not such as all.

Периодическая тошнота до последнего не смущала маленького омегу. Это почти не вызывало дискомфорта, учитывая, что мутило лишь по пробуждению, но когда проснувшись на восьмой день Кёнсу, как по наитию, бежал в ванну, он понял: что-то не так. День в школе тянулся до непозволительно медленно, а тревога в груди росла с каждым часом. Одна мысль была страшнее другой, и, уже стоя в аптеке по завершении уроков, Кёнсу совершенно не мог произнести те самые три заветных слова. Фармацевт заметил его уже как полчаса назад, совсем юного омегу, что мялся между стеллажами в ожидании, когда все посетители уйдут, и даже не сомневался что тому нужно. Тут уж не трудно, всего два варианта. – Тебе нужны противозачаточные? - стоило последнему покупателю выйти за дверь, фармацевт - молодой бета - сам подошел к тому, задавая волнующий вопрос тихим шепотом. Тот вздрогнул от неожиданного обращения, поворачиваясь лицом к бете, цепляясь взглядом за белый халат, что хоть как-то вызывал доверие, пусть и сомнительное. Внятного ответа так и не вышло. Промычав что-то неразборчивое, он отрицательно качнул головой. – Может тогда тест на беременность? - все так же тихо прозвучал вопрос, и бета улыбнулся, наблюдая, как алеют щечки маленького омеги. Тот неловко кивнул и, расплатившись дрожащими руками, убежал из аптеки как можно скорее, пряча на дне сумки заветную коробочку. Сердце так и не хотелось опускаться, стуча в самой глотке, особенно когда на пороге его встретил радостный папа, целуя в щечки и предлагая чайку, но его единственным вариантом была собственная комната, запертая на замок. Кажется, слёзы начали течь еще когда он только начал нехитрую процедуру, боясь увидеть ответ, особенно положительный. Сидя в кровати, он боялся даже подходить к столу, на котором лежал индикатор, но рано или поздно это сделать бы пришлось... Он плакал навзрыд, даже не зная, что ему делать, куда идти и кому говорить. Руки дрожали, а сердце стучало как заведенное, раз на десять пропуская удар при одной только мысли, что это придется сказать родителям. Ему только семнадцать, он еще не готов к такому, он еще сам ребенок, и отец, стоит ему узнать об этом, наверняка будет в ярости, и даже хуже. А их ложь... теперь ведь может пострадать тот, кто совершенно ни при чем. Вот так просто, он поставил под угрозу не только себя, но и Бэкхёна, Чанёля... всех. И как ему, такому, можно еще и ребенка доверить? А Чонин... что скажет он? Он точно не будет рад, ему ведь и самому только восемнадцать, да и кто в здравом уме будет рад такому в их возрасте. Но мысли об аборте даже не посещали его голову. Он не рассматривал это как возможный вариант, не желая и думать, это ведь его малыш, частичка его. Его и Чонина, это все их любовь, что обрела физическую форму, реальное воплощение, разве может он ее уничтожить? Входная дверь тихо хлопнула, оповещая о возвращении Чанёля, и суматоха на кухне стала чуть громче. Кёнсу шел туда на ватных ногах, чувствуя, что вот-вот – и он просто свалится без сил, до того велико было нежелание это делать – признавать свои ошибки. Но голос Чанёля, бархатом звучащий на кухне, придавал немного сил. Чанёль ведь принял его таким, Чанёль все равно любил его, может быть... может он и сейчас сможет его поддержать, оказаться на его стороне? Все стихло, стоило ему только зайти, и слова стали в горле колючим комом. Он невольно взглянул на брата, даже не представляя, сколько было мольбы в его взгляде, что в равной степени отразилась беспокойством в чужих зрачках. На периферии голосом родителей звучали вопросы, отвечать на которые не было смысла, да и желания. – Я