not such as all.

Сэхун был отчаянным. Сэхун был настойчивым. Сэхун плохо знал корейский – в этом был уверен Лухан, так как тот впритык не мог разобрать значения слова «нет». Сэхун был идиотом. Он раздражал и бесил до такой степени, что… что Лухан шел на их второе свидание. Он все не мог приложить ума, как так получилось. Просто сказать в тот момент «нет» язык не повернулся. Сэхун смотрел на него таким молящим взглядом, трепетно сжимая тонкие пальчики у входа в общежитие, что тот просто растаял. Сэхун был невыносим. Сборы заняли не более пяти минут – стянуть пижамные штаны в кружочек, натянуть джинсы, и пусть этот альфа-идиот сам решает, что делать с омегой-неряхой, который совершенно отказывается выглядеть прилично. Лухан был настроен в этом деле решительно. Настолько, что даже не счел нужным расчесаться. Но Лухан забыл… Сэхун безнадежен. Глаза альфы светились до такой степени, что еще чуть-чуть – и звезды от умиления посыплются. Такой милый, очаровательно-домашний, только обнимать и обнимать. Не прошло и минуты, как они стоят под крыльцом общаги, а Сэхун уже мысленно проснулся в одной постели с омегой, налюбовался им спящим и расписал проведенное вместе утро, завтрак на двоих, сопливо-слезливые фильмы в обнимку и жаркую ночь. Лухан бы не простил, если бы узнал, и Лухан догадывался. Догадывался по слишком довольной морде альфы что вот-вот да треснет. – Куда сегодня? - Лу недовольно хмурился и всем своим видом пытался показать, как он недоволен происходящим, как он страдает и хочет к себе в комнату. – Парк аттракционов… - альфа не был уверен в своем выборе, вспоминая, сколько недовольства было с кинотеатром, хотя довольными остались оба, и даже омега, у которого в мозгу рубильник «все не так и все не то» перемкнуло и намертво присохло. – Ты дорам пересмотрел? - омега скептично выгибает бровь, и вот не вымерли же еще такие альфы наивные, которые не по клубам шастают, а за омегами по лестницам пожарным лазают, а потом в кино да на карусели водят. Либо дурак, либо слишком коварный. Скорее, конечно, дурак. Но, видя как тот неловко грустнеет, отводя взгляд в сторону, не иначе, как пытаясь в срочном темпе придумать вариант получше, Лухан чертыхнулся, невольно проклиная себя и свою язвительность. - Никакого колеса обозрения, и я согласен. – Почему без колеса? - Сэхун чуть оживился и, неловко протягивая тому ладонь, даже щечками заалел от надежды, что омега изволит ответить взаимностью. Тот почти удивленно взглянул на чужую ладонь, даже рот приоткрыл, чтобы ляпнуть очередную гадость, но быстро захлопнул. Если он не научится держать себя в руках, может окончательно отпугнуть горе-альфу. С одной стороны это расклад хороший, а с другой от этой мысли становится как-то грустно. К хорошему привыкаешь быстро, а Сэхуна трудно было назвать плохим, да и его внимание льстило, все же не замызганный ботаник, по нему куча омежек вздыхает, (Лухан интересовался, не умышлено, просто мимо прошел вовремя, да) а он таскается за ним, и ведь не отстает, сколько ты его ни обижай. – Не люблю… - тихо бурчит он, уже сам смущаясь того, насколько же он колюч, но все равно испытывая вредное желание грубить. Неловко вкладывая тонкую ладошку в чужую, Лухан и сам ощутил жар, приливший к щекам. Ну надо же, а ведь это первый раз его альфа за руку держит, да и еще и так крепко, и в то же время трепетно. Другим все за задницу дай полапать, засосать где за углом, в постель утащить, в конце концов. А этот просто держит за руку, неловко смотря на сплетенные ладошки, и радуется же, радуется как ребенок, улыбаясь смущенно. Лухана разрывает изнутри от желания нагрубить и еще более сильного обнять. Этот альфа сводит его с ума и невольно закрадывается мысль, что он не такой, как другие, что он «тот самый». Тот самый альфа был взращен еще в детском, ничего не смыслящем мозгу заботливым папочкой-омегой, что больше всех в этом мире желал своему мальчику счастья. Он трепетно холил и лелеял тот мифический образ настоящего мужчины, которого сам так и не встретил, и теперь больше жизни хотел, чтобы его мальчик нашел такое счастье. То счастье, которого