not such as all.

Чанёль ненавидит свой день рождения по многим причинам. Во-первых – это конец ноября, что значит почти зима, что значит холодно. Во-вторых – это извечно семейный ужин, уже после которого следуют все эти пьянки-гулянки, и если последнее можно с большим успехом пережить в пьяном угаре, да так, что и не заметишь, как оно уже закончилось, с первым так не прокатит. И хорошо еще, что в этот дивный день двери не выламывают все эти бабушки-дедушки-тетушки, ибо такой стресс Чанёль бы не пережил, но даже стандартного набора отец-папа-брат хватало выше крыши. Особого дискомфорта ему лично доставляло еще и не выходящее из головы папино: «и Чонина обязательно позови, чего ему такой праздник пропускать». И в самом-то деле, и не важно, что после такого предложения Чонин попробует его тут же умертвить. Хотя с другой стороны, чего ему жаловаться-то, опять же небось засунут в одну комнату с Кёнсу, и шалите себе всю ночь во славу сатане. Тем не менее, приближение дня «икс» не то чтобы беспокоило, скорее душило самим фактом своего скорейшего наступления и не давало спокойно жить. Еще хуже, в какой-то мере делал Бэкхён, пребывающий в состоянии легкой контузии от нерешаемой дилеммы «что дарить парню», и спасибо за это вездесущему Кёнсу, который просто не мог не осведомить. – Бэкки, малыш, ну прекрати хоть ты сотрясать мои нервы… - в один момент Чанёль просто не выдержал этой инертной нервотрепки. Момент, пришедшийся на один из многочисленных перерывов между парами, когда они сидели за одним из столиков в буфете, попивая кофе, и пытаясь утрамбовать совершенно ненужную информацию, полученную на паре. – Что? Что я делаю? Я же просто сижу! - тот моментально ощетинился, ведь и впрямь не делал ровным счетом ничего. Не разговаривал, не пил свой кофе, даже не вздрагивал, когда Чанёль невзначай касался его руки, лежащей на столике. С одной стороны обвинение было абсолютно беспочвенным, с другой, Ёль просто знал, что тот опять думает. Мысленно обсасывает каждую безделушку, фиговину-ерундовину, которая никоим образом Чанёлю не нужна, но этот процесс запущен и его не остановить. Захотелось расчленить того, кто подал человечеству идею угождать именинникам подарками. С особой жестокостью. – Малыш, ты думаешь, а скрип твоих извилин мешает мне нормально жить… - Чанёль почти кокетливо подпирает щечку кулачком, с особой нежностью смотря на Бэкхёна, как его удивительно ровные бровки сдвигаются к переносице, а хрупкая ладошка с особой резкостью прилетает по чужой макушке. – Да ты просто завидуешь, что тебе и скрипеть нечем! - он почти визжит, но ничуть не обижен, отвечая колкостью на колкость, чем вызывает улыбку потенциального именинника. Наверное, в этом и есть вся прелесть отношений с альфой. Нет, именно с Бэкхёном. Он может с лёгкостью вдарить и ответить равноценной гадостью вместо того, чтобы обижаться и дуться по мелочам. Идеальный. – А знаешь, я, кажется, придумал, что ты можешь подарить мне… - совершенно внезапно мысль посещает Чанёля, удачная, как ему кажется, мысль, и он не стесняется тут же ее озвучить, переходя на заговорщицкий шепот. Он чуть подается вперед, наклоняясь ближе к крышке стола, и то же самое делает Бэкхён, словно предвкушая раскрытие вековой тайны и ответа на вопрос: «что же так нужно Чанни». - … подари мне себя… – В смысле? Я и так у тебя есть… - Мордашка того забавно вытягивается, а глазки распахиваются в сплошном недоумении, но многозначительный изгиб брови, и улыбка на аналог итальянского Казановы способствует не только скорейшему пониманию намеков, но и очередной оплеухе прилетевшей Чанёлю. - Придурок, – смущенно бурчит Бэкхён, пряча алеющую мордашку в чашку кофе, под добрый смешок Чанёля. Разумеется, он уже не раз думал над этим вариантом, и даже Кёнсу, чтоб его черти драли, именно это и советовал, дорисовывая всеобщей картине еще какие-нибудь чулки, или форму японской школьницы вроде той, что плакатом висит над кроватью Чанёля. Бэкхён краснел, алел, но слал этот вариант лесами, все же это будет уже не их первый раз, в этом не будет столь глубокого смысла вроде «подарить свой первый раз». На что Чонин резонно подчеркнул, что это будет их первый раз как альфы и альфы, ведь теперь Бэкхён больше не будет скрывать свой запах, зная, как тот нравится Ёлю. Во всяком случае таков вариант имел место быть, но все еще оставался «планом Б», если ничего более материального не придет на ум. Пока не пришло, а время поджимает.

