not such as all.

Бэкхён сказал, что заболел. Чанёль сам позвонил в школу и сообщил о плохом самочувствии брата. Тот просто не выходил из дома – а зачастую и из комнаты – уже третий день. Бэкхён болел третий день. Он просто не хотел оставлять омегу одного, боясь, что может что-либо случиться, но рядом никого не окажется. Не признаваясь Чанёлю в своих мыслях, хотя тот и так все понимал, они оба волновались о младшем, не имея даже представления, что тот чувствует на самом деле. Кёнсу не отвечал на звонки уже третий день. Ему было страшно слышать голос Чонина, слышать вопросы, которые он может задать, и на которые у него нет ответов. Ответов, которые помогли бы сохранить их отношения. Лишь крепче сжимая телефон в руках, когда экран загорался новым вызовом, а Чонин улыбался ему самой нежной улыбкой с фотографии. А ведь это может быть последняя улыбка подаренная ему. Он так не хотел прощаться с ним, хотел побыть парнем Чонина еще немного и раз за разом наблюдал потухающие звонки. Кёнсу слишком боялся. Кёнсу слишком любил. Этим утром, что начиналось так же, как и два предыдущих, он словно по привычке внимательно всмотрелся в тихо вибрирующий телефон, дожидаясь пока звонок прекратится, и направился в ванную. Чонин звонил каждый день, словно высчитав собственный график: проснулся - позвонил Кёнсу; пришел в школу - позвонил Кёнсу; первая пара, вторая, третья, обед, дорога домой, и еще раз пять дома - позвонил Кёнсу, чередуя все это взволнованным, а порой и озлобленными сообщениям. Кёнсу читал все, хотя и боялся, плакал и выл в подушку, он прочитал каждое, но не ответил. Мозг отчаянно шептал, что он совершает наибольшую ошибку в своей жизни, сам портит все, что имеет, но Кёнсу просто не слышал, заглушая крики внутреннего голоса струями холодной воды, что стекали по телу. Каждый раз, словно в первый вспоминая, что ему больше нельзя болеть, и чуть добавляя температуру. Рука сама опускается на низ живота, чуть поглаживая влажную кожу, словно извиняясь. Это все еще странно – знать, что внутри тебя теплится маленькая жизнь. Кёнсу привыкает. Он выходит из ванной почти через час, слыша, как на кухне звонко стучат чашечки, и шумит чайник. Его отчего-то тянет туда, и дико хочется кофе, а еще появилось острое желание увидеть хоть кого-нибудь, просто человека рядом, словно это может исцелить его болезненно сжимающиеся сердце, и забрать чувство одиночества и отчаяния бьющееся в груди. У Бэкхёна почти получается. Он только коротко улыбается, завидев младшего в проеме, и продолжает беспорядочно суетиться. Судя по всему уже выпроводив Чанёля, и это кажется таким уютным и домашним, словно он вовсе не в гости пришел, словно они уже давно близки. Семья. – Чанёль ушел? - Кёнсу задает вопрос так, словно ничего и не было, и это не у него вот-вот наберет обороты депрессивный синдром. Тот лишь согласно мычит в ответ, а перед омегой появляется чашка с очередным сладко пахнущим, отдающим лимоном и мятой чаем, и забавный маленький кексик из пекарни за углом. Бэкхён садится напротив с чашкой дымящегося кофе и чуть улыбается, когда Кёнсу, не отрывая чашки от стола, припадает к ней губами, забавно потягивая слишком горячую жидкость. И вовсе ведь ребенок. Подобие завтрака в полной тишине. Бэкхён ждал. Даже несмотря на то, что у него были вопросы, ответы на которые он должен был знать, он с пониманием ждал, пока Кёнсу будет готов ответить на них не только старшему, но и самому себе. Кёнсу, кажется, не был готов. Ему все еще хотелось лечь спать и проснуться дома. Чтобы весь этот кошмар остался просто сном, как ссора с родителями, и особенно… Он медленно опускает руку, прикасаясь к низу живота, еще совсем плоского, но даже так. Само осознание того, что там находится маленькая жизнь. Нет. Он не готов расстаться с ней, он уже не сможет. Пусть лучше все остается так как есть, ссора, родители, Чонин, это все не важно, теперь важно только то, что находится внутри него. –Хён, - Кёнсу