беременный. - Воздух с трудом покинул легкие, кое-как обретая очертания слов. А после тишина. – Вот черт… - на выдохе шепчет Чанёль. Все словно ждали чего-то, удивлённо смотря друг на друга, и только он понимал весь масштаб катастрофы. – Малыш... - с трудом выдавил из себя папа, почти слезно, прикладывая ладошку к губам. – Я убью этого ублюдка... - слова почти перекрыли звук удара кулака о стол, отец с трудом сдерживал рвущуюся наружу злость. Злость совсем не на Кёнсу, а на Бэкхёна, ведь тот значительно старше, казалось бы умнее, а на деле… Использовал его мальчика, вот так поступил с ним. – Это не Бэкхён… - всё с таким же трудом. Сказать суть проблемы было несложно, куда сложнее её объяснить. Кёнсу поднимает взгляд с пола, смотря на брата с такой жалостью, что у того сердце крошится на части, обливаясь кровью. Он даже не представляет, как тому страшно. Ему уже тоже страшно до безумия, ведь никто не знает, чем закончится вся эта чушь, но он не может оставить Кёнсу одного, он слишком нежный и слишком хрупкий, чтобы выдержать все то, во что могут вылиться его слова «в одиночку». Он поднимается со стула, становясь за спиной брата и опуская широкие ладони на дрожащие плечи, словно так говоря: «Я рядом. Я с тобой. Я защищу тебя». Стало немного легче, совсем чуть-чуть, но тяжелый взгляд отца и испуганный, почти слезящийся папы легче не делал. – Что? - старший альфа невольно переходит на хрип, неловко прочищая горло. Ему больше всех в этой комнате хочется, чтобы он просто ослышался. Не может же его маленький, горячо любимый сын быть какой-то… он ведь еще ребенок, какие альфы, какие отношения, какой… секс. – Как не Бэкхён, а кто тогда? - папа приходит в себя секундой позже отца, спрашивая так же тихо, словно боясь. Он и правда боится, внутренне задаваясь вопросом, что пошло не так. – Чонин… «Что пошло не так..?» – невольно подумал каждый из родителей, уже больше не решаясь говорить что-либо. В какой момент их воспитание дало трещину, в которую просочилось это. Чонин. Да, они не всегда много времени уделяли своим детям, работая на износ, чтобы те никогда ни в чем не нуждались, но они проводили выходные вместе, за одним столом завтракали и ужинали в кругу семьи. Тао каждую ночь перед сном целовал Кёнсу в лоб, Крис и Чанёль все детство младшего гоняли надоедливых мальчишек-альф, которые задирали Кёнсу, не позволяя тем и пальцем тронуть маленького омежку, даже в шутку. Хорошая школа, хорошая компания, образцовые оценки и первые места на олимпиадах, все было идеально. Так что пошло не так? – Кёнсу... - отец выдыхает слишком разочарованно, почти убито, из последних сил оседая на стул. Он не знает, как на это можно реагировать, как на это нужно реагировать. Прикрывая лицо ладонью, не представляя, что говорить, он даже теоретически не мог подумать о таких трудностях в будущем, когда семнадцать лет назад ему дали в руки белый сверточек. Его маленького сына, любимого омежку, почти папину принцессу, а теперь... – Да как ты, чёрт возьми, додумался до того, чтобы спать с... мне противно это даже произносить, - удивление отходит на второй план, и злость вспыхивает как пожар от спички. Он мог ожидать подобное дерьмо от Чанёля, зная, как мало у того здравого рассудка и чувства самосохранения. Но Кёнсу, его умный, рассудительный мальчик... – Я люблю его… - звучит на грани слышимости, и только крепкая хватка старшего брата не дает окончательно осесть на землю. Как бы он ни любил родителей, он хотел хотя бы попробовать бороться за то, что выбрало его сердце. – Мы избавимся от этого ребенка, - решительный голос отца разрезает тишину, а слова – сердце маленького омеги