Парящие цветы

В комнате тихо настолько, что шум природы через открытое окно пробирается в неë, оседая на стенах. Огромная луна на черном небе бросает свои блики на постель. На самом краю сидит Чимин и вытирает рукавом своей полосатой кофты чужую кровь, а его редкие безмолвные слезы орошают шелковое одеяло солеными крапинками. Плевать. Плевать на испорченную одежду, на саднящее от разъедающей влаги лицо, на руку, которая пытается прекратить чиминовские попытки очистить следы безжалостной реальности. Его отчаяние ещё никогда не было таким разрушающим. Оно сдирает пуленепробиваемый жилет с плеч и стреляет прямо в сердце. Профессионально и по-снайперски точно. Вот только сердце продолжает свой бешеный ритм, несмотря на рану, из которой бурая жижа толчками покидает свое пристанище. Не сдается назло залегшей где-то на дне металлической пуле и вопреки ожиданиям Юнги. - Ты такой глупый, - его голос останавливает Чимина, и Юнги, пользуясь моментом, дергает его на себя за руку. - Наверное, за это я тебя и любил, - его пальцы нежно переплетаются с чиминовскими, и тот проглатывает стон, когда замечает разодраные раны на костяшках. Стены в спальне Юнги точно помнят его яростные удары. - "Люблю", - исправляет его Чимин. - Ты меня за это любишь. В настоящем времени. Тихая усмешка выдохом прикасается до его влажных от слез губ. - Да, люблю, - он его и правда любит. В самом настоящем и в самом вотпрямсейчас времени. - А ещё... Знаешь, я люблю тебя за твои волосы, - Юнги немного приподнимает подбородок и выдыхает на спутанные локоны. - Рыженькие такие. Прямо как морковка, которую ты терпеть не можешь, - улыбка, которую Чимин чувствует даже в темноте. - Только не перекрашивайся, ладно? - Я даже морковь посажу в огороде, - хрипло шепчет он в ответ, и Юнги ласково кивает. - И за глаза твои тебя люблю, - Чимин сразу же прикрывает их, чувствуя слабый поцелуй в веки. Ещё чуть-чуть, и рыдания точно разорвут тишину в доме. - Они так сказочно блестят, я помню. - Прекрати... - горькое счастье - слышать это и понимать, что всë сказанное сейчас - не просто так. Юнги не может прекратить, ведь в Чимине так много того, что он любил. Точнее, любит, да. - Ушки твои люблю, - он пальцами разворачивает лицо Чимина, чтобы получить к ним доступ. Серебряные сережки на них отражают лунный свет и мерцание, исходящее от чужих рук. - Даже то, что ты их проколол, хотя я был против, люблю. - зубы прикусывают мочку, ударяясь о холодный металл, и Чимин прижимается к Юнги сильнее, в немом стоне раскрыв свои полные губы. Этого не хватает, хочется ближе, ещё ближе. Чтобы две души соединились в одно целое, забирая и уравновешивая слабости друг друга, обоюдно даря силы, чтобы выдержать. Вытерпеть. Выстрадать. - За эту родинку люблю, - Юнги скользит губами по шее, на поверхности которой одна маленькая черная точка привлекает все его внимание. Он не видит, просто помнит, где она находится. Помнит каждую детальку, мелочь в Чимине, потому что как раз-таки они сделали его таким жизненно необходимым для Юнги. И сейчас эта россыпь причин на теле Чимина яркой вспышкой ослепляет израненную сетчатку воспоминаниями. Юнги ловит руку Чимина и притягивает ее к себе. Без слов обдает еë горячим дыханием и по очереди целует каждую подушечку пальцев, оставляя на них влажный след. Чимин созерцает эту ласку, и Чимину так больно, так приятно одновременно, что остается только уронить свой вспотевший лоб на чужой и, всхлипнув, прошептать: - Люблю. Люблю. Люблю. - три раза, понимая, что в этой наполненной чувствами спальне нет завтра; только грустное сегодня, которое им двоим смертельно нужно прожить вместе. И в это грустное сегодня Чимин без остатка отдает себя прикосновениям Юнги в то время, как за его спиной мостовые балки падают в глубокую пропасть, навсегда отрезая путь к рассудку. *** Обернувшись у двери напоследок, Юнги чувствует, как беспокойно ворочается Чимин во сне. Шелковое одеяло, поддавшись резким движением, сползает практически на пол, и только обострившийся слух позволяет это узнать. Так нельзя - нельзя, чтобы Чимину было холодно. Поэтому последний раз в этой комнате Юнги использует свою силу, превозмогая боль в глазах и в сердце. Но Чимину всë также холодно, несмотря на то, что покрывало вернулось на своë место. Медленно погасающие цветы просвечивают через смятую ткань, а еë края не скрывают красных отметин - напоминание об их первом (последнем?) разе - на шее. Нужно торопиться. Намджун там, наверное, уже заждался.