не было у него. И вот теперь, медленно шагая вдоль тротуара, чувствуя, как трепетно и в то же время нежно сжимают его руку, Лухан невольно задумался. Они уже подходили к парку, но никто так и не решился заговорить, раз за разом прокручивая в мыслях что-то свое. Сэхун получил откровенное удовольствие, пытаясь запомнить этот момент до мельчайших деталей, ведь тот может оборваться в любую секунду, и больше никогда не повториться. Суббота задавала музыку выходного дня, и парк был полон счастливых детишек в компании родителей, и влюбленных парочек. Всего единожды Лухан попытался выдернуть свою ладошку из чужой, но альфа не отпустил. Не хотел, почти физически не смог, и Лулу сдался. Аттракционы сменялись один за другим, и с самого начала взъерошенный Лухан выглядел крайне органично на фоне, теперь уже, такого же взъерошенного альфы. Тот до последнего надеялся уберечь укладку, но «американские горки» сказали: «нет!». Лулу шутя прозвал того воробушком, радостно смеясь, сбегая по лестничке на землю, а Сэхуна все еще штормило от ощущения полета в пятках. На землю его вернуло лишь тепло чужой ладошки, что накрепко вцепилась в его. Омега тащил того, словно на буксире, даже не придав значения тому, что уже сам сделал первый шаг, что сам потянулся к тому. Сэхун внутренне ликовал от такого, послушно шагая следом и даже не задаваясь вопросом «куда», он уже был согласен на все, лишь бы Лухан улыбался, пока очередная очная очередь, к которой они пристроились, не обозначила «чертово колесо». – Ты ведь говорил, что никакого колеса… - альфа взглядом очертил металлический круг, крепче сжимая тонкие пальчики. – Да, но теперь хочу, и к тому же, я подумал, что всегда смогу отбиться, если ты начнешь приставать. - Сэхун довольно фыркает, растягивая губы в улыбке. Он о таком даже и не думал, ему вполне хватает того, что Лухан больше не выдергивает свою руку из его ладони. Кабинка кажется безумно тесной и неустойчивой, каждый раз чуть раскачиваясь из стороны в сторону, стоит только в нее ступить. Они держатся за руки, заходя внутрь по очереди. Сначала альфа, после чего поворачивается лицом к Лулу и подает ему и вторую руку, помогая забраться. Тот смущается, неловко пряча алеющие щечки за челкой: с ним такое впервые. С Сэхуном все, что бы тот ни делал, впервые. Они сидят друг напротив друга, чуть смущенные. Лухан разглядывает вечерний город, что как на ладони с самого верха, искренне пытаясь делать вид, что не замечает пристального взгляда на себе. А Сэхун очарован окончательно и бесповоротно. Влюблен как первоклассник, и это, кажется, уже не исправить. – Ты такой красивый... - альфа выдыхает даже сам того не замечая, но забирать слова слишком поздно, да и как-то это не по-мужски, - ... я был бы самым счастливым, если бы ты согласился быть моим омегой... - он говорит совсем тихо, и Лухан удивлённо переводит на того взгляд. Глаза в глаза. Еще более неловко. Дыхание сводит, и краснеют даже кончики ушей. У обоих. Лухан не знает, куда себя деть от неловкости, оттого вновь отворачивается в сторону, как-то тяжело выдыхая, словно не дышал целую вечность. Он не отвечает, и Сэхун безумно этому рад. Лулу не противится, не отрицает, значит у того есть хоть и маленький, но шанс. Все волшебство заканчивается с одним оборотом, кабинку тянет к земле, медленно опуская на металлический мостик, и они вновь подходят к выходу, готовясь вот-вот покинуть колесо. Лухана всего ломает изнутри, скручивает в тугой узел и просто не отпускает, пока не начинает болеть живот. Хочется, чтобы это странное состояние продлилось еще немного – волшебство чертова колеса, и он сам тянет к Сэхуну руку, сам сплетает их пальцы крепко сжимая теплую ладонь. Сам неловко дергает того, привлекая внимание. Сам становится на носочки, чтобы оставить на чужой щеке еле ощутимый поцелуй и тихое "спасибо". Он не знает, за что благодарит, просто чувствует, что так надо. А у Сэхуна сердце в пятки уходит и гулко бьется до такой степени, что ноги дрожат точно в такт. Они покидают чертово колесо, медленно шагая вдоль аллеи, словно заведомо идут к выходу, вот так молча, даже