***

Время на самом деле поджимало и даже слишком интенсивно. До такой степени, что Чанёль не успел опомниться, как вот он сидит за семейным столом и обреченно пялится на зажаристую курочку. Рядом, с такой же обреченной физиономией, восседает Чонин, а по центру стола почти счастливый отец, ведь что-то подсказывает имениннику, что он тоже не любитель подобной херни (от кого-то же ему должно было достаться подобное отношение к семейным празднествам) но сказать «нет» папе – сравнимо с самоубийством. И пока папа, томящийся в предвкушении, суетится на кухне с последними лакомствами, все смиренно ожидают Кёнсу. Чанёль грешным делом подумывал, что брат и вовсе решил смылить, не предупредив никого, что тоже сравнимо с самоубийством, только в этот раз со стороны отца, но тем не менее. Часы благополучно «отстучали» восемь вечера, а Кёнсу и не пахнет в прямом смысле этого слова, и казалось бы, весь резон мотать удочки да куда подальше был только у Чанёля. А ведь только подумать, он мог бы провести эту ночь у Бэкхёна. Уж он-то вытрусил бы из того все нужные и правильные подарки, и трусил бы пока соседи в стены стучать не начали, но тот, словно задницей чуя, с утра пораньше всучил ему умильный синий плеер и чмокнул в щечку за универом, даже не дав себя, простите, засосать, как полагается каждому имениннику. «Лучше бы минет в туалете подарил, и то уже что-то было бы» - невольно думал Ёль, вращая между пальцев тот самый девайс цвета «вырви глаз с оттенком океана». Чонин как завороженный наблюдал за его действиями, скорее всего от безделья и где-то отчаяния, что его единственная моральная отдушина отсутствует за столом. И отчего-то звук открывшегося замка во входной двери казался спасительным если не для всех, то хотя бы для половины здесь присутствующих. Например, для Чонина, но это и понятно, и для папы – теперь-то можно с чистой совестью начинать празднество, да вот только, что-то пошло не так…

***

Бэкхёну было до последнего стыдно, особенно когда он в созданной им самим суматохе всучил Чанёлю неведомого происхождения херовину. Он корил себя еще с того момента, как достал кошелек, чтобы расплатиться за это убожество, и теперь, скромно целуя того в щечку, он невольно думает, что лучше бы отсосал в уборной, хотя, зная его навыки, в подобном деле подарок мог получиться откровенно так себе. Но тем не менее, он твердо решил, что если не сегодня, то точно в ближайшие пару дней пригласит того к себе на чай, тот самый чай, который и не чай, и который так любит распивать нынешняя молодежь. Так сказать, праздничное чаепитие. Еще более стыдно ему стало, когда Ёль, очень грустный и морально убитый Ёль, так же сухо чмокнул его в щечку на прощание, и пошел домой как на эшафот. И возможно Бэкхён еще долго корил бы себя за то, что не поддержал того морально даже скромным минетом, если бы не Кёнсу. Кёнсу был ярким примером того, почему Бэкхёну не нравятся омеги, почему он их, откровенно говоря, побаивается. Тот не задавал лишних вопросов, точнее, не задавал вопросов вообще, безапелляционно сообщив место и время встречи, что, по сути, звучало как: «встреть меня из школы через час», и повесил трубку. Что-то ему подсказывало, что лучше было бы бежать куда подальше, а с другой стороны такая вольность могла плохо закончиться. А что еще более вероятно – болезненно. Оттого уже через сорок пять минут Бэкхён каменным изваянием украшал вход в школу вышеупомянутого, подпирая ворота плечом. Видимо, «взрослые», не затянутые в форму альфы, были редкостью для этого места – другого объяснения чрезмерному вниманию к своей персоне Бэкхён просто не мог найти, и даже обрадовался, завидев в толпе взъерошенной школоты нужного пучеглазика решив, что его мучения закончены. Как же он ошибался. Одноклассники с ощутимой завистью проводили друга взглядом, когда тот, бросив короткое: «это за мной», сцапал горе-альфу чуть ли не за шкирку, утаскивая в неведомые тому дали. Плохое предчувствие оправдало себя с лихвой. – Я хочу подарить брату на самом деле хороший подарок, - Кёнсу начал разговор, даже не пытаясь вертеть вокруг да около и увиливать, время и так поджимало, и