и сам вздрагивает от своего голоса, впервые, пожалуй, обращаясь к тому столь уважительно, - а где твои родители? - Ему неловко лезть не в свое дело, задавать столь личные вопросы, но от чего-то хочется. Оттого взгляд так и продолжает упираться в чашку от безумной неловкости и, кажется, даже стыда. – О, нет, не делай такое лицо, с ними все в порядке, они живы, счастливы и живут в Саппоро, - губы старшего растягиваются в доброй улыбке, а глаза становятся похожими на узкие щелочки, до безумия милые, смотря на которые хочется улыбаться в ответ. – Ты давно живешь один? - Вопросы звучали словно через силу, и сам мальчонка не мог определить, хочет ли он завязывать разговор, или нет. Скорее нет, но воздух сам выходил из легких, принимая очертания как раз на уровне голосовых связок. – Со старшей школы еще, я не захотел переезжать в чужую страну и остался здесь, - тому в какой-то мере приятно, что им хоть немного заинтересовались, еще более приятно, что Кёнсу немного оживился. Омеге этого пока что не понять, как можно жить совершенно одному. Хоть и выглядит все заманчиво, это наверняка очень тяжело. Он ведь всю жизнь пробыл бок о бок с братом под присмотром родителей. Жить так, как живет Бэкхён, наверняка очень одиноко. – Кёнсу-я, я все хотел спросить… ты был у врача? - На самом деле с появлением в доме молодого омеги восприятие мира Бэкхёном слегка пошатнулось, и дело вовсе не в их сущностях, запахах и влечении. Нет. Он внезапно ощутил себя взрослым. Груз ответственности за юное напуганное создание от чего-то опустился на его плечи и оказался неожиданно приятным. Чанёль вовсе не перекладывал ответственность за брата на старшего, скорее, наоборот, Бэкхён сам ее отчаянно забирал. Будучи единственным ребенком в семье, уже давно смирившийся с тем, что у него никогда не будет детей. Кёнсу был для него словно собственным ребенком, которого хотелось защищать, оберегать и баловать милыми кексиками. Особенно сейчас, когда до него наконец дошло осознание того, что этот омега беременный и сейчас особенно нуждается во внимании и заботе. – Нет, я еще… - омега на минуту запнулся, потупив взгляд в чашку, где плавали редкие чаинки, - … я не могу… не сейчас. – Не затягивай с этим, - Бэкхён кивнул понимающе, делая короткий глоток из чашки. Он сам мало что знал об этом, в конце концов это не его стезя, но это, как кажется ему, должно быть первостепенным. Как только Кёнсу будет готов.

***

Чанёль уже который час неловко мялся у металлических ворот. Идти внутрь не хотелось, слишком много людей его все еще помнят, а отвечать на дурацкие вопросы настроения не было. Когда-то он тоже учился здесь, в этой самой школе, куда теперь изо дня в день ходит Кёнсу, и если младшего все знают как образцового мальчишку, скромного омегу, очень умного и учтивого, Чанёль был занозой в заднице всех, и своих родителей в первую очередь. За время его учебы здесь они не единожды посещали кабинет директора, выслушивая пересказы умопомрачительных историй, которые без стыда и совести творил их сын. Но Чанёль уже подрос, почти остепенился, стал куда спокойнее и если творил херню, так только по делу. Его никогда не смущали косые взгляды и даже перешептывания за спиной, все же статус местного «безбашенного парня» обязывал плевать на мнение человечества с большой горы, но кучка юных омег, наверняка даже младше самого Кёнсу, что стояла чуть в стороне и сверлила его взглядом жадным и почти голодным – смущала. Было страшно представить, что с ним могут сделать пять-шесть омег в преддверии первой течки, когда гормоны не то что бьют по мозгам, а тупо выносят их из черепушки. Чанёль как сегодня помнит тот день, когда его Кёнсу стал внезапно взрослым мальчиком. Сколько было криков боли, жалобного скулежа по ночам, а слез - маленькое море. Тогда сладкий запах ореха затопил всю лестничную площадку, если не ближайшие три этажа, а отец не мог найти себе места, не зная, чем он может помочь своей