not such as all.

Их «кошки-мышки» длятся целую вечность, вот только прячется теперь Чанёль. От Бэкхёна ли, или от самого себя – он еще не смог понять наверняка, но выбираться из своей норки не желает. Это пугало. Он сам себя пугал, чувствуя, как его тянет к другому альфе, как тело реагирует на него. Бэкхён больше не прячется, он продолжает жить своей жизнью, словно и не было ничего, словно сейчас Чанёль не сидит в другом углу буфета, время от времени бросая сосредоточенные взгляды на него. А Чан просто пытается разобраться в себе, в Бэкхёне, надеется взглянуть однажды и понять, что тот омега, и все просто ошиблись, но чуда не происходит. А дома Кёнсу, и Чонин, который почти прописался в их квартире, уже даже не смущаясь Чанёля, они такие счастливые в своей ненормальности, улыбчивые, нежные, словно омеге любить омегу так же естественно, как дышать. А с альфами будет так же? Они тоже будут любить друг друга так же сильно, так же искренне? Чанёль не знает на это ответов, но пытается рассмотреть их в чернящих зрачках чужих глаз, увидеть хоть что-нибудь, но Бэкхён всегда отворачивается и знать его не хочет. И, казалось бы: вот, радуйся, он ничего с тебя не просит, а Чанёль больше думать ни о ком не может неделю смотря вафельные сны про Бэкхёна, где тот словно из дымки приходит за ним, берет за руку, и они уходят в ванильное счастье, такое же, как у Кёнсу, когда Чонин надевает на него махровые носочки перед тем, как уйти вечером, и долго целует в лоб на прощание. Чанёль почти доверяет ему своего брата, хоть и на дух не переносит запах желудей - запах Чонина - тот самый, что горчит на кончике языка и отдает лесом. А вот запах Бэкхёна сводит его с ума, преследует в каждом уголке университета, и спрашивается только, как раньше он его не чувствовал, или может все из-за того, что не так давно они были так близки? Как сумасшедшие, что не могли друг другом надышаться, а теперь задыхаются, находясь совсем близко. «Демоны живут в твоей голове» – Чанёль однажды вспоминает фразу, вытянутую невесть откуда, бросая очередной взгляд на Бэкхёна, и понимает, что его черти давно покорены одним дьяволом. – Нам пора поговорить, - в конце концов он просто не выдерживает, когда череда их пересечений доводит Чанёля до точки кипения. Чонин, Кёнсу, чертова лакрица, что уже начала сниться, все это кружится вокруг него, и… пуф. Он цепляясь пальцами за чужое хрупкое плечо, дергает нерадивого альфу на себя. Тот вздрагивает, словно с его лица сорвалась та самая маска безразличия, звонко разбиваясь о пол, оставляя Бэкхёна без единственного оружия, лицом к лицу с тем, кого он боится и одновременно хочет больше всего в жизни. Чанёль больше не рискует тащить его в каморку, еще помня влияние темного, тесного помещения, что очень быстро пропахнет той самой лакрицей, до безобразия любимой и ненавистной, отдающей сладостью в горле. Они прячутся в конце коридора, за одним из выступов в стене, где их никто не найдет, особенно с началом пары, на которую, кажется, ни один, ни второй идти уже не собираются. Бэкхён забивается в самый угол, до чертиков боясь, что все начнется с начала и в этот раз зайдет куда дальше, а получать по морде ему совсем не хочется. Не ради этого он тогда так старался, просил друзей о помощи, жрал жменями таблетки, предназначенные не ему, и надеялся найти того, кого никогда больше не увидит. Но нет, судьба решила ему показать кто он и чего заслуживает, напомнить, что он – ошибка. – Не трясись, я не бить тебя собрался, - Чанёль выдыхает почти устало, прислоняя к стене рядом плечом, и виском, чтобы чуть остудить голову. Он попробует, всего один раз, он рискнет, а