тянуть дальше было просто некуда. – Тебе денег подкинуть, что ли? - невольно выдвинул свое первое предположение Бэкхён, нарвавшись на откровенно раздраженный взгляд младшего, в котором явно читалось что-то вроде «ты дебил, или да». – Придурок, я хочу, чтобы ты пришел на семейный ужин, - недовольно выдыхает Кёнсу, почти закатывая глаза, а вместе с тем, словно невзначай, берет маршрут в сторону дома. Он знает, что Бэкхён не откажется хотя бы потому, что родители, вероятно ошарашенный Чанёль – это все потом, а вот злой и опасный Кёнсу здесь и сейчас. – Чего? И как ты себе это представляешь? - он невольно вздрагивает, стоит только представить всю эпичность трагедии, знакомство с родителями, и… о боже. Да он в жизни с этим не справится. – Тихо, спокойно и без эксцессов, вроде твоего обморока и инфаркта Чанёля, поверь, он будет рад тебя увидеть пусть даже как… мм, моего друга, - Кёнсу тянет коварную ухмылку, которую искренне пытается выдать за дружелюбную, но черта с два Бэкхён на это поведется. – И как много у тебя друзей альф? - Не-е-ет, Бэкхён не дурак, он отлично помнит все до единого рассказы Чанёля о своей семье, и если папа вполне себе удачно может все это пережить, отец способен довести его до харакири одним взглядом. Взглядом, который он любезно передал по наследству Кёнсу, иначе объяснить те высоковольтные разряды, которыми пытается поразить старшего молодой омега, просто не возможно. – Ни одного, - тот недовольно хмыкает, отворачивая мордашку от альфы, упрямо вперивая взгляд в «горизонт». - Но мы сейчас это исправим с твоей помощью. Не ссы, друг, все будет отлично. - Коварная, почти безумная улыбка в ответ, и как гарантия надежности – тонкая ручонка, вцепившаяся в запястье Бэка. Бэкхён в это не верил ни одной секунды из того долгого получаса, на протяжении которого они как обезумевшие неслись к дому именинника, и с каждой новой ступенькой вверх по лестничной площадке все больше убеждался в обратном. Он не выйдет отсюда живым – последняя адекватная мысль, прозвучавшая вместе со щелчком дверного замка, а дальше все как в тумане. В голове каша, сердце как отбойный молоток, и только лицо не менее испуганного Чанёля перед глазами. Что-то точно пошло не так. – Кёнсу-я, ты не один? - раздается удивленный голос папы, и изогнутая бровь отца лишний раз подчеркивает всю щепетильность данной ситуации. Глубокий вдох каждого второго в помещении, всех тех, кто первый раз в жизни видит Бэкхёна, и ситуация накаляется только больше, рискуя перерасти в маленькую Фукусиму, но с куда большим количеством жертв. – Кёнсу, детка, ты не представишь нам своего… гостя? - в разговор рискует вмешаться отец, все еще крайне прилично, сдержанно, пытаясь никоим образом не выдать своего замешательства, что по-хорошему слышно за километр. И в первую очередь слышно Чанёлю, у которого в голове ни единой мысли адекватнее, чем: «черт, черт, черт, черт». Он еще не готов к тому, чтобы проведывать своего парня в больнице, но все внезапно набирает совершенно другие обороты, и их маленькая Фукусима разрастается до радиуса повреждения как минимум Чернобыля. Кёнсу, совершенно решительно, без доли сомнения во взгляде, хватает млеющего Бэкхёна за руку, сжимая пальцы с такой силой, что чудом и вовсе не ломает. Тот разряд боли на мгновение приводит юного альфу в сознание, позволяя сморгнуть туман наваждения, но лишь для того, чтобы в следующую секунду контузить того и отбить половину мозга своим заявлением. – Его зовут Бэкхён, и он мой альфа, - Кёнсу в своем заявлении не сомневается, хотя и искренне надеется, что ни Чонин, ни Бэкхён не рухнут без сознания от такой «радостной новости». Те держатся, вот Чанёль конечно подводит, но это не смертельно. – Вот те раз… - весьма патетично изрекает именинник, чудом не добавляя что-то вроде «… хуем в глаз», понимая, что Бэкхён здесь не то чтобы не замешан, он наверняка и не осведомлен был, судя по степени его контузии. А контузило знатно, хоть бы отпустило потом. Взгляд неуверенно скользит от милой парочки в проходе к Чонину, что, кажется, почти адекватно воспринял заявление, из чего можно сделать вывод, что он