Там, на невидимых дорожках...

Колёса поезда выстукивали свой неизменный ритм, будто успокаивая, и я не открывал глаз. Не хотелось думать ни о чём, но мысли так и лезли в голову, спрятанную под подушкой. - Счастливой дороги, Марк, - вспомнился предрассветный разговор. - Спасибо. - Ты вернёшься? - Не знаю, - качание головой, - извини. - Тебе не за что извиняться, дорогой. Мы будем рады снова увидеть тебя в наших краях. Поезд остановился, и уже скоро дверь в купе тихонько отворилась. Безразличным взглядом скользнув по вошедшим, я почувствовал, как замирает на миг дыхание: счастье на лицах было неподдельным. Молодая мама бережно держала на руках новорождённого, пока её муж заносил большие сумки и раскладывал всё для удобства любимой. Я свесился с верхней полки, здороваясь, а они ответили так радостно, что глаза поневоле защипало. Разговор не очень клеился, и я снова лёг, вперив взгляд в потолок. «Её душа в том, кто родился той ночью», - вспомнились мне слова мольфара. Будто ужаленный, я тут же подскочил, едва не ударяясь головой, и глянул вниз, стараясь не свалиться. Молодая семья мирно ворковала, и взгляд мой привлёк младенец. Он счастливо улюлюкал, протягивая маленькие ручки к маминому лицу, и смотрел большими карими глазами перед собой. А ведь этому ребёнку, наверное, нет и месяца, может… Может, моя мама… Я одёрнул себя, возвращаясь в прежнее положение: не хватало ещё начать кидаться на детей. Если Светозар ничего не смог (или не захотел?) сделать, то у меня тем более не получится: слишком сил и знаний мало. Знания, ха! Да чего стоят они, когда нужно действовать? Что поменялось с тех пор, как я стал ведьмаком? Ничего. Лишь груз ответственности повис на плечах, не оставляя права на осечку. А ведь так недавно… Когда же я изменился? Чуть больше недели, кажется. Или… Я похолодел, вспоминая дату смерти: двадцать второе июня. Но ведь это именно тот день, когда началось моё превращение в нелюдя. Нет, нет, это просто совпадение: если бы между нами с мамой установилась хоть какая-то связь, Светозар предупредил бы меня, не допустил, чтобы такое случилось. Нет, простое совпадение. Печальное, но никак с мистикой не связанное. Колёса всё стучали, даря расслабление: очень уж любил я этот ритмичный звук. К концу дня пейзажи за окном совсем изменятся, оставив позади пологие склоны поросших зеленью гор и выставив напоказ равнину, укрытую однообразным лиственным лесом и множеством зданий. Воздух совсем скоро перестанет быть свежим – он наполнится запахами бензина и чада, которых так много в больших городах. Я прикрыл глаза, чувствуя, как заволакивает сознание пеленой, будто плотный белый туман только и ждал этой знакомой с детства смеси ароматов. Руки тряслись как у больного, страдающего нервным расстройством. Ещё вчера я был в Карпатах, а сегодня пытался войти в квартиру. Ключ будто танцевал в руках, не желая попадать в замочную скважину, но всё же поддался, впуская меня в тесную прихожую. Я уронил на пол большую сумку с вещами, которые решил не оставлять в Бребое: кто знает, вернусь ли я туда. - Мама, я дома, - крикнул я по привычке и замер, вдруг понимая, что именно я сказал. Пытаясь ни о чём не думать, я ногой захлопнул дверь и поспешил к своей комнате. Сел на кровать, устало после бессонной ночи опустив голову на ладони, и присмотрелся. Что-то изменилось, и я долго не мог понять, за что же зацепился взгляд. Я подошёл к окну, одёргивая шторы и пуская в комнату свет, как вдруг понял, что было не так: огромный слой пыли и затхлый воздух. Даже по таким мелочам заметно, что дома долго никого не было – я поспешил открыть окно. На глаза навернулись слёзы и, обжигающе горячие, скатились по щёкам. Это не вернёт дорогого мне человека, но сдерживать эмоции в себе