дальше... а дальше будь, что будет, главное, что он попробовал. Ведь даже маленький Кёнсу нашел в себе силы, неужели большой и взрослый Чан не сможет? – Зачем тогда? - Бэкхён даже не хотел поднимать головы. То, что его не будут бить, еще не значит, что не обольют дерьмом, и он даже не уверен, что хуже. – Мы должны разобраться с тем, что делать дальше. – А что дальше? Я живу своей жизнью, ты своей. Мы больше никогда не пересекаемся, не разговариваем и забываем тот случай как плохой сон. - Он собирает все силы в кулак, поднимая полный решительности взгляд на альфу рядом, - ничего не было, и на этом все. Бэкхён уже хочет уйти, ведь о чем еще они могут говорить, все и так предельно ясно. Отталкиваясь от стены и пытаясь сделать ватными ногами хотя бы шаг в сторону, но не успел, вновь чувствуя лопатками твердую поверхность. Чанёль не хотел отпускать его, но и делать больно тоже не хотел, просто так получилось. Он впечатал парнишку в стену, придвигаясь к нему ближе, фактически прижимая собственным телом. – Было, - отчасти нетерпеливо выдыхает он, смотря точно в испуганные глаза напротив. - Я был, и ты был. Мы были вместе, и нам было очень хорошо, - он говорит совсем тихо, чтобы никто не услышал, да и о ком речь? Занятие уже началось, и вряд ли кто-нибудь будет здесь расхаживать. - Можешь считать меня за идиота, но как по мне, этого достаточно, чтобы попробовать. – Что? - Бэкхён и вовсе моргнуть боится, откровенно сомневаясь: он правда слышит то, что слышит, или его настолько приложили головой о стену, что он потерял сознание и ловит лучшие в своей жизни галлюцинации? – Попробовать быть вместе, - уже мягче говорит Чанёль, понимая, что попросту пугает альфу, вместо того, чтобы донести суть своей мысли, ведь почему бы и нет. Ему только двадцать, он имеет полное право творить чушь и не жалеть о ней. - Ты и я… почему нет? – Потому что мы одинаковы! - словно проснувшись от наваждения, выдает мальчишка, казалось бы, элементарную истину. Это не их вариант, и не их случай. Будь он на самом деле бетой – да раз плюнуть, но нет. – Какая разница? - Они стоят слишком близко друг к другу, чтобы запах не ударил Чанёлю в нос, заставляя голову кружиться. Чертова ходячая аномалия, почему он так его хочет? - Всем ровным счетом плевать на то, кто мы. Он выдыхает в самые губы, скользя взглядом от капризного изгиба, вдоль мягкой щечки к испуганным глазам. Бэкхён в таком же смятении, и видно ведь, что он и думать о таком боялся, но хотел. Чертовски хотел, раз решился на такую авантюру. А теперь чужое горячее дыхание обжигает его губы, а запах кофе сводит с ума, и он не знает, куда бежать, да и нужно ли бежать. Почти прикасаясь друг к другу, чувствуя неуверенные движения приоткрытых губ своими, такими же, словно дуновение ветерка, и этот пронзительный взгляд от которого земля из-под ног уходит, и Бэкхён прикрывает веки, чтобы просто не потерять сознание здесь и сейчас, а Чанёль думает, что ему сказали «да». Поцелуй с самого начала получается каким-то слишком глубоким, пропуская стадию «неуверенный поцелуй», сплетаясь влажными языками, и в унисон роняя стон облегчения. Как оказывается просто поддаться дьяволу внутри себя, особенно, когда чужие широкие ладони прижимают за талию к себе; когда музыкально тонкие пальчики зарываются в волосы на затылке, не оставляя и шанса на то, чтобы передумать. Они цепляются друг за друга, вжимаясь, словно желая стать одним целым. Нормально ли это, когда вместо влюбленности - страсть? Когда она же вместо любви, желания держать за руку, и видеть только его улыбку? Когда вместо поцелуя в щечку хочется трахнуть на полу, а запах не заставляет