принцессе. Папа тогда не говорил ему, но Чанёль сам слышал, как Кёнсу просил... жалобно умолял, чтобы его взял кто-нибудь. Это было неловко и в самом деле пугающе, но так было лишь единожды, что несказанно радовало старшего. Кенсу не сходил с ума каждый чертов месяц, держал себя в руках, хотя в душе, наверняка, хотел не меньше. От не самых приятных воспоминаний его отвлек Чонин. Тот шел почти наобум, полностью уткнувшись в экран телефона, и заметил старшего только когда прислонил динамик к уху и уставился вперед. Он даже замер на какое-то время, сбрасывая вызов и подлетая к альфе, чудом не хватает его за грудки. – Какого черта, что с Кёнсу? Только не говори мне, что с ним что-то случилось?! - он почти кричал, проговаривая все на повышенных тонах, а глаза выражали испуг и легко читаемую во взгляде надежду на «с ним все в порядке». – С ним все в порядке... - Чанёль отвечает даже не задумываясь, настолько обескуражен поведением омеги, как в наваждении произнося то, что тот так хочет услышать. Чонин выдыхает с неким облегчением. Он так извелся за последние три дня, что казалось вот-вот сойдет с ума. Кёнсу просто исчез, и это пугало. Он ведь не мог его бросить, правда? В это хотелось верить, но даже это было не столь волнующим как вопрос «все ли с ним хорошо, вдруг что-то случилось, а я просто не знаю этого?». О таком варианте Чонин и вовсе пытался не думать, логично рассудив, что если бы случилось что-то на самом деле ужасное – Чанёль бы его предупредил. А сейчас Чанёль стоит рядом с таким измученным выражением лица, что сердце Чонина начинает обливаться кровью, а в голове роятся самые пугающие мысли. – ... точнее не совсем, - старший неловко исправляется, тут же цепляясь за убийственный взгляд омеги, - вам нужно поговорить, но боюсь, когда он наберется смелости будет слишком поздно. Сердце со звоном ухает куда-то вниз, а глотку болезненно пережимает. Чонин молча кивает, хрипло выдыхая спертый воздух, и они уходят. Под пронзительный взгляд той самой кучки омег, что уже ненавистно перемывает кости Чонину, ведь надо же, какого альфу тот отцапал. Чонин идет чуть позади, неверяще смотря себе под ноги, пытаясь осмыслить, что такого они должны обсудить, что вообще происходит, и чего ему ждать. Было страшно увидеть Кёнсу спустя три дня и попрощаться с ним в этот раз навсегда. Еще страшнее стало, когда он оглянулся по сторонам. Это был далеко не район, в котором жили братья. Они шли в совершенно другую сторону, и от этого беспокойство только нарастало. – Куда мы идем? - Он судорожно вздохнул, привлекая внимание старшего, но тот даже не счел нужным обернуться. – К Бэкхёну, - словно нехотя отвечает тот, - он сейчас там. Чанёль и сам волнуется. Ждать, пока Кёнсу созреет… это должно быть правильно, дать ему время все осмыслить, но смотреть, как тот страдает – Чанёль больше не может терпеть это. Бэкхён поддержал его решение, хоть и просил не вмешиваться в отношения омег, но Кёнсу словно становится меньше с каждым днем, и ведь по своей же глупости строит проблемы на пустом месте. Он плохо ест, плохо спит, а Чанёль просто переживает о своем племяннике. Так не может продолжаться. Ступеньки до пятого этажа кажутся самыми трудными и вовсе не из-за физической нагрузки. Сердце колотится, что у одного, что у другого, и они оба по-своему боятся. Хотя Чонину несравнимо хуже - он все еще в неведении и непонимании того, что происходит. Дверь открывается через силу, совершенно беззвучно, словно в старом черно-белом фильме без звука, и сердца обоих замирают. В коридоре выключен свет и только Бэкхён встречает их, опираясь плечом о стену. Он и сам извелся в ожидании тех, и уже сам успел поверить в то, что это необходимо, что по-другому Кёнсу просто не сможет. Омега невольно делает пару шагов тому навстречу, смотря испуганными глазами на уставшего старшего, словно ждет всех объяснений здесь и сейчас, иначе... – Налево, третья дверь по правую сторону. - А больше ему