не сговариваясь. На сегодня с них хватит странностей и впечатлений, хватит неловких моментов, а ведь впереди еще короткое прощание под стенами общежития. Сэхун волнуется. Он глубоко вдыхает, чтобы унять дрожащие в предвкушении нервы, и легкие болезненно сводит. В воздухе витает еще такой тонкий но уже ощутимый аромат, что мягко ложится на чувствительные рецепторы. Густой и чуть терпкий, с горьковатым послевкусием на языке после каждого вдоха и легким древесным оттенком, что так странно сплетается с тонкой сладостью, присущей омегам. Такой теплый. Сэхун вдыхает все глубже, словно пытаясь с каждым разом вобрать в себя как можно больше, это не уходит от внимания Лухана. – Все в порядке? - он невольно интересуется, не понимая столь странного поведения альфы, и даже сам невольно вдыхает чуть глубже, но не чувствует ровным счетом ничего необычного, что могло бы вызвать такую реакцию. Тот вздрагивает от тихого голоса под боком и поворачивается к омеге, чтобы ответить, но замирает, с опаской втягивая запах, что становится все насыщеннее с каждым миллиметром, когда он медленно склоняется к Лухану. Тот напуган и даже грешным делом припомнил, не должна ли начаться у него течка, но нет, до той еще как минимум недели две, а то и три. – Ты пахнешь… - хрипло выдыхает альфа и почти утыкается носом тому в шею, но тонкие ручки, что испуганно упираются ему в грудь, не дают придвинуться еще ближе. – Нет, нет, нет, нет… пожалуйста… - Лухан боялся подобного, словно мантру повторяя два единственных слова. Боялся и всегда запихивался таблетками, скрывающими запах. Всегда. Детские сказки о «том самом» разбились вдребезги о прочные стены суровой реальности, еще в далекие четырнадцать, когда маленький ребенок только-только начал взрослеть, и его истинный запах постепенно проявлялся. А после, тяжелые, кажется бесконечно долгие шестнадцать, первая течка, голодные взгляды, направленные только на одного него, и слезы папы. Нет, с ним не сделали ничего плохого, хоть и отчаянно пытались, просто судьба сыграла злую шутку с маленьким омегой. Ангельская внешность, которая не оставляла никого равнодушным, и запах, который сводил всех с ума. Всех. Обезумевшие альфы уже не казались чем-то странным, когда даже омеги желали прикоснуться к нему, к его телу, при этом вытирая ноги о душу юного мальчонки. Таблетка за таблеткой. Так было всю жизнь. И сейчас он корил себя, что забылся, что увлекся этим альфой настолько, что забыл самое важное, то, что папа вбивал в его встревоженный разум с шестнадцати лет: «не забывай, Луханни, одна маленькая заминка может закончиться безумной болью, поэтому, пожалуйста, будь очень внимательным». Какая глупость. Сэхун, в конец осмелевший, утративший здравый рассудок – как это знает Лухан, тянулся к тому все ближе, уже беззастенчиво обнимая ладонями за тонкую талию, пытаясь притянуть как можно ближе. Его легкие сводит от странного, непривычного для омеги мускуса. Смолистый аромат въедается в само его тело, и хочется только вдыхать. Дышать только им, и Сэхун совершенно не понимает, зачем нужно было скрывать такой удивительный аромат, что растекается в теле невероятным теплом. Именно теплом, а не жаром возбуждения, словно сам уют струится по венам. Он сходит с ума, наконец пересиливая омежку и утыкаясь носом в сладко пахнущую щечку. Влажную щечку. Это как пощечина, отрезвляет, прогоняет дымку восхищения, и Сэхун внезапно понимает, что перешел черту, повелся на запах и утратил контроль, пусть и совсем немного, позволил себе лишние прикосновения. – Пожалуйста, не делай мне больно… - сквозь слезы выдохнул Лухан, сжимаясь в маленький, дрожащий комочек, зажмурившись так сильно, что перед глазами плясали темные круги. Он знает, что сейчас будет, они всегда пытаются сделать одно и то же, и сейчас… Очередной всхлип режет слух, а у Сэхуна сердце сводит болезненными спазмами, это ведь он виноват. И все равно он порывается вперед, обнимая того еще крепче, заставляя вжаться влажной мордочкой в свое плечо. Лухан судорожно колотит того в грудь ослабевшими руками, что-то тихо лепечет о том, чтобы тот отпустил его, чтобы