легкие замирать вне дыхания, а сводит с ума не хуже дыма марихуаны? Они разрывают поцелуй, только когда прижатые друг к другу тела чувствуют возбуждение другого, и это волшебным образом отрезвляет. – Нам не обязательно говорить всем, кто мы, и что нас связывает, - тяжело выдыхает Чанёль, внезапно находя нужную мысль в том коктейле со вкусом лакрицы, что образовался в голове. - Я могу говорить всем и каждому, что ты мой лучший друг, а по ночам трахать, пока ты не забудешь как дышать. Бэкхён уже забыл как дышать. Ответом служит тихий стон, больше похожий на шумный выдох, пунцовые щечки, и пальчики, все еще сжимающие его плечи. Чанёль обязательно сможет делать все это, а Бэкхёну на самом деле плевать. Как давно он живет с понимаем того, что он чертов изъян на теле человечества, и ему в жизни не светит ничего до того момента, пока идея быть трахнутым в задницу не испарится из головы, и не начнет вставать на сладких омег. А теперь приходит, казалось бы, совершенно нормальный альфа, и говорит что ничего плохого в этом нет, что ему плевать. Самое время задуматься над тем, не найдет ли он завтра, развешенные по всему универу листовки с историей его любви к представителям своего пола. Но эта сказка так сладка. Он не может сказать «нет».

***

Сейчас Кёнсу знает, что он самый счастливый омега на земле, и не только потому, что занятия закончились на два часа раньше положенного; родителей не будет до вечера, как и брата не будет еще часа как минимум три. Он счастлив скорее даже потому, что пользуясь этим удивительным стечением обстоятельств, Чонин, по излюбленной привычке, вжимает омежку в мягкую постель. Незатейливая ласка за задней партой во время урока истории разыграла аппетит и желание сладкого, и если бы не их везение, все закончилось бы куда быстрее, в одной из кабинок уборной, а не как сейчас, когда раскинувшись обнаженным на кровати, Кёнсу зарывался тонкими пальцами в светлые волосы своего парня. Пухлые губы скользили вдоль бархатной кожи, оставляя налитые кровью пятнышки – собственнические метки, что хоть и недолговечны, но сокрытые тканью одежды доставляют удовольствие обоим. Прихватив зубами набухшую бусинку соска, чуть оттягивая ее, Чонин упивался сладкими стонами своего мальчика, в тысячный раз понимая, что ни за что на свете не променял бы это трепетное, такое отзывчивое к ласкам тело на какого-нибудь альфу, вроде того же Чанёля. Смазка стекала по молочным бедрам на постель, вытекая из пульсирующего колечка мышц, что было достаточно раскрыто, разработано, чтобы не нуждаться в растяжке, но Чонини не мог отказать себе в удовольствии запустить в дрожащее тело пару пальцев, дразня только сильнее, умеренно оглаживая нежную слизистую вокруг простаты, но не прикасаясь к самой чувствительной точке. – Маленькая текущая сучка, - не то чтобы он на самом деле так думал, просто нагло пользовался любовью младшего к грязным разговорчикам во время секса. И тот отвечает полной взаимностью, цепляясь руками за спинку кровати, подмахивая задницей навстречу. Пальцы с пошлым хлюпом покинули растянутый проход, практически сразу коснувшись раскрасневшихся губ Кёнсу, пачкая его же смазкой. - Оближи, иначе не трахну. И он слушается, не раздумывая открывая рот, всасывая их и слизывая прозрачную густую жидкость, которая тут же оказывается на языке Чонина, что припадает в глубоком поцелуе к губам того, переставая мучить пальцами. Слишком крупный для омеги член с легкостью проскальзывает в приоткрытое колечко мышц, совершенно не церемонясь, вколачивая того в постель, и они стонут протяжно, в один голос, друг другу в рот. Это заводит, как и смазка, что плещется