ничего и не нужно. Рюкзак, как и легкая куртка стекают на пол, и он беззвучно идет в заданном направлении. Альфы лишь набирают в легкие больше воздуха в надежде, что не испортили все, и крепкие руки Чанёля обвивают плечи старшего теплыми объятиями, в ответ на что тот охотно прижимается носиком к его груди. У Чонина не хватает смелости. Он так долго ждал, три чертовых дня на протяжении которых чуть не сошел с ума. Он волновался, он злился, набирая один единственный номер сотый раз. Он почти плакал, когда тот не ответил на очередное сообщение вторым днем. Он не понимал. А теперь, стоя перед дверью комнаты, он боялся понять, что упустил что-то важное, что потерял самого близкого себе человека и не сможет ничего исправить. Без стука. Опуская руку на металлическую ручку и тихо открывая дверь. На кровати, свернувшись в комочек, лежал его Кёнсу. Его? – Я не голоден... - тот подает совсем тихий голос. Он слышал, как открылась входная дверь, пришел Чанёль, а значит Бэкхён снова попытается вытащить его из комнаты на ужин. Он не хочет. Он не может. Он так чертовски слаб. Чонин теряется в мыслях и предположениях, он не знает, что должен говорить и поэтому просто молчит в ожидании, когда же тот поймет. Кёнсу понимает, замирая на кровати и боясь даже дышать. Любимый запах, что только что коснулся чуткого обоняния, заставил сердце болезненно задрожать в груди. Это ведь не может быть он. Медленное движение, совсем боязливое. Кёнсу садится в постели, неуверенно переводя взгляд в сторону двери, и сердце болезненно сжимается в очередной раз. Все же он. Зачем его пустили? – Ты ничего не хочешь мне рассказать? - Он, медленно подходя к постели, останавливаясь у изножья кровати, ровно напротив сжавшегося Кёнсу, что нервно сжимает покрывало в руках, не зная, что ответить, и тишина раздражает старшего только сильнее. - В чем я провинился, что ты изводил меня три дня? Три чертовых дня, Кёнсу! - Пока еще сдержанно, но голос дрожит от злости и отчаяния, что рвутся наружу, и даже кончики пальцев начинают подрагивать от эмоций, бушующих внутри. - Если тебе это надоело… - он невольно запнулся, боясь озвучить до конца ту мысль, что гложила его все это время, - если ты захотел расстаться, почему ты не… – Я беременный… - настолько тихо, что Кёнсу и сам усомнился, точно ли он произнес это вслух, но Чонин услышал. Сквозь собственные слова и тот поток невысказанных мыслей, что бурил стенки его разума все это время, а теперь так желал выплеснуться наружу. Два слова. Два слова в долю секунды потушили весь пыл старшего омеги, заставляя неверяще открыть глаза, смотреть на того в немом молчании. Шепот продолжал звучать в его голове, раз за разом ударяясь о стену непонимания. Как? Он ведь омега… они оба омеги. Какого черта? – Что… - Чонин скорее выдыхает нечто отдаленно напоминающее очертаниями слова, забывая, что нужно вдохнуть, пока легкие не начинает болезненно жечь. Он не верит. – У нас будет ребенок, мой ребенок… - Кёнсу невольно отводит взгляд в сторону. Он так боялся этого, невыносимо. Он хотел оттянуть этот момент как можно дальше, момент, когда он признается, момент, когда Чонин уйдет от него. Чонин уйдет, несомненно уйдет, кому нужна подобная чертовщина в жизни, - … и твой. «Твой ребенок». Звучит на самом деле пугающе, особенно, когда тебе только-только восемнадцать, особенно, когда ты омега, особенно, когда беременен не ты, а от тебя. Из всех сотен и тысяч вариантов того, почему Кёнсу не отвечает на его звонки, не было даже похожего. «Твой ребенок». Чонин не готов к этому, как можно быть готовым к такому, как, черт возьми, альфы справляются с такими заявлениями? Как с этим справиться ему? Два слова поставили все на свои места. Почему Кёнсу не приходил в школу, почему не отвечал на звонки и сообщения. Ему было страшно, и сейчас… сейчас его мальчик плачет, судорожно вздрагивая, до боли закусывая губу, чтобы не всхлипывать. Чонин пристально обводит взглядом дрожащую