Парящие цветы

Глухой удар об камень стопорит Намджуна, и он оборачивается на этот источник звука, оставляя Чимина в покое. Он даже не успевает понять, что на обгрызанном ветром асфальте лежит Юнги, так как его ощутимо сильно толкают в плечо. Осознав, что учитель больше не является преградой, Чимин срывается с места, а шлейф горького цветочного аромата преданно следует за ним. Раздробленные камни рвут ткань джинс и беспощадно режут коленки, когда подросток падает на них рядом с Юнги, не удосуживаясь притормозить свой бег. Главное — теперь Чимин настолько близко к Юнги, что можно увидеть его покрытые чёрным занавесом глаза и изломанные дорожки крови на лице. Подушечками пальцев Чимин нервно стирает их и шмыгает носом, на кончике которого в свете излечившегося солнца сверкает солёная капелька. - Юнги... Юнги... - на тихий шёпот он не отзывается, его глаза невидяще упираются в небо над собой. С каждым выдохом дорогого имени Чимин срывается ещё больше, напрягает свой дрожащий голос, чтобы достучаться. Но дверь, о которой он и не подозревает, слишком прочно заперта, и Юнги только сильнее запускает пальцы в волосы, слушая вой тьмы в четырёх стенах, разбиваемый частыми криками Чимина в реальности. Чёрные языки издеваются, дразнят, лижут лицо и шею, намереваясь пробраться под одежду и поглотить полностью. В ответ Юнги только матерится сквозь зубы и дёргает плечами, пытаясь стряхнуть с себя эту грязь. Добровольно он не сдастся. Даже если сто лет тут жопу будет отсиживать. В центре площади Чимин нависает над измученном телом, перегибает одну ногу через него, заглядывает в отражающие желтые блики глаза. Это пугает — как жизнь переплетается со смертью в этом чёрном зеркале. От ощущения этого Чимина передёргивает, и он обессиленно опускает голову так, что его рыжие волосы касаются родного, хоть и выглядевшего сейчас чужим из-за неподвижности, лица. Красные разводы на кофте сейчас, как такого же цвета лоскуток ткани для быка; пальцы сразу же ненавидяще сжимают её, и по ребру ладони начинает стекать кровь, падая маленькими кляксами на один нетронутый камень. Одна из них до ужаса похожа на силуэт сердца, и Чимин разглядывает её с минуту, пытаясь понять, почему это кажется таким важным. Таким до ужаса важным и дающим надежду. - Сердце... - Чимин тяжело выдыхает, когда его рука, сама по себе как-то, будто проживая за своего хозяина, тянется к груди Юнги. Только там и может быть надежда. И Чимин находит её, когда под ребрами ладонь чувствует слабый, но всё же стук. - Жив... Господи, Юнги, ты жив, - рука, подрагивая, скользит к холодной шее и слабо сжимает её, а губы Чимина касаются практически каменной щеки, измазанной в крови. В стороне Намджун стоит и нервно трёт ладонью нижнюю часть лица. Потому что не слышать в голове постоянное бурчание своего бойскаута и, главное, друга — непривычно и пулепробиваемо. Даже если чиминовские мысли вопиют о том, что его сердце стучит. - У него коматоз, - заставив себя отвернуться от склонившегося над Юнги Чимина, приглушенно говорит Намджун группе медиков. Они сразу же начинают копошиться и перешёптываться, чтобы разделить обязанности и обсудить план действий. А Чимин под одурманивающим натиском закрывает глаза и проваливается в сонную тьму, падая рядом с Юнги и крепко держа того за руку. Их учитель тоже многому научился за этот месяц, и это «многое» сейчас — как никогда кстати. На площади пусто, только разбитые от ветра асфальт и фонтан напоминают о том, что происходило два часа назад. Солнце, повисшее на небосводе, прижигает задумчивое лицо Намджуна, пока один камень отлетает в сторону из-за столкновения с его ботинком. Он не уверен в поставленном собой диагнозе; его столько раз просили помочь родственники тех, кто оказывался в коме, и он всегда — всегда — мог слышать их испуганные голоса, потерявшиеся где-то в иллюзорности. Он вообще ни в чём сейчас не уверен. Хотя нет, он уверен, но только в одном — в том, что сегодня он напьётся их любимым с Юнги алкоголем. К сожалению, уже один. Или пока один.