между их телами, и уже не только Кёнсу, правда Чонин давно научился сдерживать тот зуд в заднице, который не дает спокойно жить младшему омеге. Он почти натягивает стонущего под собой мальчишку, заставляя того выгнуться дугой, жестко вбиваясь в напряженное тело, и Кёнсу нравится это. Он любит немного боли, любит, когда слишком грязно, когда их смазка смешивается на его языке, а Чонин матерится ему на ухо, вот как сейчас, грязно и отвратно до безумия. Рука соскальзывает со спинки кровати, цепляясь за ягодицу старшего, соскальзывая к ложбинке, а после и вовсе касаясь влажного от естественной смазки прохода. Чонин вздрагивает, недовольно рыча Кёнсу на ухо, что бы тот даже не думал, но что тому эти угрозы, когда первые фаланги обоих пальчиков уже вошли, поглаживая мягкие, еще почти девственные стеночки того. – Убери долбанную руку, иначе трахну как шлюху, - он зло шипит на самое ухо младшему, но Кёнсу откровенно плевать, его как уже только не брали, и он старательно пытается найти простату, но не получается, да и не успевает. Потолок сменяется стенами, а после и полом, а простынь, что липла к спине, теперь неприятно холодит колени. Обзор, как и возможность дышать, тут же закрывает подушка, в которую его вжимает лицом сильная рука. Кёнсу сам раздвигает ноги шире, прогибается в спине до боли, и понимая, что до безобразия раскрытая дырочка сейчас чуть ли не под носом у Чонина, вертит задницей. Провоцирует и тут же вскрикивает в свой своеобразный кляп, когда в него снова жестко входят. Дышать сразу становится нечем, и да, именно из-за подушки, в которую его вжимают за затылок. Шлепки оглушают, и смазка неприятно течет по ногам, пока головка члена, поддаваясь импульсу, ударяется о плоский животик. Кёнсу готов кончить от того, как это все чертовски пошло, обещая сам себе, что обязательно снимет хоть один их раз на видео, чтобы увидеть это своими глазами со стороны. Наверное, такое и на порносайтах не сразу найдешь, а если дождаться их течки, что в последнее время стали проходить вместе? Омега стонет уже даже не зная от чего больше, не имея больше сил терпеть, кончая, пачкая белесой жидкостью живот, грудь, и даже шею, и это не говоря о испорченной к чертям простыне, которую хоть выжимай. Чонин быстро догоняет его, без капли стеснения кончая внутрь, обжигая горячей спермой раздраженные стеночки, исключительно на рефлексе толкаясь еще пару раз под протяжные стоны младшего и, наконец, выходя. Тот еще какое-то время стоит, не двигаясь, а старший не отходит ни на шаг, наблюдая как его сперма вытекает из все еще пульсирующего, совсем раскрытого прохода вместе со смазкой, отдающей орехом, стекая все ниже. – Оближи, - Кёнсу наконец может повернуть голову и нормально вдохнуть, когда его затылок отпускают, и это первое, что он выдыхает, зная этот своеобразный пунктик Чонина, что с ума сходит от подобной картины. – Что? - он даже не сразу понимает, что к нему обращаются, наблюдая за парой капель стекающих по бедру и еще парочкой собравшихся на сфинктере. – Оближи, - с трудом повторяет Кёнсу и вздрагивает, чувствуя, как горячий язык скользит вдоль кожи ноги, поднимаясь все выше, не иначе как собирая белесую капельку, разведенную смазкой, в довершение ныряя в растянутый проход. Хлюпающих звуков становится только больше, и оба понимают, что еще немного, и встанет опять, и придется продолжать – по-другому здесь просто не получится, они быстрее сойдут с ума, чем возбуждение пройдет. И Чонин знает это, входя языком как можно глубже, сжимая в ладони мягкие яички младшего, чуть оттягивая – считай, как гарантия очередного стояка. – Сучка, - шипит Кёнсу, подаваясь