дольше было невозможно. Я подошёл к телевизору, надеясь разрушить тишину хоть чем-то, и включил первый-попавшийся канал. Какая-то девушка в пышном чёрном платье пела на фоне свечей, мрака и… тела, лежащего в цветах. «Ангел, спи с извечной красотой. Ангел, спи, на небесах твой дом. Ввысь лети. Время, скрой мою скорбь*», - вещали субтитры, и я тут же выключил телевизор, борясь с желанием завыть. Ну кто пускает такое в эфир в столь неподходящий час? Приняв душ и переодевшись с дороги, я пошёл к человеку, который мог рассказать мне о событиях, которые я пропустил. Тётя Зина, как и всегда, сидела за большим столом, скрывавшем её почти полностью, и черкала что-то на бумагах, время от времени стуча по клавиатуре. Так же, как и в моих воспоминаниях, она повернулась на звук шагов и, убрав за ухо выбившуюся седую прядь, посмотрела на меня через очки. - Маркиян? Я кивнул, и женщина тут же отложила все свои бумажки, чтобы, обогнув большой стол, быстро подойти ко мне и обнять. Ничего не чувствуя, я продолжал кивать, слушая сочувственные речи, и молчал. Когда же мамина подруга немного успокоилась, я наконец спросил то, что волновало меня больше всего: - Где она сейчас? Городское кладбище удивляло своей пустынностью, но именно она нужна была для столь обманчивого ощущения уединения. Раскинувшись на километр, оно встретило нескольких посетителей палящим солнцем, пробирающимся в тени редких деревьев несмотря на вечерний час, и криками воронов, собравшихся посмотреть на чужие страдания. Как послушный актёр перед требовательной публикой, я подошёл к надгробию. Оно выделялось на фоне других своей новизной и ещё не припавшими пылью искусственными цветами, которые положили сюда добрые люди. Я неосознанно потянулся к выгравированному имени, кончиками пальцев проведя по ним, будто пытаясь впитать тепло, которого не было – от мрамора шёл холод. Я погладил по шероховатой поверхности, удивляясь отсутствию фотографии, и зажмурился, представляя, что всё происходит не со мной. В голову, выбивая последнюю почву из-под ног, пролезли мысли о детстве: сбитых коленках, зелёнке, щипающей раны, рисунках йодом на коже, чтобы поднять настроение, сладостям на праздники и недорогим, но таким приятным подаркам под ёлкой… Я сел прямо на землю, закрывая лицо, словно это могло помочь, и дальше мучился от картинок в голове. Вспомнились почему-то сильные мужские руки, поднимающие маленького меня над землёй и кружащие, низкий голос, смеющийся и повторяющий, что надо просто закрыть глаза и представлять, что летишь. Я последовал отцовскому совету, пытаясь оторваться от всего, что угнетало меня, быть выше этого, быть счастливым, как всегда хотели родители. Как же жаль, что они похоронены в разных местах: похоже, тётя Зина не знала, где могила отца. - Прости, мама… - прошептал я, жалея, что на надгробии нет фото. – Я глупец, погнавшийся за мечтой. Я не должен был оставлять тебя тут, не должен был забывать звонить, не должен был соглашаться на всю ту магическую муть… Как же я виноват перед тобой… - Да перестань, всё нормально у меня! Я дёрнулся, и дрожь пробежала по моему телу. Обернувшись, я заметил светловолосую женщину в траурном платке, разговаривающую по телефону на повышенных тонах. Она продолжала кричать что-то, уже никак не относящееся ко мне, а я всё не мог выйти из ступора. Совпадение? Я, сомневаясь, глянул на надгробие, и медленно поднялся. Автобусы от городского кладбища скоро перестанут ходить, а мне нужно добраться домой. В пустую квартиру, в которой я, кажется, оставил окно нараспашку, зная, что мама его закроет. Тяжесть в груди почему-то немного ослабла. _________________________________ *«Maeva Meline - Dors Mon Ange», фрагмент из «Mozart L'Opera Rock», перевод Darth-san.