надвое. Даже Тао приходит в себя, переводя испуганный взгляд на супруга. – Это слишком… Так нельзя, Крис… - старший омега шепчет совсем тихо. Его взгляд все еще испуганный, вовсе потерянный, но эта фраза… он не позволит, как бы там ни было, чей бы ребенок это ни был, нет. – А что ты предлагаешь? Что? - тот и вовсе не в состоянии контролировать эмоции, буквально переходя на крик. Впервые, на памяти детей всерьез крича на папу. - Ждать, пока этот ублюдок родится, и воспитывать его? Что мы скажем людям? У него ведь даже отца нет! Кёнсу глотает слезы, боясь даже всхлипывать, боясь, что все это скажут ему в лицо, смотря глаза в глаза. Дрожащие ладони сами тянулись к еще плоскому животику, словно пытаясь согреть, защитить от ужасных слов. Пальцы сжимают ткань футболки, и его почти скручивает от желания кричать, забиться в угол и свернуться комочком так, чтобы его малыш не слышал этих ужасных слов, и плевать, что он слишком мал, что он не родился, что даже не обозначил свое существование округлым животом родителя. Кёнсу уже должен защищать его. Сейчас. – У него есть отец! - Чанёль встревает в монолог отца на повышенных тонах, поворачивая Кёнсу лицом к себе и обнимая как можно крепче, позволяя тому уткнуться мокрым носиком в свое плечо. - У него есть отец, - он повторяет более спокойно, но не менее решительно, когда все внимание обращается на него. Он не ожидал такого от родителей, не ожидал от отца. – Чертов омега! Да ты в своем уме, Чанёль, это не нормально! - слова потоком бьют из разъяренного отца, что даже не замечает слез своего омеги. Он отчаянно пытается донести всем, что так быть не должно, но уверенный взгляд старшего сына заставляет поумерить пыл, пусть и ненадолго. - Ты знал… - хоть и звучит удивленно, но это вовсе не вопрос, а утверждение. Он не сомневается, что Чанёль все знал, иначе был бы он так спокоен, - сукин ты сын, ты все знал и покрывал его ненормальные похождения, - длинные узловатые пальцы путаются в волосах, он просто не может поверить, в сотый раз задавая один и тот же вопрос. - Что пошло не так? В какой момент вы стали… такими? Что мы с Тао сделали не так, что выросло… это. Он выплевывает последние слова, что сочатся ядом, а Чанёль и сам не может понять, что пошло не так. Почему их вечно добрые и игривые родители стали такими. Почему отец обращается к Кёнсу, словно тот ему стал совершенно чужой, до тошноты отвратительный. Это ведь все тот же Кёнсу, его малыш, он никак не изменился за эти два часа. Неужели простые слова могут так менять людей, родных, самых близких. Кёнсу ведь его плоть и кровь, тот, кто был любим им с самого рождения. Так что пошло не так? – Мы избавимся от этого ребенка и забудем это все как страшный сон, - он говорит уверенно, хоть больше и не пытается кричать, всем своим видом показывая, что решение принято, и сопротивляться – себе дороже, хоть силком, но усадит омегу в чертово кресло, где его избавят от этой дряни. – Нет! - не менее уверенно ставит перед фактом Чанёль, с тем же выражением лица, что и отец, сам того не понимая. Одна из тех черт, что он перенял у отца совершенно неосознанно. - Кёнсу, иди к себе и собери вещи, тебе не стоит оставаться здесь. - Он говорит неожиданно мягко, поглаживая брата по спине, чтобы тот обратил на него внимание, и большие, заплаканные глаза открываются, смотря на него в упор, до ужаса испуганно и потерянно. Он медлит какое-то время, но смысл сказанных слов доходит до него и, коротко кивнув, омега медленно отступает на шаг, чтобы, чуть пошатываясь, скрыться в дверном проёме. – Куда ты его поведешь? - ярость отца вновь набирает обороты, а голос — децибелы, в