в сговоре, его морально готовили и потом, в конце, ему тоже можно будет устраивать разнос. Ну хотя бы попытаться. Далее на очереди психологического анализа следует папа, на лице которого так и написаны все его душевные метания. Бедняга вот-вот порвется надвое от непонимания того, радоваться ему, или оттаскать наглеца за уши до самой улицы, во имя невинности его слишком юного сынишки. В отце этих сомнений явно меньше, он, можно сказать, уже весь наготове, ведь Кёнсу, его любимый мальчик, еще слишком мал для таких вещей, ему только-только семнадцать, и совершенно не важно, что его собственный муж, в этом возрасте уже… много чего уже. Кёнсу его ребенок, а значит - нет. Никаких альф до двадцати! И он уже вдыхает поглубже, чтобы вынести свой приговор наглецу, рискнувшему сунуться в их дом, но… – Какой симпатичный мальчик! - в конце концов, не выдерживает папа, громко оповещая все семейство, что его внутренние разногласия достигли консенсуса. Это служит толчком к тому, что глава семейства как вдохнул, так и выдохнул, пусть и недовольно, а вместе с ним и Чанёль. Бэкхён будет жить. - Проходи, присаживайся, меня можешь называть Тао-я, а этот ворчун, ты на него не обращай внимания, он всегда такой, - с невероятно доброй улыбкой щебечет папа, что ну никак не сочетается с убийственным взглядом самого старшего альфы здесь, - Ифань. Ифань, прекрати, ты детей пугаешь, - старший омега даже предупреждающе оттопыривает тонкий, длинный палец, словно и сам вот-вот начнет угрожать мужу, тот спорить не рискует, с уже меньшим недовольством принимаясь увлеченно разливать напитки по бокалам. На столе магическим образом появляется еще одна тарелка и бокал для смущенного Бэкхёна, что все еще сидит как на иголках, предусмотрительно подальше от главы чужого семейства, аккурат напротив Чанёля. Того уже, к слову, слегка отпустило, и теперь к прокручиванию между пальцев плеера добавилось еще и пристальное разглядывание собственного парня. Невольно его губ коснулась улыбка, и откровенно захотелось засмеяться. Ну надо же, каков Кёнсу шельмец, смог удивить поистине приятным подарком. Правда, Бэкхёна было и впрямь жаль, особенно зная его трудности в сфере знакомства, хотя в этот раз все явно проще: нет усложняющих все факторов вроде «альфа-альфа», сейчас все даже более чем прилично. Чанёль совсем аккуратно, словно кто-то еще это может увидеть, тянется ступней в сторону Бэкхёна, тут же на кого-то натыкаясь, и даже радуясь, когда тот невольно вздрагивает, ища причину этого странного «тыц», встречаясь взглядом с Ёлем. Тот еле заметно тянет уголки губ вверх, и уже через пару секунд его ступни касается удивительно маленькая ножка облаченная в мягонький носочек. Они елозятся так всего пару секунд, и Бэкхён чуть не хихикает, когда чужие пальцы ног случайно проезжают вдоль чувствительной пяточки. А после, чуть смелея, они и вовсе умащиваются вместе: Чанёль скрещивает лодыжки, и заключает чужие мягкие икры в своеобразные объятия. От этого становится неожиданно комфортно, и даже суровый взгляд отца почти не пугает. – Бэкхёна-а, сколько тебе лет? - старший альфа внезапно нарушает тишину, спрашивая словно невзначай, когда его омега опускает на стол бутылку шампанского, тем самым пытаясь скрыть, насколько его волнует ответ. – Двадцать один, - скорее даже на автомате отвечает тот, но тут же вздрагивает, судорожно пытаясь вспомнить, а сколько вообще лет Кёнсу, и не слишком ли это странно будет выглядеть. Кёнсу, видимо, тоже не ожидал, резко поворачиваясь к предположительно своему альфе, и удивленно выкатывая глаза. Положение спасает Чанёль, причем совершенно искренне, даже сам того не понимая. – Так ты мой хён, мне ведь только сегодня двадцать один, - получается очень неловко, ведь Чанёль и впрямь не знал, сколько его парню лет, и что даже хуже, он понятия не имеет, когда у того день рождения. – Ты уже такой взрослый, а выглядишь совсем как школьник, - восхищенно тянет папа. Ему эта их разница в возрасте вообще до задницы, и странно, что она волнует его мужа. – Четыре года, и как же вы только темы для разговоров находите, - просто не может не заметить старший