Парящие цветы

По лестнице с высокой башни раздаётся топот. Преподаватели спешат. Люди в зале с паникой смотрят в громадные заледеневшие окна, за которыми с каждой секундой становится всё темнее и темнее. Тишина, которую рассекают взрывы на небе. Чимин видит своих родителей перед собой. Они обнимают друг друга; мама утыкается в мужское плечо, пытаясь унять дрожь. Становится заметно холоднее. Даже вороны выпускают клубы пара при каждом каркающем крике. Даже люди начинают тереть руки в попытке согреть ладони. Не получается. Мороз пробирается под самую кожу, остужая горячую кровь азотом. Ещё чуть-чуть, и она превратится в лёд, а после разобьётся в тысячу мелких осколков. Юнги не чувствует этого, но голос Намджуна, рассекающий собственные мысли ножом, даёт понять, что пора. Пора сделать то, что он должен. «Пророчество!», - взволнованно, с нотками подступающей тошноты гласит хриплый голос его учителя, стоящего за сгорбленной спиной. Наверное, уже бывшего учителя. - Грёбаное пророчество, - усмехается в ответ Юнги. Его, конечно, слышат. И видят. Видят сотни людей, которые, вопреки возмущениям школьных стражей, выбегают на площадь. Стадное чувство, приправленное страхом, стирает все границы предписаний и правил. Быть может, это последний миг, который они проживают, и именно это — причина того, что все заткнули свой кричащий об опасности разум. Кто-то в толпе вырывается из рук охраны, матерится и глухо ударяет в нахмуренное лицо, чтобы избавиться от цепких лап на своём теле. Совсем крохотные дети сжимают ладони матерей и, ничего не понимая, восторженно смотрят в небо, ведь огоньки красивые. Очень красивые. Горят огнём, летят куда-то вниз, а луна... Луна такая необычная. С чёрными кляксами, медленно поедающими свою пищу. И лучше уж быть в таком наивном неведении, стоять с счастливыми глазами, которые наблюдают такой потрясающий сознание пейзаж, чем ощущать родительский страх за свои жизни и за жизни своих отпрысков. За своё будущее. За своё счастье. И даже за печаль. Даже по ней начинает скучаться, ведь грустные моменты жизни — это тоже жизнь. Хоть какая-то, но не смерть, которая вместе с серым солнцем пожирает последние капли сил в изнурённых телах. Чимин чувствует это. Толкает людей, пытаясь пробраться вперёд, и не слушает отцовские возмущения. - Стой! Чимин, стой! - Чимин не стоит, только отчаяннее раздвигает толпу своими руками, словно плывя к своему спасательному кругу в этом море, чья вода заливается в горло, преграждая путь кислороду. И Чимин хватается взглядом за него, но тонет только ещё сильнее. Круг не спасает — губит своим спокойным видом с бурыми разводами на белоснежной кофте. Обтирает об неё испачканные в чёрной смоле руки с брезгливым выражением лица и поднимается, выдохнув, с каменного фонтана, у которого его острое плечо когда-то прижималось к спине Чимине. Её скручивает в узёл и практически ломает, когда Юнги оборачивается в сторону Намджуна и колюче улыбается. Улыбается. Улыбается. Улыбается. И этот оскал - самое страшное, что Чимин когда-либо видел в жизни. Юнги знает, что на него смотрят тысячи глаз, и одни он бы точно узнал, если бы мог видеть. Но вместо этого одним коротким словом о них говорит Намджун: «Чимин», - и Юнги сдавленно, едва заметно кивает. Чёрт бы побрал этого Чимина; он не должен был этого видеть. Но уже поздно. Юнги отворачивается к искрящемуся небу и закрывает глаза. Пусть видит.