ответ на такую дерзость, - вы останетесь дома, оба. – Нет, - Чанёль уверенно чеканит, даже не думая спорить с тем. Он не колеблется, не задумывается, хоть и не знает, что будет делать, но оставлять Кёнсу здесь нельзя. Это не закончится так быстро, он не оставит того в покое и наверняка будет пытаться утащить в какую-нибудь клинику, где только и делают, что губят души еще не родившихся детей. И его отношение, оно явно больше не будет таким, как было раньше. - Пока что он побудет у Бэкхёна, пока вы не успокоитесь, не смиритесь и не примете его таким, какой он есть со всеми его тараканами. Отец дышит злобой и выдыхает яд в ответ на такие заявления сына, а Тао не может поверить, что его старший ребёнок вырос таким. Проблемный с самого детства, несерьезный, непоседливый, сейчас выглядел как точная копия своего отца – серьезный и решительный, готовый отстаивать свое до последнего. А еще такой добрый, что не побоялся защитить маленького Кёнсу. Он утирает дорожки слез со щек, в душе все еще бушует ураган противоречий. Его дети так быстро выросли, изменились, начали строить свою жизнь так, как посчитали нужным, не спросив его, но разве сам он спрашивал когда-либо разрешения на счастье? – Бэкхёна? - Имя, как красная тряпка на быка, а ведь отец до последнего сомневался в этом парне, а он оказался совершенно не причем, в то время, как тот, чьему появлению они были так рады, стал змеей на груди. Этот чертов мир, что стал вверх дном. - Он хотя бы догадывается, что вы творили, что творил Кёнсу, он знает, что происходит с ним? С какой стати он примет Кёнсу теперь? - вопросы осыпаются градом, и Чанёль невольно усмехается, понимая, что в раз Бэкхён стал эталоном благочестия, и отец сейчас защищает именно его гордость и достоинство. Азарт ударяет в мозг. Без шанса что-либо исправить. – Он мой парень, - выплевывает тот с ядовитой ухмылкой на губах, почти физически чувствуя, как сердце в груди папы пропускает удар. Не имея желания, да и не видя смысла объяснять что-либо еще, давая родителям время обдумать все и принять решение, Чанёль уходит под гнетущую тишину. Он найдет как поступить. Родители провожают его неверящим взглядом, боясь даже гадать, всерьез он или просто таким образом решил поддержать младшего брата. Да вот что-то не было это похоже на шутку. Кёнсу в это время уже почти одет, отчасти отрешенно заталкивает свитер в рюкзак, более чем полностью находясь в себе, в своих мыслях. Он любит родителей, слишком любит, но если они ставят перед ним такой сложный выбор: они или Чонин, они или их будущий малыш... Кёнсу не думает над ответом, он просто знает, что будет сильно скучать, если из-за своего решения больше не сможет с ними увидеться. Чанёль ничего не говорит, и Кёнсу ничего не спрашивает. Они молча выходят из квартиры, совершенно спокойно без криков вслед и попыток их остановить. Все, наконец, задумались, дали друг другу время на передышку. Кёнсу все еще дрожит, его веки красные и чуть припухшие, словно он вот-вот готов заплакать, и наверняка это так. Чанёль протягивает ему руку, совсем как в детстве, когда они были еще крошечными, и крепко сжимает хрупкую ладошку брата в своей. – Ты сказал Чонину? - первое, что решается спросить Ёль, когда они медленно движутся в сторону остановки, чтобы добраться до ближайшей гостиницы и снять номер, один на двоих. Он не оставит Кёнсу в таком состоянии, и ему будет спокойнее скрутиться на кресле, нежели сходить с ума за стенкой. – Нет, - тот молчит довольно долго, смотря себе под ноги, пока наконец не выдыхает такое простое. Он не говорил, он боится говорить. Боится видеть его реакцию и еще больше боится, что