альфа, чуть подталкивая тому бутылку шампанского, которую вальяжно перехватывает Чанёль, разливая Бэкхёну и себе, так как больше никого и не остается, ведь юным омегам еще слишком рано, даже во имя праздника. – Ифань, не бузи… - сурово шипит его супруг, не иначе как пиная под столом, чтобы дети не видели, - сколько у нас с тобой разница, м? - фигурная бровь на не по годам молодом личике любопытно выгибается, и Чанёль не сдерживает тихий смешок, видя как отец от безысходности сжимает челюсти, но говорить больше ничего не смеет, знает же, что напрасно. Бэкхён с любопытством наблюдает за этой картиной и не может сдержать улыбки, до того ему нравится, как этот пусть и высокий, но хрупкий омега умудряется держать в узде такого на вид грозного мужчину, что наверняка ростом все еще превосходит Чанёля, что вообще трудно представить, зная рост того. Вот теперь все вопросы касательно Кёнсу отпадают сами собой: с такими родителями из него просто не мог вырасти нежный и хрупкий омега, а вот это спрессованное войско одичавших ёжиков – запросто. И последняя фраза Тао его только больше интригует, особенно в свете последних событий и того, что все это фактически касается его самого. Положение спасает Чанёль, который, чуть качнув ногами под столом, привлекая внимание старшего, тихо шепчет через стол: – Семь лет. Правда, они милашки? Бэкхён не может контролировать того, как его улыбка становится только шире, и как заведенный качает головой. Это и впрямь до чертиков мило. А еще все это не выглядит настолько провальным. К концу вечера, а точнее, к началу глубокой ночи, Тао до такой степени достает супруга своими угрозами и попытками поддеть, что тот не выдерживает, и начинается словесная пальба не в бровь, а в глаз. Победителем выходит, без сомнений, Тао, который выдвигает аргумент, достойный аплодисментов, что без стеснения тут же принимаются дарить родителю дети. Воинственный почти что крик: «больше не дам!» вызывает столь бурную реакцию, что даже суровый взгляд отца и уже куда более тихое папино: «ну а что, тут все взрослые», хуже не делает ни капли. Все веселье затихает только когда порядком уставший и сонный Кёнсу неловко дергает папу за рукав футболки, совсем как в далеком детстве, что невольно заставляет улыбнуться всех. Тот переводит взволнованный взгляд на сына и тут же на часы, удивленно охая, когда стрелка часов плавно движется к часу ночи. – Папа, а можно Бэкхён и Чонин останутся у нас? - Все это выглядит настолько мило, что сердечко папы трепетно дрожит, в то время как отец вновь обретает свой сурово-злобный вид, тут же сдвигая густые брови к переносице. - Я лягу с Чонином, а Чанёль, - он поворачивается к брату, как то и должно было бы быть, словно все взаправду, и вовсе не продолжение его подарка, - Чанёль, ты ведь приютишь Бэкхёна? – Да, конечно, у меня много места, - с охотой отвечает тот, в предвкушении оглаживая чужую ножку своей, отчего Бэкхёну становится еще более неловко. Провести ночь с Чанёлем, в доме его родителей. Это заставляет его щечки незаметно алеть. – Просто уже поздно… - продолжает давить на жалость и здравый рассудок родителей Кёнсу, и папа тает окончательно. Ифань, как самый ворчливый, остается убирать посуду со стола, потому что с омегами в этом доме не спорят, особенно, если омега – Тао, а остальные отправляются в паломничество по дому, с целью найти себе лишнюю подушку. Все упорно молчат в тряпочку, что оно им и не нужно, как, собственно, и пара лишних матрасов у кроватей каждого из детей. И все же Кёнсу просто маленькое зло – более чем уверен Бэкхён, когда тот заявляет, что слишком устал, и они с Чонином вполне могут спать в его постели вместе. Как неоспоримый аргумент то, что они уже давно знакомы, и хорошо ладят, а еще они оба омеги, что не вызывает недовольства даже у вечно недовольного отца. С альфами этот номер наверняка не прокатит, но они даже не хотят и пробовать, все же это не по-мужски как-то на одной постели спать. И подле кровати Чанёль расстилает вполне мягкий матрац, отбирая у Кёнсу лишние подушку и одеяло. Все вполне прилично и даже удобно, но опять же бесполезно, Чанёль