назад и понимая, что ему мало. Чонину тоже мало и, удобнее садясь за спиной младшего, он тянет его за бока к себе, заставляя сесть на свои колени, прижимаясь грудью к вспотевшей спине. Тому объяснять ничего не нужно, достаточно сориентироваться в пространстве, и он, приподнявшись, вновь опускается на стоящий член второго омеги. – Давай, малыш, постарайся, чтобы я кончил в тебя еще раз. - Младший согласно кивает головой, опираясь ладонями о колени того, активно двигаясь, выстанывая бессвязную чушь. - Ты ведь хочешь, чтобы я залил тебя всего, да? – Да, - он роняет достаточно громкого, когда ладони хватают его за талию, заставляя опускаться все резче, с достаточной силой, чтоб на коже остались отметины пальцев. Это все так дико и слегка необузданно, а еще чужая ладонь, что, соскальзывая с талии и сжимая его член плотным кольцом, заставляет в глазах застывать слезы. Ему так больно, особенно сейчас, когда Чонини слишком грубо надрачивает, сильно сжимая чувствительный орган, оттягивая нежную кожицу. Больно, но он все равно кончает, в этот раз слишком быстро, пачкая руку Чонина и даже не сомневаясь в том, где она сейчас окажется, и прав ведь. Пальцы бесцеремонно проникают в раскрытый в стоне ротик, и тому не остается ничего, кроме как слизывать собственную солоноватую сперму с чужой ладони, до тех пор, пока Чонин не кончает, снова глубоко внутрь с протяжным стоном, наконец заваливаясь на постель, заставляя младшего улечься сверху, вжимаясь влажной спиной к вспотевшей груди старшего. Кёнсу лень даже привстать, и они лежат так долгие минут десять, пока в прихожей не слышится щелчок. Для родителей слишком рано, а вот для Чанёля самое то, и это несомненно он, если судить по щелчку двери на кухню. Братская солидарность во всей своей красе. – Я хочу в душ, - выдыхает младший, лениво изворачиваясь, затягивая Чонина в поцелуй с легким солоноватым привкусом, что длится совсем недолго от того, что дыхания все еще не хватает, а в легких колет. – Иди, а я пока с хёном поздороваюсь. - Они с трудом отлипают друг от друга, и с еще большим трудом – от кровати, расползаясь в разные стороны в попытке собрать одежду, в порыве страсти разбросанную по всему полу. – Чтобы когда я вышел, ни на одном из вас не было фингала под глазом, - совершенно серьезно Кёнсу ставит свое условие, осторожно выходя из комнаты в сторону ванной. Это была их не первая, и не вторая встреча, но они умудрялись спорить во всем, даже там, где их мысли сходились. Объясняя все так, словно говорят о разных вещах, и решительно пытались доказать друг другу истину, а Кёнсу смеялся над ними и называл идиотами, ведь ему все еще невдомек было, что те просто не могут поделить его. Чанёль был уверен, что Кёнсу еще слишком мал для такого, хотя глубоко в душе, втайне даже от самого себя, уже давно принял Чонина, понимая, что о его младшем брате никто не позаботится лучше. А Чонин просто был слишком агрессивным, готовыми рыть право на счастье даже носом, чем активно занимался, стоило альфе появиться в поле зрения. Это вызывало уважение, и спорить с этим было трудно, но Чанёль все еще пытался. Идиот. – Хён, с возвращением, - Чонин вальяжно вваливается на кухню, не потрудившись даже натянуть футболку, и то спасибо, что в штанах. Все еще вспотевший, слегка раскрасневшийся, источая запах желудей, довольно резкий, словно после дождя. – Опять ты, ты живешь тут, что ли? - Чан даже дернулся от неожиданности, успев крепко уйти в собственные мысли, что все еще были пропитаны лакрицей. Он, кажется, уже весь пропах этой сладостью. - Иди оденься! - Взгляд зацепился за голую спину, удивительно крепкую для омеги, еле