фигуру на постели, все еще пытаясь для себя решить, что он чувствует. Кёнсу столько дней держал это в себе, не решался сказать ему, а ведь это в первую очередь их проблема. Совместная. Кёнсу беременен… а это значит, что скоро он не сможет посещать школу, к тому же постоянные посещения больницы, анализы, проблемы со здоровьем, он ведь еще так юн. В конце концов ему даже передвигаться самостоятельно будет сложно, и его нельзя будет оставить одного и без присмотра. Он родит, испытывая ужасные муки, а потом ребенок… это же столько забот, еще больше проблем, ночные крики и плач, заморочки с питанием, воспитание, а ведь они еще школьники. Зачем им ребенок? Кёнсу сжимается еще больше чувствуя на себе столь пристальный, задумчивый взгляд, обвивает тонкими ручонками собственный живот, словно пытаясь защитить то, что теплится внутри, так и говоря: «я не отдам его». За эти три дня он о многом успел поразмыслить, многое решить для себя, и сейчас, если Чонин поставит его перед выбором… Кёнсу готов поставить на кон свое собственное сердце, но своего… своего ребенка он не отдаст, он его не потеряет. Он любит его. Это почти незаметное движение чужих рук, попытка защитить то, что уже стало дорого... Зачем им ребенок? Но ведь совсем скоро Кёнсу станет трогательно беспомощным, его животик округлится, из-за чего тот станет еще более симпатичным и привлекательным. В конце концов, он будет все время нуждаться во внимании и заботе. Ребенок рано или поздно начнется тянуться к своему отцу… отцу. А ведь это именно он, Чонин, «отец», к которому будет тянуться малыш, кому в ладонь он будет толкаться, когда тот прижмет ее к округлому животу. И именно в его внимании будет нуждаться сам младший. А потом он родит, ценою своей боли даря малышу жизнь, его первый вдох и знакомство с миром, и своим вторым «папочкой». Наичистейший в мире взгляд новорожденного направленный только на них, и маленькие, даже крошечные ладошки, охватывающие его палец. Зачем им ребенок… – Я думал, с тобой что-то произошло… - звучит неожиданно мягко, почти с улыбкой, такой легкой и заботливой, как он улыбается обычно, утешая глупые беспокойства младшего. Пара медленных шагов, и Чонин останавливается у края кровати, подле Кёнсу и, чуть приподнимая уголки губ, садится на мягкую постель. Рука сама тянется к заплаканному личику того, стирая с покрасневших щечек влагу и заправляя торчащие прядки волос за ушки. Сейчас, в эту самую минуту, Чонин стал немного взрослее. – Ты не отвечал на звонки, и я почти сошел с ума… если бы не Чанёль, я бы сейчас ломился в твой дом, - он говорит тихо, совсем ласково, хоть и совершенно серьезно. Он на самом деле собирался, ведь терпеть это не было больше сил. Чонин коснулся все еще дрожащих плеч, мягко обнимая того и прижимая к своей груди. Кёнсу даже не противится, когда его заставляют чуть завалиться набок, и сразу же цепкими объятиями сжимает рубашку старшего за спиной, утыкаясь влажными носом в грудь и тихо всхлипывая, срываясь на жалкий скулёж. – И отец тут же убил бы тебя, даже несмотря на то, что ты омега… - тихо шепчет младший, из-за чего половина слов и так теряется в ткани чужой рубашки, но Чонин все равно понимает его. – Почему же? - он спрашивает, даже не задумываясь о сказанных ему словах, не придавая значения их смыслу, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь таким образом успокоить Кёнсу, словно он маленький ребенок, теплыми ладонями оглаживая дрожащую спину. – Они знают о нас… - голос Кёнсу уже почти не дрожит, но он ощущает, как на секунду замирает старший, тут же продолжая покачиваться и ласково гладить хрупкую спину. - Мне пришлось рассказать, я не хотел подставлять Бэкхёна, он не имеет к этому отношения… – Ты правильно сделал, - легкий поцелуй во взъерошенную макушку, и еще более крепкие объятия. – Отец сказал, чтобы я сделал аборт… я не смог бы… я не хотел, - маленькую дамбу по имени Пак Кёнсу прорвало. Все, что он держал в себе