просто не даст Бэкхёну спать на полу, и сам не ляжет. Родители, наконец, уходят к себе, что дает возможность вдохнуть с неким облегчением, правда фраза, сказанная в «комнату альф», как-то не радует, и особенно не радует Бэкхёна. «Не дай бог утром найду где-то кроме этой комнаты, …» - продолжение и не потребовалось, все более чем доходчиво объяснил один только взгляд Ифаня, и Бэкхён впервые в жизни порадовался, что на омег у него… любовь не любится, так сказать. Душ приводит чуть сумбурные мысли в состояние относительного порядка, и только волнительно бьющееся в груди сердце он успокоить не может, да Бэкхён как-то и не хочет, с неким предвкушением входя в темную комнату младшего. Широкая футболка того кажется чем-то до одури интимным на тощем тельце, как и до неудобного большие шорты, что очень хочется снять. Он успевает сделать всего пару шагов в комнату, когда дверь за спиной закрывается фактически сама, а крепкая рука обвивает тонкую талию, вжимая спиной в прохладную стену. В груди приятно вибрирует от нетерпения, а тонких губ касается легкая улыбка. Бэкхён тянется чуть вспотевшими от трепетного волнения пальчиками к чужим плечам, чувствуя, как его талию обвивают широкие ладони. Все это так волнительно, особенно, если вспомнить, что они в родительском доме, и здесь полно народу, и, черт возьми, они словно грабят банк средь бела дня. От этого ощущения внизу живота тянет предательское возбуждение, и, судя по горячему дыханию, что обожгло ушко Бэкхёна, не только у него. – Я хочу свой подарок на день рождения, - томно шепчет тот на самое ушко, уже и сам не зная, куда себя деть от тянущего чувства внизу живота, что теплом отдает во всем теле. Как же долго он ждал этой возможности, и сейчас его не остановит даже понимание того, что на расстоянии всего двух комнат от них спят родители. К черту. – Какой такой подарок? - Бэкхён невольно кокетничает, сладко растягивая слова, хотя и сам от себя не ожидал. Его пальчики уже скользнули вдоль тыльной стороны шеи, к загривку, путаясь в чуть длинных волосах, оттягивая их у корней. – Тебя, - Чанёль ставит перед фактом и даже не спрашивает. Сегодня, он уверен, у него есть право на все. Поцелуй получается неожиданно глубоким, до боли в паху тягучим и таким возбуждающим, что Бэкхён с трудом сдерживает протяжный стон. Два коротких шажка в сторону постели, которые они проделывают даже не открывая глаз, исключительно на ощупь и по памяти, и чуть влажные пальцы рук, что в дрожащем предвкушении пробираются под подол чужой, слишком широкой для узкого тела футболки. Все совсем не так, как было в ту ночь, их первую ночь, что дала толчок всему. Это больше не похоже на первобытную страсть, желание обладать и отдаться. Теперь это любовь, пробирающая до самого нутра, распирающая изнутри, настолько, что должно хотеться содрать с себя кожу, лишь бы стало хоть чуточку легче дышать. Бэкхён хочет задохнуться. Утопить себя в этой пылающей нежности, что теплом растекается от прикосновений Чанёля к коже. Они с трудом отрываются друг от друга, и губы младшего невольно изгибаются в каком-то игривом оскале. Бэкхён невольно перенимает привкус безумства с чужих губ, и сам, словно играючи, тянет чужую одежду вверх, откидывая в угол комнаты. Кровать оказывается лишней в этом тандеме. Совершенно случайно. Тонкие пальцы с нажимом скользят вдоль поджарой груди младшего, а юркий язычок смачивает слюной губы, и все выглядит так, словно он не прочь откусить кусочек от идеального тела. Идеального Пак Чанёля. Бэкхён на самом деле не против. Но пальчики лишь настойчиво поддевают резинку домашних штанов, плавно скользя вниз, вместе с Бэкхёном, что медленно опускается на колени, нетерпеливо ухмыляясь, еще и умудряясь вильнуть задницей напоследок. В этом маленьком альфе слишком много омеги. Должно быть так было задумано, что одежда как-то слишком резко сдергивается до щиколоток, и Чанёль, не в силах устоять на ногах, грузно падает на колени под тихий, но довольный смешок старшего. Он отчего-то выглядит таким настойчивым, соблазнительным, и пламя на дне зрачка просто сводит с ума. Изящные пальчики самыми подушечками