не делал больно. – Тише… - мягкий шепот обжигает покрасневшее от волнения ушко омеги, и тот замирает, - я не сделаю тебе ничего, я не сделаю тебе больно. Прости, я не сдержался, но я всего лишь захотел обнять тебя, потому что ты так вкусно пахнешь. Так тепло и уютно, мне стало спокойно, и я просто не смог устоять. Я обнял тебя, и ничего больше. Лухан, не бойся меня, - он шептал как можно мягче, нежнее, чувствуя, как дрожит омега в его объятиях, но всхлипы затихают, и это не может не радовать. Он так боялся, что Лухан оттолкнет его окончательно. - Расскажи, почему ты так отреагировал, почему ты просил меня?.. Соленые слезки все еще текли по бледным щечкам. Лухан был удивлен. Он был обескуражен. Сэхун не пытался сделать то, что пытались сотни, тысячи людей до него, он не порывался прикасаться как можно больше, не пытался целовать, не хотел… не хотел его. Словно вся «магия» его запаха наконец испарилась, достигла своего срока годности, и больше не будет рушить его жизнь. Они чуть отодвинулись друг от друга, и Лухан невольно оглянулся по сторонам, замечая на себе все же жадные, чужие взгляды, липкие, маслянистые, почти ощутимые на коже от того жара, что пылают внутри чужих тел. Срок годности не прошел, «магия» никуда не испарилась. Он широко открытыми глазами смотрел на альфу, что стоял напротив, тот был напуган, его щеки пылали румянцем, он был вполне себе в «сознании», совершенно адекватный, взволнованный. От этого юное сердечко дрожало в груди с еще большей силой. – Оглянись по сторонам… - не без труда выжал из себя омега, невольно прижимаясь ближе к чужому телу, пользуясь этой возможностью, мнимой защищенностью, чтобы достать из сумки пластинку таблеток. Он потом разберется, почему Сэхун такой, сейчас важнее не дать и ему стать таким же, как другие. – Что с ними? - альфа без труда замечает чужие взгляды, что пристально наблюдают за ними, возбужденные, хищные. Он почти физически ощущает, как те раздевают «его мальчика», мысленно выбирая позу, в которой трахнут его, и инстинктивно прижимает того ближе к себе, обнимая за плечи, чтобы защитить. Чужие взгляды вспышками мелькают то тут, то там, среди аллеек парка, словно весь мир внезапно сошел с ума, словно все люди внезапно уподобились животными. Его внимание привлекает шелест и, опустив взгляд он видит, как два белых кругляшка препарата пропадают между пухлых губ омеги. – Меня куда больше волнует, что с тобой… - невольно язвит Лухан, словно по привычке вытирая носик рукавом кофты. - Пойдем отсюда скорее. Он ничего не знает, но вся эта картина… его мозг выстраивает логическую связь между появление запаха, этим странным безумством вокруг и таблетками, от которых аромат тает почти на глазах, растворяется в порывах ветра. Сэхун невольно утыкает носом в растрепанную макушку, вдыхая как можно глубже, пытаясь запомнить необычное сплетение чужого аромата. Его еловые веточки и рядом не стояли с этим странным коктейлем. Только после этого позволяя себе сжать чужую ладонь в своей и стремительно направиться прочь из парка, где уже через пару минут исчезнет даже след напоминающий о них. – И все же, что там произошло? - Сэхун решается задать этот вопрос только у общежития. Молчание неловко затягивает, ведь им в равной степени неловко, и даже прощание кажется несвоевременным. Слишком много вопросов без ответа, чтобы вот так просто уходить. Лухан медлит. Он понимал, что нужно рассказать, нужно объяснить хотя бы из уважения к тому, что Сэхун защитил его, защитил в первую очередь от себя и от окружающих. – Чем я пахну? - он просто не знает, как можно начать такой сложный для себя разговор, оттого задает вопрос, который может быть поможет хоть немного ему самому. Сэхун молчит какое-то время, словно смакуя свои воспоминания, пытаясь их распробовать. Это кажется чем-то цветочным, растительным… какая-то очередная «дрянь», названия которой он просто не знает, но которая сводит его с ума, заставляя сердце биться чаще. – Это называется пачули, - понимая, что не дождется ответа, продолжает омега, тяжело выдыхая, собираясь с силами, - какой-то индийский