциус. — И тебе, Гермиона, — ухмыляясь, сказал он, когда она уже вышла из номера. К рассвету Гермионе удалось разложить всё по полочкам. Люциус держал своё слово. Только теория. Даже с прикосновениями, где, по сути, нет никакой теории, он сумел свести практику до минимума и остановиться в тот момент, когда готов был потерять над собой контроль. Это должно было бы поразить и восхитить её, но заставило лишь только чертыхаться и колотить кулаками ни в чём не повинную подушку. Уже засыпая, в голову пришла мысль, что они использовали сегодня губы и язык для передачи своих чувств и эмоций, но не для поцелуев. Для чего же тогда нужны они? Эта мысль не покидала Гермиону до вечера следующего дня, когда пришёл черёд снова идти к нему в номер. Люциус опять был одет в чёрные брюки и белую рубашку, но на этот раз рукава были завёрнуты до локтя. — Вас что-то беспокоит? — с порога заметил он. — Пустяки, — Гермиона отмахнулась. — Я просто немного волнуюсь перед возвращением домой. — Уверен, Уизли оценит ваши новые умения по достоинству. Гермиона стояла к нему спиной и не видела лица, но, научившись распознавать интонации, она уловила долю раздражения в его голосе. — Есть ли какие-то объективные причины, по которым вам не нравится Рон? — спросила она, рассматривая лежащие на комоде предметы. Обычно в номере Малфоя царил идеальный порядок. Он никогда не выставлял личные вещи на всеобщее обозрение. Но сегодня Гермиона отыскала здесь набор кистей разной толщины и чернила. Пергамента не было. Она нахмурилась, пытаясь понять, зачем Люциусу всё это нужно? — Объективные причины? Уровень его интеллекта значительно ниже вашего, кроме того, он типичный материалист без каких-либо зачатков воображения. Он легко поддаётся дрессировке, и при должном усердии вы сумеете сделать из него мужчину, но совсем скоро вам станет скучно, потому как он будет действовать по заученной модели, не отходя ни на шаг в сторону. Иными словами, с ним не будет ни неожиданностей, ни сюрпризов. Вам же нужен человек, которого вы будете уважать и у которого есть, чему научиться. Который будет постоянно удивлять вас. Вы, Гермиона, не созданы для тихого семейного счастья. Вы ведь жить не можете без приключений. — Мне хватило приключений на всю оставшуюся жизнь! — Тогда, возможно, вы дадите мне внятное объяснение, почему стоите сейчас передо мной, страстно желая узнать, что я приготовил для вас на этот вечер? Он вплотную подошёл к ней, скрещивая свой самоуверенный взгляд с её разъярённым. — Поразительно, что вы всегда впадаете в бешенство, когда вам говорят неудобную правду. — Поразительно, как у вас ещё язык не отсох! — Что за дерзость, мисс Грейнджер? — он улыбнулся и покачал головой так, как реагируют на шалости любимых детей умилённые родители. — Вы меня бесите сегодня. Честное слово, Люциус, у меня с прошлого вечера чешутся руки влепить вам пощёчину, и я ещё больше злюсь, не понимая причины. Вы постоянно держите меня в напряжении, и я вот-вот взорвусь! — На самом деле, вы неплохо держитесь, — утешил он её. — В самом деле? — Да. А теперь раздевайтесь. — Опять? — Да. Пока Гермиона складывала свою одежду на кресле, Люциус разложил кисти на журнальном столике и теперь держал в руках толстую атласную ленточку чёрного цвета. Гермиона не успела задать вопрос. — Сегодня в темноте будете только вы. — Как скажете. — Почему бы вам не остановиться, раз вам не нравится то, что мы делаем? — Потому что мне нравится. — Хорошо, — он приложил ленточку к её глазам и обошёл Гермиону со спины, закрепляя концы сзади. — Обещаю, это вам понравится ещё больше. Она не стала спрашивать, что он собирается делать, а просто ждала. Слух обострился до предела. Из сада, как и каждый вечер, доносились традиционные музыкальные мотивы, журчала вода в фонтанах, пели птицы. Лёгкое прикосновение кисти к запястью заставило Гермиону попятиться. — Стойте смирно. — Вы решили использовать меня вместо холста? — Почему бы и нет? — Что… вы там рисуете? — Не думайте. Чувствуйте. Это было сложно. Мягкий, смоченный чернилами ворс кисти щекотал кожу, и сначала Гермиона сосредоточилась лишь на том, чтобы не хихикать. Но Люциус постепенно поднимался выше по руке, вырисовывая какие-то символы, понять которые она не могла. Это не были буквы английского алфавита, это не были цифры. Когда он поднялся до сгиба локтя, она едва удержалась, чтобы не почесать то место, где только что была кисть. Уже когда Люциус добрался до второй руки, Гермиона осознала, что