Парящие цветы

Намджуна ослепляет вспышкой; перед ним Юнги, такой же, как и в жизни, худощавый, молочно-бледный и с падающими на лицо серыми оттенками из-за волос такого же цвета. Руки в карманах, а плечи приподняты. Скрытность, глухая стена и непереплываемое море. Намджун уже видел это. Он знает, что последует после, и не ошибается в своих догадках. Юнги внезапно улыбается. Просто улыбка — и рядом с ним уже стоят такие же яркие, живые и тёплые силуэты. Шесть таких же ярких, живых и тёплых силуэтов. И один из них, с рыжей макушкой, крепко держит чужую ладонь и одирает рукава своей кофты, потому что да, грёбаные горящие росписи с цветами. Дверь открывается. А по площади проносится рычащий крик, от которого люди задерживают своё дыхание. Их перестают сдерживать преподаватели, да и необходимости в этом больше нет, потому что всё, что делает сейчас толпа — в оцепенении смотрит на силуэт обнимающихся в самом центре площади. Намджун ещё сильнее сжимает плечи своего бойскаута, и через секунду его ударной волной отбрасывает куда-то в сторону. Ему остаётся, как и другим, просто наблюдать за худощавым подростком, который вытягивает руки и, скрепя зубами, поднимает свои залитые кровью веки. Теперь за ними прячутся глаза такого же цвета, как и тьма, которая в ожидании лежит туманом перед стенами школы. И Юнги становится полностью однородным с ней. Настолько, что чёрные потоки стремятся к нему, словно пчёлы на мёд, чтобы проникнуть в его тело и соединиться со своим сородичем. Разводы на солнце начинают двигаться, но не в том направлении, в каком это было раньше; они сползают с диска, будто кто-то мотает время назад. Эти чёрные змеиные завитки чувствуют своего, и Юнги тоже ощущает всем своим разумом полёт каждой чёрной полосы по воздуху. Контролирует его, вносит в коррективы изменения, чтобы втянуть этот яд в себя, а внешне только кричит так сильно, что заглушает взрывы и вой внезапно поднявшегося ветра. Очищать мир — значит загрязнять себя, и Юнги загрязняет себя настолько, что кровь становится той самой жижей из фонтана, которая проникает в лабиринты вен в теле. Так надо, он — ловушка для тьмы, и, только став самой Тьмой, он сможет её обмануть и запереть той самой дверью, которая сейчас отворена специально для своего долгожданного гостя. Юнги сильный. Правда сильный, и он сам осознаёт это, когда выдерживает первое единение со смертоносной энергией. Вокруг него ветер куполом, срывающим камни с выложенного асфальта. И он не позволяет Чимину даже приблизиться к человеку, скрывавшемуся в нём. Дёргает рыжие волосы, оставляет полоски царапин на щеках, отталкивает своей сильной стеной. Чимин кричит. Вместе с Юнги кричит, бьёт кулаками в грудь Намджуна, у которого с виска стекает кровь от удара при недавнем падении. Матерится, ревёт, проклинает учителя, который не даёт ему пробиться сквозь преграду между ним и Юнги. Юнги, грудь и налитые чернотой глаза которого прорезают такие же чёрные мечи, оседая в дрожащем теле расплавленной субстанцией. Теплеет. Светлеет. Но только для толпы, но не для Чимина, который, будто вместе с Юнги выполняет пророчество. Ему больно, руки прижигает, и цветы на них чернеют, обгорая и тлея. Ему хочется, чтобы тьма осталась, чтобы чёртова тьма оставила его Юнги живым и невредимым. Эгоистично так, но любяще зависимо. Одержимо. Родители видят её. Одержимость, которая овладевает их сыном, любовь, которая обрывает связь между желанием выжить самим и умереть ради жизни другого. Стоят, искусывая губы в кровь, и понимают, что сами готовы пожертвовать собой, чтобы Юнги остался вместе с их сыном. Но... Юнги не хочет этого. Ему хватило жертв своих собственных близких людей. Сейчас его время. И, когда первый луч солнца начинает ласкать верхушки школьных башен, он поворачивает ключи в замочной скважине, запирая пульсирующую от негодования и осознания собственного проигрыша тьму внутри. Вместе с самим собой.