кустарник, которого я в жизни не видел, так же как и мой папа. Но мой запах – так пахнет масло пачули. Для многих людей, для мужчин в первую очередь, этот запах сродни афродизиаку. По факту, это он и есть, - Лухан едко усмехается, делая шаг назад, потому что просто стоять нет сил. - Ты спрашивал, почему я прячу свой запах… вот поэтому, - он чуть кивает в сторону, словно указывая на те события, что произошли в парке. Сэхун без труда собирает воедино все: реакцию Лухана на себя в первый день их знакомства, вспоминает, как долго тот пытался отделаться от него, а теперь и реакцию людей в парке, получая единственный ответ на все свои вопросы. Лухан просто боялся, нет, он знал, что сейчас все получится так же, как и всегда до этого, но Сэхун ведь не потерял рассудок, не набросился на него. – Тогда почему… - неуверенно тянет альфа, надеясь, что хотя бы тот знает ответ. – Я не знаю. Я не хочу знать, - он качает головой в сторону и поворачивается ко входной двери, намереваясь уйти. - Но я надеюсь, это была не одноразовая акция потому, что… знаешь, - тонкая рука ложится на дверную ручку, чуть приоткрывая, но омега не заходит внутрь, глубоко вдыхая и выдыхая, собираясь с силами, словно решаясь на последний прыжок, - знаешь, Сэхун… ты нравишься мне…

***

Когда гул звонка рассекает тишину, оповещая всех о начавшейся перемене, Сэхун сломя голову несется в чертов буфет. Ему иногда кажется, что вся их жизнь вертится именно в этом месте, особенно, если брать в расчет то, что только здесь он может встретить Лухана, ведь тот учится на другом потоке. Все воскресенье он просидел дома безвылазно, не отходя от ноутбука дальше кухни, пытаясь найти ответы на все вопросы. Гугл абсолютно отказывался отвечать напрямую, хоть и согласился показать со всех сторон ту самую загадочную пачули, что, на деле, была обычным кустом с весьма необычным свойством. Виртуальные страницы сменяли одна другую, пока воспаленный лишней информацией мозг сам не пришел к мало-мальски логичному выводу. И сейчас, спотыкаясь о неповоротливых первогодок, Сэхун бежал в буфет ради одного. – Лулу! - радостный вопль рассек относительную тишину буфета, заставляя вышеупомянутого непривлекательно подавиться кофе, отплевываясь на стол. Многие, особенно личности близко знакомые с омегой, были удивлены. Тот, на их памяти, с альфами не водился от слова совсем, а этого конкретного представителя рода оных вовсе не боялся и даже не противился, когда сел рядом, вполоборота, ласково похлопав омегу по спинке. – Осторожнее нужно быть, - крайне заботливо протянул тот, и последние хлопки плавно перешли в поглаживания. - Я хотел с тобой поговорить! – Говори, - чуть севшим голосом ответил Лу, вновь отпивая горчащий кофе из чашки, пытаясь сгладить першение в горле от кашля. – Я прочел кое-что в интернете, про пачули… - Сэхун начинает более чем воодушевленно, в то время как омега лишь закатывает глаза. Словно он не читал, и есть что-то об этом сраном венике, чего он не знает. Глупости. - Там и правда везде написано, что его масло имеет возбуждающий эффект и на самом деле усиливает влечение, - что и требовалось доказать – словно сам себе кивает Лухан. - Но еще, там написано, что он расслабляет нервную систему и… похоже, меня твой запах именно расслабляет. - Он заканчивает чуть смущенно, с легкой улыбкой на губах, и в ожидании смотрит на омегу. Лухан невольно задумывается, смутно припоминая что-то такое, что было больше похоже на ложь, ведь еще никто не хотел его просто гладить и успокаиваться, ощущая запах, все хотели… просто хотели. А Сэхун не хотел. Точнее, хотел, но совершенно не так, как другие. Он хотел вне зависимости от запаха, и даже тот не срывал ему крышу, оставляя в здравом рассудке и сознании. Это можно было бы счесть подарком судьбы, Божьим чудом. Словно кто-то и впрямь вылепил такого идеального О Сэхуна под него. – Это хорошо… наверное, - неуверенно кивнул он, все еще свыкаясь с собственными мыслями. И с самой важной – ему не нужно бояться альфу, он не поступит с ним так, как это делали другие. – Какие люди, ты все же заарканил своего олененка? - Все мысли выбило