он рисует японские иероглифы. Как выяснилось за эти дни, Малфой вошёл в состав делегации потому, что, прожив в молодости несколько лет в Японии, знал язык. Гермиона быстро училась, но не настолько, чтобы ощущать послание, которое он оставляет на её теле. Но она сосредоточилась на собственных чувствах, пытаясь угадать смысл. Покончив с руками, он перешёл к её спине. Когда Люциус закончил с первым символом на шее, Гермиона с ужасом поняла, что сегодня ей понадобится вся её выдержка, чтобы не наброситься на этого мужчину. Сначала он дразнил её кожу кистями и чернилами, затем опалял своим горячим дыханием. Она вдыхала его запах, была буквально окутана им, но не могла коснуться — не могла ничего сделать! Между ними стояла преграда “учитель-ученик”. Он видит, но не замечает её! Гермиона закусила губу, отгоняя слёзы. Мерлин, как же она хочет его! До крика! До головокружения! До боли! До смерти! С ней творилось что-то невероятное. Влага её желания начала стекать по внутренней стороне бедра, живот сводило в спазмах, а дышать стало совершенно невозможно! Малфой продолжал свою пытку, вырисовывая иероглифы на её животе. Она знала, что Люциус присел перед ней и едва ли не утыкается носом между её ног. Он просто не мог не заметить, как сильно она его желает. Кисть на лодыжке левой ноги. Короткая передышка, пока он макает её в чернила, а затем медленным движением выписывает очередной символ. Невыносимо! Это просто невыносимо! Гермиона тихонько стонет, переминаясь с ноги на ногу. Он уже почти добрался до её бёдер. Чёрт возьми! Она чувствует, как её собственная влага смешивается с чернилами, а затем кончик кисти касается самого нежного и чувствительного места… — Нет! Всё, остановись! — закричала Гермиона, сдирая с себя повязку. Сквозь поток слёз она увидела его изумлённое лицо. Он действительно не ожидал, что она скажет “нет”. — Гермиона… — Я больше не могу так! — она снова кричит. — Разве ты не видишь? Я… с ума схожу! Люциус выпрямился. Теперь в его взгляде отразился страх и паника. — Я сделал тебе больно? — Да! Ты постоянно это делаешь! Боже… Люциус… Гермиона прижалась к нему, к его белой рубашке, оставляя на ней разводы от невысохших на её теле чернил. Она нетерпеливо принялась срывать с него одежду, при помощи рук, губ и языка говоря лишь одну единственную фразу: “Я хочу тебя!” — Пожалуйста… — умоляюще зашептала она в его ухо. — Я больше не твоя ученица, Люциус. Поэтому к чёрту все условности, просто возьми меня! Он сжал пальцы на её волосах, выдергивая из них единственную заколку, которая скрепляла тяжёлые пряди на затылке, а затем его губы, руки, язык страстно, нетерпеливо отвечали ей: “Ты моя!” Люциус толкнул её на кровать, падая на колени перед ней, его губы жадно впитывали в себя неделями копившееся в ней желание, пока Гермиона не закричала, сжимая в пальцах тонкое покрывало. Её тело жило собственной жизнью, сотрясаясь в безумных конвульсиях первого в её жизни оргазма. Когда Люциус отстранился от неё, на его лице, шее и груди оказались отпечатки чернил и иероглифов, которыми он до этого разрисовывал её тело. Одно воспоминание об этой пытке заставляло Гермиону снова и снова желать его до крайней степени помешательства. Люциус не заставил себя долго ждать, согнув её ноги в коленях, он развёл их в стороны, мощным толчком входя в неё. —А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а... — вырвалось одновременно у них обоих. Каждый раз, когда она смотрела на его обнажённое тело, то представляла, каково это — чувствовать его внутри себя. Большой, горячий, нетерпеливый, сводящий с ума. Движения были быстрыми, частыми, мощными. Было бы больно, если бы она не хотела этого так сильно! — Пожалуйста, быстрее… пожалуйста… я не могу… — Сейчас, моя девочка… сейчас, потерпи… — ЛЮЦИУС! — выкрикнула она и затряслась в его руках, не в силах контролировать ровным счётом ничего. Все мысли, чувства, эмоции ушли, опустошив их обоих до дна. Мир замер. Их тела переплелись, как на тех картинках, изображённых в старинном храме эротизма. Прошло немало времени, прежде чем Гермиона сумела разобраться, что же пришло на смену напряжению и старательно сдерживаемой страсти. Спокойствие и умиротворение. Она улыбнулась, подняв взгляд на Люциуса, и увидела, что он тоже улыбается. Его пальцы лениво поглаживали её волосы, грудь медленно поднималась и опускалась в такт дыханию. Вот, ради чего всё это было. Познание. Понимание. Кажется, японские монахи знали, о чём говорят.