она будет такой же, как и у отца. Ему, хотя, кажется, «им», просто никто не говорил, что такое может быть. Что случается вот так, как случилось с ними. Никто не говорил, что он сможет забеременеть, они ведь оба омеги. Может быть такое просто не предают огласке, или никто еще на самом деле до такого не скатился. Он не знал и знать откровенно не хотел. Это уже ничего не изменит. – Я расскажу ему чуть позже, - Кёнсу несмело продолжает, даже не замечая, как сжимает пальцы брата еще крепче, - я еще не готов. Чанёль кивает понимая того даже более чем. Он бы тоже, наверное, боялся. Он и так боится, ведь если Чонин окажется одним из тех, кто просто гонится за острыми ощущениями, кто согласен трахнуть омежку, обозвав все это любовью просто ради интереса… Чанёль собственными руками выбьет из него дурь, и ему будет совершенно плевать, что тот омега, и что омег не пристало обижать. Кёнсу его приоритет, он важнее всех, дороже всех, и только его обижать не имеет права никто. Звонок мобильного заставляет их вздрогнуть, и каждый в душе надеется, что это звонят родители, чтобы хоть предложить все обсудить, еще раз и теперь более спокойно. Кёнсу согласится, как и Чанёль, должно быть. Но старший достает из кармана мобильник и тихо шепчет имя, поднимая трубку. – Да, Бэкхён-а? - его голос режет усталостью, что почти скрывают проезжающие мимо автомобили. – Я не вовремя, ты куда-то едешь? - взволнованно щебечет в трубке тот, слыша рядом с собеседником шум улицы и звук проезжей части. – Да, в ближайшую гостиницу… - Чанёль отвечает предельно честно, не привыкший врать и что-то скрывать от Бэкхёна, тем более это, наверняка, не одноразовая акция, и скрывать смысла вовсе нет. – Гостиницу? У тебя что-то случилось? - тот словно чувствует, какие вопросы нужно задавать, необдуманно озвучивая одну из многих догадок, что тут же начали вертеться в голове. – Вроде того, - тяжелый вздох, и взгляд на младшего, что отрешенно пялится на собственные кеды, - нам с Кёнсу пришлось уйти из дома… это длинная история, правда, я расскажу ее тебе чуть позже, хорошо? – Приезжайте ко мне, у меня есть свободная комната для Кёнсу, к чему гостиницы, - он не спрашивает, скорее, мягко ставит перед фактом, и Чанёль невольно улыбается, чувствуя, как тепло растекается по телу. Его Бэкхёни. - Я разогрею ужин, поспешите. - Звонок завершается, и неприятные гудки режут слух, даже не дав тому отказаться или согласиться. – Поехали к нему… - Телефон утопает в кармане узких джинс, а ответом на вопрос служит молчаливый кивок. Этот вариант кажется лучшим из возможных, и получается, он не соврал, Кёнсу на самом деле побудет у Бэкхёна. А еще начинает моросить холодный дождь, теряющийся в редких порывах ветра. Осень. Чанёль ненавидит осень. А дома их встречает Бэкхён, такой уютный и домашний, в мягких штанах и футболке Чанёля, которую как-то в наглую утащил у того из дома, словно на память, а сам не вылезает из нее ни днем, ни ночью, потому что она пахнет им. Кёнсу немного неловко, он не хотел быть обузой, но легкая улыбка на губах старшего, с которой он совсем не выглядит тем вечно испуганным щенком, что и обычно, подкупает. Заставляет вымученно улыбаться в ответ, переступая порог квартиры. Она совсем небольшая, зато очень светлая и уютная, а еще насквозь пропитанная лакрицей и совсем чуть-чуть кофе, словно Чанёль здесь частый гость, хотя что в этом странного, они ведь встречаются. – Что у вас случилось? - он задает вопрос с ходу, даже не давая тем времени снять верхнюю одежду и обувь. Просто за те полчаса, что старательно пытался не сжечь ужин, нервишки расшалились. Он переживал как за себя, ведь