упираются в твердую грудь, и, словно понимая, что к чему, Чанёль откидывается на спину, занимая собой почти весь мягкий матрац, расстеленный на полу. Его бедра тут же седлают чуть выше колен, а воздух с тихим свистом покидает легкие от болезненного нетерпения, и болит в первую очередь в мозгу. Это ведь его Бэкхённи? Его мальчик? Наманикюренные ноготки чуть царапают кожу, повторяя свой недавний путь от ключиц к выпирающим подвздошным косточкам, и с едкой ухмылкой, что начисто выносит все здравое сознание, его мальчик склоняется к горячему телу. Слишком развязно, даже вульгарно открывая ротик, высовывая кончик языка, ни на секунду не прерывая зрительного контакта, касается самым кончиком влажной головки. Чанёля бомбит так, как никогда ранее, разрывает на части, и дрожат даже пальцы ног, поджимаясь с такой силой, что слышится мерзкий хруст и судорожный, немой вдох, когда плоть оказывается в тесном плену чужого рта. Чанёль боится закрывать глаза, хотя картинка перед ними – безбожная пытка. Бэкхён изо всех сил пытался вобрать как можно глубже, пошло причмокивая, только сейчас начиная смущаться от столь неловких звуков, но даже это не могло сбить с него всю спесь. Все получается как-то само собой, головка неприятно щекочет мягкое небо, и он просто глотает, чтобы хоть как-то сгладить странное ощущение, и возбужденный член проскальзывает в самую глотку. Бэкхён только чудом не давится, не ожидая от самого себя, но тот хрип, который вырвался из Чанёля, и при других обстоятельствах должен был быть стоном, ему более чем нравится. Хмельной взгляд глаза в глаза, и младшего безбожно ведет, когда его член в очередной раз проскальзывает настолько далеко, насколько можно, и аккуратный носик утыкается ему в лобок, забавно чиркая, словно тот и вовсе ластится. А после влажная теплота исчезает, уже через долю секунды ощущаясь порядком ниже, охватывая поджатые яички, легко засасывая их поочередно, щекоча юрким язычком, и Чанёль вынужден прикусить губу до боли, лишь бы не стонать как какая-то течная омега. Ёль нетерпеливо тянет того на себя, поддевая пальцами острый изгиб челюсти, ощущая очередной тягучий спазм внизу живота при виде влажных, перепачканных слюной и смазкой пухлых губ, вдоль которых тут же скользит язычок. Впиваясь в мокрый ротик глубоким поцелуем, Чанёль ярко ощущает столь интимное сплетение их ароматов и вкусов, получая от этого только больше удовольствия, ощущая, как приятно тянет под ложечкой особенно в сочетании с ароматом острого возбуждения. Вкусно. Он чудом не валит всю тумбочку на пол, пытаясь как можно аккуратнее достать лубрикант из шкафчика. Тихий смешок Бэкхёна – как бритва по оголенным нервам, до мурашек под кожей. И тонкие пальчики, щедро смазанные искусственной химией, что с такой легкостью огибают чужой длинный член. Чанёль задыхается от той нежности, с которой к нему прикасаются, прикрывая глаза, теряясь в ощущениях. Он запоздало подумывает, что Бэкхёна стоило немного подготовить, когда приятная тяжесть чужого тела исчезает, и, чуть приподнявшись, старший подставляет блестящий от смазки член к сжатому колечку мышц. – Бэкки… - Чанёль хочет возразить, хотя внутри все сжимается от нетерпения, и легкие покидает только напряженный хрип, отдаленно напоминающий имя. Тому плевать. Он так долго ждал. Так сильно хотел. Что теперь совершенно не обращает внимания на тягучую боль, что разбавляет наслаждение от проникновения. Мышцы с трудом поддаются давлению, открывая самое сокровенное. Теперь это даже ощущается по-другому, когда не «это просто секс», а целое «я люблю его». Еще такое тихое, неуверенное, неосознанное, но уже отдающее в каждом бешеном ударе сердца, стоит насадиться полностью. Узловатые пальцы сжимают сочные бедра до такой же отчаянной боли, а хрупкая спина напряженно выгибается, натягивая каждый мускул до предела, словно струна. Тонкие мышцы перекатываются под алебастровой кожей, и голова блаженно откинута назад. Чанёль видит лишь дрожащий кадык, и слышит тяжелый вздох. Округлые, аккуратные ноготки безбожно впиваются в его пресс, низ самого живота, оставляя за собой красные полосы – царапины, но им