из головы омеги вместе с бархатным тембром, что нарушил относительную тишину, заменяя все мысли одним только желанием «убивать». – Лопоухий кретин, да я тебя… - буквально сочась ядом, шипит Лухан, что весьма забавно сливается в звучании со скрипом стульев о гладкий пол. Чанёль бесцеремонно усаживается напротив, с едкой ухмылкой на губах, и Бэкхён, совсем близко к тому, улыбаясь почти дружелюбно, чуть смущенно, сжимая тонкими пальчиками теплый стакан кофе. – Как семейный ужин? - Сэхун цепляется за первую попавшуюся мысль, желая как можно скорее перевести тему и не дразнить омегу почем зря, ведь потом, чуть позже, наверняка достанется именно ему. – На удивление шикарно, - довольная улыбка тут же растекается на лице того, - папа, конечно, как обычно: еды как минимум на роту солдат хватило бы, отец вечно недовольный, а в этот раз так особенно из-за Бэкхёна, но никто не умер, все живы, и мне все же двадцать один, так что день рождения удался. – Бэкхёна? - Сэ откровенно плевать на все откровения, главное, чтобы тот забыл об этой дурацкой шутке, и не продолжать трепать омеге нервы, но вот конкретно этот момент разыграл интерес. Тяжелый взгляд опустился на плечи щупленького альфы, и тот невольно вздрогнул. Его уже давно волновал вопрос: с чего бы эта парочка внезапно начала так тесно общаться. Сэхун, собственно, против не был, к тому же у него сейчас несколько другие дела, сидящие рядом и злобно хмурящиеся, но все же это не давало покоя. Выбивалось из ритма привычной жизни, а еще Чанёль – эгоистичный мерзавец который не тратит свое время ни на кого кроме любимого тонсэна и редких омежек, что курсируют в суматохе дней как в море корабли, иногда причаливая к его гавани. Бэкхён же был странным. – Я думал, вы не зовете посторонних на семейные праздники, - не в бровь, а в глаз, и ведь надо же, помнит, маленький мерзавец, еще более едко прожигая взглядом самого старшего из них. – Он встречается с Кёнсу, - Чанёль произносит это так, словно время до начала пары назвал, хотя внутри все болезненно сжалось. Своей паникой и бегающим из угла в угол взглядом он мог все испортить, оттого закусив губу он с серьезнейшей мордой лица отпил кофе. – Че, правда? - напускное недовольство тут же испарилось, стоило только осознать смысл сказанного. Очередной пристальный взгляд очертил Бэкхёна, память освежила в мыслях образ Кёнсу, и возник единственный логический вопрос, хотя скорее и то утверждение, - прости, хён, но даже Кёнсу более мужик, чем ты. Никогда бы не поверил, что такой как ты сможет нагнуть Кёнсу. – Полегче! - Чанёль тут же встрепенулся, совершенно забыв о Бэкхёне, который и вовсе как каменное изваяние застыл, во все глаза таращаясь на Сэхуна, и уж бог поймешь от внезапной огласки его «недоотношений», или от того, что их совершенно отказались воспринимать всерьез. - Ты говоришь о моем брате, еще раз, и я сам тебя нагну. Угроза звучит весьма посредственно, для всех, кроме Бэкхёна, тот-то знает, что Ёль брезговать не станет, и уж если решит – его врожденный долбоебизм позволит довести начатое до логического завершения. – Так, значит, ты теперь не отлипаешь от будущего зятя как раз таки, чтоб раньше времени не нагнул? - Два удивленных взгляда курсируют от Сэхуна к Лухану, который включился в словесную пальбу, не иначе, как за оленя мстит, но так кто ж виноват, маменька его виновата, что так назвала, и какой-то придурок, который имя-то перевел, а Чанёль не виноват вообще. – Да идите вы в задницу, - он бурчит на пониженных тонах, почти обижено, - Кёнсу умный мальчик… - в мыслях невольно всплывает Чонин, - … он хуйни не сделает, - завершает Ёль уже менее уверенно, понимая, что сделает, и делает каждый божий день, и даже не стыдится. Оленья парочка идет к чертям. Оленья потому, что желание поддеть работало быстрее, чем смекалка, и чудом не получив стаканчик из-под кофе в затылок Чанёль пересел за другой столик на пару с Бэкхёном. Тот, к слову, смену дислокации даже не заметил, уйдя глубоко в собственные раздумья, и Чанёль искренне надеялся, что они не о его мужественности. Уж чего врать, мужик из Бэкхёна был так