вспоминая картину их семейного ужина, вспоминая рассказы Чанёля… эта ситуация просто не вписывалась в общую гамму. Чанёль невольно замер, переводя взгляд на Кёнсу, тем самым давая понять, что вся суть проблемы именно в нем, и ему решать, говорить что-либо или нет. Омега молчал. Секунды тянулись вечность, и тишина начинала бить в виски. Бэкхён уже подумывал перевести тему, позвать всех к столу, в конце концов, чтобы сгладить неловкий момент, и именно тогда заговорил Кёнсу. – Я беременный, - вот так просто слетело с его губ. Один выдох и столько эмоций. Бэкхён стал, казалось, непривычно серьезным, смотря на поникшего Кёнсу, что за все это время не рискнул даже поднять головы. – Чонин? - он задал только один вопрос. Одно имя, и кивок как ответ на все вопросы. Бэкхён и не сомневался, что все так. – Поздравляю тебя, - вся серьезность вмиг спала, и он легко улыбнулся. Слова, что заставили даже омегу поднять на старшего взгляд. Он совсем придурок, кто в здравом уме станет поздравлять его в такой ситуации – именно это выражало лицо Кёнсу, но мягкая улыбка того просто не давала шанса на злость. – Ты очень счастливый, Кёнсу, - продолжил Бэкхён уже совсем тихо, все с той же улыбкой, но от чего-то так грустно, - у тебя будет ребенок от любимого, я этим никогда не смогу похвастаться… - последняя фраза и взгляд, мельком брошенный на Чанёля, у которого ком в горле стал от внезапного осознания всей серьезности их отношений. Отношения Бэкхёна к нему. С этими словами почему-то уходит боль и немного страха из измученного сердечка омеги. Очередную прослойку тишины в их разговоре нарушает всхлип, и Кёнсу сам тянется к старшему за объятиями, которыми тот с радостью делится. Его словно накрывает, он плачет навзрыд, не стесняясь всхлипывать и тихо скулить, пока Бэкхён что-то шепчет тому на ушко и гладит по дрожащей спине. Это слезы облегчения, Чанёль это слышит, чувствует и как-то облегченно опирается плечом о стену, зарываясь пальцами в волосы. Стало немного легче. – Пойди умойся, а я налью тебе чаю, - Бэкхён все так же тихо шепчет, но в этот раз слышимо и для Чанёля, и легко похлопывает почти успокоившегося омегу по плечу, а тот только и может, что тихо скулить что-то в ответ, - не правда, это самый вкусный чай в мире, он особенный от плохого настроения и проблем. Мне его папа в детстве всегда заваривал. - Чанёль невольно улыбается от такого детского аргумента зная, что его брат на такое не поведется, ведь он уже взрослый, но Кёнсу сдавленно угукает, елозя носом по чужому плечу, где уже наверняка мокрое пятно и, отстраняясь от альфы, идет в направлении ванны. – Не думал, что вы с ним так ладите… - Чанёль провожает младшего взглядом и, когда тот скрывается за поворотом, тихо шепчет, склоняясь к Бэкхёну и оставляя легкий поцелуй на чужих губах. – Я и сам не думал, но когда он зашел, я просто не мог вести себя по-другому, словно чувствовал ответственность за него… словно он мой ребенок, а не твой брат. - Бэкхён все так же легко улыбается, с безумной долей нежности во взгляде, и Ёль ни на минуту не сомневается в его искренности. - У него такой взгляд был… я думал умру, – последнее откровение немного грустное, что заставило взгляд опуститься в пол, но старший быстро отогнал эти мысли, хватая за руку Чанёля и утягивая на кухню. Чай, к слову, оказался виноградный, с какой-то душистой пряностью, что было странно, но вкусно, и Кёнсу на самом деле поверил, что это его спасение. По крайней мере стало спокойнее. Словно не было ссоры с родителями, слова отца никогда не звучали, и Чанёль не уводил его из дома, чтобы уберечь от губительной ошибки. Словно ему не предстоит