все это время, все эти слезы, и те страшные слова, что сказал отец, все те эмоции, выход которым он просто не мог дать, все утонуло здесь, в теплых объятиях. - И Чанёль заступился за меня, - он продолжал говорить, тихо всхлипывая, а Чонин ждал и слушал, жалея, что в тот момент его не было рядом, - он увел меня из дома и привел сюда, чтобы родители ничего не сделали, я бы не смог… я бы умер, если бы они заставили меня… заставили… Слова застревали в горле тугим комом, и просто не лезли наружу, но Чонин и так знал о чем, оттого лишь крепче прижал к себе, шепча на грани слышимости, что все будет хорошо, что никто не заберет их малыша ни сейчас, ни потом. И Кёнсу верил, потому что теперь они вместе, что ничего не закончилось, и Чонин от него не отвернулся, несмотря ни на что. Он успокоился, вдыхая насыщенный, чуть щекочущий в носу запах желудей. Такой непривычный для других, но такой родной для себя, согреваясь в теплых объятиях. Чонин сидел так же тихо. Он больше не сомневался, нет. Удивление и растерянность от неожиданной новости отступило, а вместе с ними и страх. Он больше не колебался, он хотел этого так же, как и Кёнсу. И даже родители, которые теперь все знают его не пугали, он не даст Кёнсу в обиду никому, и даже тем, кто подарил ему жизнь. Он справится. Чанёль с Бэкхёном неловко мялись у двери в комнату, чуть ли не прижимаясь к ней ушами, и все не могли найти себе места. Принял ли старший омега Кёнсу, принял ли их ребенка? Отсутствие криков и плача поначалу радовало, но по истечению первого часа слепого ожидания, они едва не сошли с ума. Из-за двери не доносилось ни звука, и это начинало пугать даже сильнее. Вдруг Чонин в порыве эмоций просто придушил Кёнсу к чертовой матери, да тот и пикнуть не успел, а теперь в состоянии аффекта сидит у бездыханного тела и пялится в пространство. Нет, такой расклад никого не устраивал. – Мне надоело, я иду туда, - Чанёль уже в третий раз за последние двадцать минут порывается зайти в комнату, придумав уже третий по счету сценарий происходящего в комнате бесшумного беспредела. Он просто был уверен, что это не могло закончиться хорошо, и что Кёнсу сейчас как никогда нуждается в его выручке. Бэкхёну же порядком надоело останавливать того, да и, признаться честно, волнение съедало и его, оттого он лишь молча кивнул, обнимая себя руками за плечи, и даже не удивился, когда Чанёль решительно распахнул дверь комнаты с видом Рембо в отставке и искренним порывом спасать своего брата от тирана-парня-отца-своего-ребенка. Любопытная и взволнованная мордашка старшего альфы показалась в проеме следом, чем вызвала легкую улыбку у двух омег. Ну как же они могли забыть, что вовсе не одни. Чонин уже практически лежал в постели, опирался спиной о изголовье кровати, чуть согнув ноги в коленях, позволяя Кёнсу разместиться между ними, прижимаясь спиной к теплой груди. Руки старшего крепко обнимали его за талию, а теплые ладони медленно поглаживали еще плоский животик, под тихие разговоры о том, как все будет замечательно. Как они справятся с этим дерьмом, и у них будет замечательный сынишка. Именно сынишка, почему-то уверен Чонин, маленький, ласковый омежка как и они с Кёнсу, которого они будут очень любить, и назовут Чонсу, чтобы он от и до был воплощением любви своих родителей. Видя тесно сплетенных между собой омег «Чип и Дейл» локального масштаба выдыхают с облегчением, и Бэкхён, весьма нагло отодвигая младшего с дороги, проходит в комнату, забираясь на край постели. С души словно спал камень при виде легкой, еще такой смущенной улыбки Кёнсу, и не только у него. А ведь Чанёль вытряс бы из нерадивого «альфача» всю душу, если бы тот только посмел обронить обидное слово. – Чонин, останешься на ночь? - Бэкхён просто знает, что так нужно. Так будет правильно, и Кёнсу заслуживает долгие и теплые объятия, как и сам Чонин, после столь долгих дней мучений, боли и страха. Они должны вернуться в колею, как и каждый здесь.