себе, зато омега мог получиться просто шикарный. Правда не получился. И то, что как пару Кёнсу его и воспринимать не захотели того могло задеть, учитывая, что Кёнсу еще и на четыре года младше, а Бэкхён, собственно, альфа. Запахло жареным. Чанёль искренне пытался реабилитировать ситуацию, полушепотом приглашая того после пар к себе, и вовсе не для того, чтобы в очередной раз унизить его как альфу, нет. Почему бы просто не провести время вместе. Предложение было отметено без заминки на раздумья, Чанёль был тактично послан домой, а Бэкхён… Бэкхён все прочнее задумывался над тем, не погрязнет ли он в этом сраном омежьем болоте, где Кёнсу его парень, и все вроде как счастливы. Этого не хотелось хотя бы потому, что он счастлив не был, как и Кёнсу, и особенно Чонин, и даже Чанёль. И теперь, когда об этом знали еще и посторонние, вся афера становилась еще более рисковой. Дом встретил Чанёля непривычным оживлением, случающимся здесь не больше трех раз в месяц. Родители изволили вернуться домой раньше восьми, методично нарушая тишину своими любовными спорами и шумом, присущим готовке. Кёнсу, судя по кедам, предусмотрительно прятался в своей комнате, чтобы его случайно не втянули в свой великовозрастный детсад. Он эту суматоху не любил, а вот Чанёль очень даже, особенно теперь. Раньше ему тоже все это казалось идиотизмом, да и как так можно, взрослые люди ведь, а теперь на месте родителей он представлял себя и Бэкхёна. Забавно, как быстро он стал влюбленным первоклашкой, но именно с ним он хотел бы так же: суетиться на кухне, разбавляя готовку дурацкими спорами, на камень-ножницы решать, кто будет резать лук, под шумок дарить друг другу поцелуи куда придется, будь то щеки или нос. – Малыш, чай налить? - Тао оборачивается, стоит только юному альфе ступить на порог кухни, усаживаясь за стол. Тот улыбается и кивает в ответ, наблюдая, как отец с кислой миной режет какую-то гадость, которая совершенно не хочет поддаваться. - Как у вас дела с Чонином? - старший альфа отвлекается всего на пару минут, чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть от убийственной пытки, но папа быстро хлопает того по заднице, подгоняя и совершенно не смущаясь ребенка. Да и к чему, в его, уже гордые двадцать один, и не такое пора творить, чем тот методично и занимается, по-честному еще с шестнадцати. – Да нормально... - как-то сдавленно отвечает он, уже и забыв, что в последний раз видел того за столом на собственный день рождения. – А Бэкхён как, вы ведь учитесь вместе... - словно невзначай он задает вопрос, но тут и к бабке не ходи, видно же, как он раздражен из-за того факта, что его любимый сыночек-омежка уже достаточно взрослый, чтобы иметь собственного альфу. Ох знал бы он, как дела обстоят на самом деле, и весь такой расчудесный Чонин уже был бы убит во всех смыслах этого слова, а Кёнсу посажен под вечный домашний арест и отправлен на занятия с психологом или психиатром, тут уж смотря как отца дернет. – Да ничего, тоже в порядке... - он пожимает плечами, совершено равнодушно, да и что тут еще рассказать можно. Внимание привлекает внезапно застывший в проходе Кёнсу. Слегка бледный, с чуть красным носиком, кажется, немного заплаканный. Его взгляд кажется безумно затравленным, испуганным, и вся суматоха тут же утихает, внимание всецело обращается на младшего в семье ребенка, и все с замиранием сердца ждут. – Малыш, тебя кто-то обидел? - папа первый пытается сделать шаг вперед, чтобы заключить того в свои объятия, но Кёнсу сжимается еще больше, цепляясь тонкими пальцами за край домашней футболки. – Это Бэкхён? Он что-то сделал? - другой фразы от отца и ждать не стоило. Тот словно еще с выходных находится в состоянии пассивного ожидания, чтоб вытрясти из юного альфы всю душу. Чанёль замирает так же как и все, ведь если причина этих слез Чонин – он труп. Кенсу неловко качает головой, и глубоко вдыхает, медленно выпуская воздух из легких, что в конце и вовсе срывается на всхлип, отдающий болью в груди каждого в комнате. Но все набирает совершенно другие обороты стоит только прозвучать тихому голоску. – Я беременный...