заметный изгиб талии, чуть худые, но достаточно жилистые руки. И в то же время в памяти всплывает Бэкхён, такой хрупкий, весь из себя изящный с тонкой талией, фарфоровыми кистями и безумными, музыкальными пальцами. Природе, видимо, тоже свойственно ошибаться, если сейчас перед ним стоит омега, а у него стоит на альфу. Все должно было получиться наоборот, но видимо что-то пошло не так. Либо проблема на самом деле только в нем и Кёнсу, и это именно они неправильные. – Не опять, а снова, - Чонин фыркает в ответ на слова старшего. Ему все же неловко, но не до такой степени, это ведь всего лишь Чанёль, который уж точно не воспринимает его как омегу, ну так к чему все эти условности. - Вот как Кёнсу из ванной выберется – так и оденусь. – Так, а чего ж это вы не вместе пошли? - Чанёль недовольно морщится, вспоминая казус двухдневной давности, когда его прям с порога встретила парочка, замотанная в одно полотенце на двоих, только вылезшая из ванны, мокрая, разомлевшая, возбужденная. Картина из разряда «развидеть», да все что-то не получалось никак. – Чтобы психику твою, хён, не калечить, - в меру язвительно тянет в ответ омега, даже внимания не обращая, увлечённый препирательствами, что в коридоре щелкнула дверь входная, собственно, как и Чанёль. Тот уже хотел было рот открыть, чтобы отстоять свою психику, давно не детскую, и не иначе как похвалиться, что ничем его уже не удивить, и вот сам он с альфой как минимум трахается, как максимум – уже и встречается, да и вообще ничем не хуже этой козырной омежьей парочки. Да только вот и выдохнуть толком не успел, цепляясь взглядом за появившегося в дверном проеме отца. Тот стоял и вовсе как в гости пришедший, любопытно изогнув бровь, весьма обескураженный, если не сказать потерянный, да все пытался осмыслить наличие почти раздетого омеги на своей кухне. Папа ввалился в кухню минутою позже, все тем же привычным вихрем – громкий и шебутной, хотя на вид и взрослый мужчина, да вот только замер он в равной степени так же. Взглядом изучая то сына, то мальчонку, и все пытаясь придумать вопрос, в идеале описывающий все их негодование по этому поводу. Негодования было много. Даже слишком. Чонин и вовсе дышать перестал, стараясь слиться с тумбочкой и проклиная все на свете: себя и в первую очередь Чанёля. Причем там он – Чонин точно не знал, просто нашелся еще один повод обругать слишком приставучего альфу. А вот сам альфа активно скрипел извилинами, пытаясь что-нибудь придумать, что объяснило бы незнакомого, почти раздетого омегу. Феерии ситуации добавил взъерошенный Кёнсу, который совершенно расслаблено полз в сторону кухни, вместе с тем вытирая волосы полотенцем, роняя довольно звонкое «Чанёль-а», но так же замирая, утыкаясь в спины родителей. Те лишь дернулись в сторону, отходя с прохода, только вот Кёнсу входить не спешил. Посылая сигналы «SOS» испуганными глазками-блюдцами старшему брату, и почти слезно смотря на Чонина. А Чонин все бледнел и бледнел, и даже его естественный, соблазнительный, шоколадный оттенок кожи стал отдавать какой-то неприятной бледностью, словно молоком разбавили. Тишина становилась все тяжелее, хоть прям так бери и на стены толстым слоем намазывай. – Чанёль, - голос отца хоть и казался совершенно спокойным, но братья-то знали, что это просто хорошо отточенное затишье перед бурей, словно он дает тому время либо раскаяться, либо объясниться, либо бежать через окно. Лучше, конечно, последнее, но пятый этаж не располагал. Кёнсу знает методы воспитания своих родителей. И если его воспитанием занимался папа, который делал все крайне деликатно и доверительно-дружелюбно, ведь он омега – а с