разговор с Чонином, который может разрушить их хрупкую жизнь раз и навсегда. Еда совершенно не лезла, да никто и не настаивал, просто сидеть вот так вот рядом с Чанёлем и Бэкхёном казалось очень тепло. Они почти не разговаривали, лишь перекидывались дежурными фразочками вроде тех, кому завтра во сколько вставать, и кто что будет на завтрак, но Кёнсу становилось немного легче. Он невольно сравнил их с родителями, и ведь те тоже часто проводили вечера именно так, в уюте, забывая на время о шутках и переставая друг друга поддевать. Они ведь так любят друг друга, а еще они очень сильно любят Кёнсу и Чанёля. Или любили. Он не уверен. И даже не хочет об этом думать. А после такая домашняя суета с постельным бельем и поиском подушки, подходящей именно Кёнсу, что было странно. Обычно проблема в одежде, но пижама Бэкхёна так удачно подошла, а сами парни оказались так удивительно похожи, что даже стало немного неловко. Они ведь альфа и омега, они должны быть разными. На что Бэкхён лишь улыбнулся, очень мягко напоминая, что он «неправильный». Из-за этого хотелось извиниться, но Кёнсу от чего-то сдержался. Свет в доме потух только к полуночи, Кёнсу лежал в, теперь уже, своей постели, устроив голову на коленях Бэкхёна. Он и сам не понял как так получилось, может быть он просто задумался и в один момент осознал, что старший зарывается пальцами в его волосы, поглаживая. И это было так тепло, что он просто не стал противиться, поддаваясь прикосновениям. Хотя это немного смущало – такое внимание, и вместе с тем оно приятно согревало, ведь Кёнсу всем нутром чувствовал, насколько оно искреннее. – Ты был бы потрясающим омегой, - в конце концов просто не выдержал младший. Слова сорвались быстрее, нежели он успел обдумать их, и невольно покраснел, отводя взгляд, когда понял, что сказал, наверняка, слишком обидную вещь. Бэкхён ведь не омега, и никогда ей не будет. – Я знаю… - вот так просто прозвучало в ответ, и легкая улыбка на красиво очерченных губах. Бэкхён никогда на такое не обидится, он и сам это прекрасно знает, он знает что там, наверху, кто-то просто перепутал, и он… неправильный. Но сейчас у него есть Чанёль, и даже если это быстро закончится, он все равно самый счастливый, ведь у него был такой замечательный альфа. Тишина приятно ласкала слух и больше не давила. Легкие прикосновения путались в волосах омеги, и наконец размеренное дыхание коснулось слуха альфы. А чуть позже в комнату вошел Чанёль, все еще чуть влажный, с мокрыми после душа волосами и полотенцем на плечах. Как-то так он и думал, что найдет тех в одной комнате, правда, не ожидал, что Кёнсу сможет уснуть так быстро. Устроившись щечкой на коленях старшего, он неловко закинул на того одну ручку, вторую трепетно прижимая к животу. – Ложись, я скоро приду… - Бэкхён прошептал на грани слышимости, кивая в сторону своей спальни, ведь не положит же он Чанёля на диван, да и к чему это, здесь ведь нет посторонних людей. Чанёль как-то неуверенно ведет головой в сторону, а после бросает тихое «я с вами полежу», опускаясь рядом на кровать. Он не без труда устраивается со спины Кёнсу, чтобы не разбудить того и, чуть приобнимая, так же опускает ладонь тому на живот, накрывая чужую ладошку своей. Так же бессовестно опуская голову на бедро старшего, что тихо смеется, чувствуя себя многодетной-матерью для семейства Пак, что бессовестно облепило его и не желало отпускать. Поглаживая теперь уже две макушки, он невольно прикрыл глаза, мягко улыбаясь и как можно тише запел одну из тех долгих колыбельных, что в детстве пел ему папа… от плохого настроения и проблем… Чтобы Кёнсу стало хоть чуточку лучше.