плевать. Чанёль тянется навстречу всем телом, до такой степени, что еще чуть-чуть – и пола будут касаться только лопатки и пальцы ног. Их тела, словно два полумесяца, изогнутые столь желанным удовольствием, в предвкушении первых толчков. Легкое движение бедрами, и очередной тяжелый вдох в две пары легких, что больше не хотят дышать. В исполнении Бэкхёна это больше походит на танец, такой ритмичный, глубокий, когда даже грудь чуть выгибается в такт каждому движению. Самозабвенно, почти отчаянно. Они движутся навстречу друг другу, все больше ускоряя темп, чувствуя друг друга так близко, как никогда ранее. Так глубоко. Так хорошо не бывает – Бэкхён в этом более чем уверен, и болезненно тянет собственный, слишком чувствительный сейчас сосок, зажимая губу между зубами, чтобы не стонать ведь все это не сон, и скользящий в его теле чужой член тоже не сон. А ведь он альфа, такой неправильный, бракованный. Он должен быть на месте Чанёля, трахать какую-нибудь влажно-текущую задницу, и уж никак не заниматься тем, чем он занимается. Движения становятся резче, и стоны вырываются наружу сиплыми вздохами, когда оргазм растекается по телу волнами, отдавая болезненным покалыванием в кончиках пальцев. Чанёль с трудом ориентируется, скорее на ощупь, натыкаясь влажной ладонью на подрагивающий в напряжении небольшой член старшего, сжимая его плотным кольцом пальцев, и даже вздрагивая, когда тот тут же кончает, пачкая живот и грудь младшего. Голова идет кругом, и Бэкхён не уверен, простонал он, или нет, и в ушах звенит до такой степени, что даже тихий рык Чанёля доходит до него, словно сквозь толщу воды, и горячее семя обжигает внутренности, орошая воспаленный проход. Он обессиленно валится на чужую грудь, утыкаясь носиком в горячую кожу шеи, но глаза тут же удивленно распахиваются, когда он понимает, что его словно распирает изнутри, и это так странно. Осознание того, что это разбухающий узел, приходит через пару секунд, как и понимание того, что Чанёль не собирается из него выходить. – Давай попробуем? - Чанёль чувствует чужую тревогу по тому, как напрягается тело. И ведь еще бы, Бэкхён не омега, его организм не создан для сцепок с этой… точки зрения. - Если будет больно, я тут же выйду. Бэкхён только сильнее сжимается в ответ, легко прикусывая кожицу на чужом плече зубами. Он не может определиться, больно ему или нет. Это слишком непривычно, ведь он не омега. Но когда узел набухает достаточно сильно, чтобы задеть внутри простату его прошибает дрожь. Хочется что-то сделать, чтобы ощутить это непривычное давление еще раз. Он немного елозит на чужом теле, чуть привставая, чтобы найти нужный угол, и жалобно скулит, когда это повторяется вновь. Мышцы внутри пульсируют, сильнее сжимая чужое естество, и Чанёль тихо рычит, сдерживая стоны. Он не знает, какова сцепка с омегой, всегда выходя за долю секунды до того, как кончит, но более чем уверен, что она не сравнится с тем, что творит тело Бэкхёна в этот момент. Как трепетно оно отзывается на каждое легкое движение, как он покачивает бедрами, как мышцы внутри сокращаются, заставляя его изливаться в хрупкое тело вновь, заполняя своей спермой все больше. Бэкхён и вовсе садится на его бедра, выравниваясь в спине, невольно вбирая чужой член еще глубже, и в очередной раз дрожит. Создается ощущение, словно они обманули саму природу, пробыв в таком состоянии более получаса, подбирая все новые и новые углы. Бэкхён дрожал все больше с каждым толчком изливающейся в него спермы, пока невольно и сам не кончил, сжимаясь до такой степени, что Чанёль почти кричал, проглатывая собственный порыв и хрипло дыша. Прерывать эту пытку не хотелось, но телам нужен был отдых, и когда их сцепка, тут по-другому и не назвать, ведь это впрямь была она, прекратилась, Бэкхён с трудом соскользнул с чужого члена, чувствуя, как сперма неприятно вытекает, тут же ложась парой белесых капель на бедра младшего, и завалился рядом на матрац. – С днем рождения… - словно последний вдох покидает легкие Бэкхёна, и он беззастенчиво жмется к нагому телу, совершенно не стесняясь таких, казалось бы, неловких прикосновений влажной кожи.