омегами так и нужно – ласково, то Чанёля с самого детства гонял отец. Считая, что альфа должен расти мужиком, а не тряпкой, бабником или мудаком, тому порой и по щам доставалось знатно. Папа был с этим согласен, оттого особо не лез, когда Чанёль в тринадцать лет, поцеловав омежку чуть настойчивее, чем та хотела, улепетывал в свою комнату на всех парах, уворачиваясь от увесистого домашнего тапка отца, размера далеко за сорок; или когда он же в пятнадцать лишил какого-то милого мальчишку девственности. Сейчас он его уже и не вспомнит, но как отец порол – задница помнит по сей день. Зато результат налицо: омег почти уважает, ни к чему не принуждает, и вообще, чтоб они были в полной безопасности - трахается с альфой. Замечательно. Вот цирк-то будет, если отец про это узнает, да его же потом и папа не опознает-то. И теперь, понимая кому в первую очередь достанется за неясного омегу в неприличном виде – Кёнсу собирает все силы, сжимая тонкие пальчики в кулак, словно вот-вот в пропасть сиганет. Да и чем не пропасть-то: дна не видно, содержания тоже. Попробуй угадай, что сделают родители. – Отец… пап, - он пытается говорить уверенно и серьезно, но в итоге сам слышит какой-то испуганный писк, отдаленно похожий на собственный голос, в то время, когда родители и сами вздрогнули, словно забыли уже, что и младшее их чадо тоже здесь, переводят на того вопросительный взгляд. Чанёль от этого ёжится, испуганно взирая на брата и понимая: «пи…» начнется, причем полный, причем сейчас, если он не заткнет Кёнсу, и неважно каким способом. Чонин тоже крайне тонко чувствует эту всю перемену, покрываясь мурашками от понимания того, что сейчас будет. Армагеддон же, ну не иначе, ведь тут и к бабке не ходи, а мужчина под два метра с ходуном ходящими желваками улыбкой и фразой «да ничего, сынок» точно не отреагирует. – Это… - младший омега выдыхает, смотря на папу, у которого и самого глаза размером с блюдца, как на единственную защиту, мол только он понять и сможет, если раньше не задушит или в обморок не грохнется. «Уж лучше бы беременным был» – отчего-то думает он сам, объяснять все же проще, хотя и остался бы родителем-одиночкой, ведь отец в живых бы тот «член с приделанным к нему альфой» не оставил. – Это мой омега! - крайне решительно, а главное громко заявляет Чанёль, чтоб ненароком не передумать прикрывать чужую задницу. - Чонин, - он как бы уточняет, переводя ошарашенный взгляд на того, так и говоря «я сам с себя в шоке». Омега дергается, как от удара током, под жалобный скулеж Кёнсу со стороны, когда Чан, испытывая судьбу, прижимает единственного здесь Кима к себе за плечи. - Правда, милый? Он старательно выжимает из себя улыбку во все тридцать два, хотя дрожат даже губы, что уж о коленях-то говорить. А омега под боком и вовсе дышать перестал, еще пуще бледнея, почти зеленея, и смотря на Кёнсу да настолько жалобно, что неприятный ком под ложечкой начинает сосать наверное, у всех, и даже у отца, что воспринимает этот полный отчаяния взгляд совершенно по-своему. Запугали ведь беднягу видать, рухнет сейчас без ног и без памяти, а у них ведь тут любовь может творится. – Правда… - Чонин все же находит в себе силы, выдыхая еле слышно набор звуков, похожих на реально существующее слово. – Приятно познакомиться… что ли… - не менее неуверенно выдыхает папа, натягивая какую-то уж слишком неуверенную улыбку, даже виноватую отчасти, а Кёнсу опирается о стену плечом, понимая, что черт их дери, пронесло же. Правда теперь его парень, в понимании родителей, а значит автоматически и всей возможной родни – парень его брата. Санта Барбара – сезон первый, серия первая. Начало.