not such as all.

– Лулу, а ты не хотел бы прогуляться? - Минсок уже битый час суетился у зеркала, все пытаясь определиться, с каким макияжем выглядит лучше, предварительно истоптав комнату вдоль и поперек выбирая одежду, чем порядком надоел уставшему за день Лухану. - … на пару тройку дней... - он добавляет словно между делом, хотя сам замирает в ожидании ответа. – Это еще зачем? - тот возмущённо выгибает бровь и даже опускает книгу, которую настойчиво пытается дочитать уже четвертый день, но ему вечно кто-то мешает. Например, Сэхун, или Сэхун, ну и иногда Сэхун. И только в двух из десяти случаев Минсок, вот как сейчас. – Понимаешь... я, Чондэ, течка, кровать... - крайне тонкий намек звучит с некой претензией, что заставляет брови Лухана удивленно взметнуться вверх. – Вас тетушка Юн казнит! - звучит скорее как вердикт, и Лу расслабленно откидывается на подушку, фыркая в ответ с легким смешком, а книга опять загораживает пол его лица. Каждая омега в общежитии знает, что тащить сюда альфу – смерти подобно. Дохлый номер, так сказать. – Не совсем, - Минсок почти обижен, но все равно продолжает настойчиво подводить глаза до состояния «идеально», все еще надеясь выгнать соседа по комнате куда подальше и насколько можно подольше, - для истинных пар есть некоторые поблажки, особенно в период течки. Нам с Чондэ и слова никто не скажет. Книга медленно опускается на плоский животик, и взгляд полный непонимания устремляется прямо на крутящегося перед зеркалом омегу. Лухан невольно задумывается, а знал ли он об этом раньше. Ему, наверняка, говорили об этом, и даже сам Минсок, проживая с ним в одной комнате, упоминал эту тонкость не раз, но Лухан отчего-то не слушал, или просто не верил. – Вы истинные? - он не то, чтобы удивлен, но да. Черт возьми, сейчас истинные пары - настолько редкое явление, что можно по пальцам пересчитать. Уже никто не ждет того мифического принца на коне, а просто живет так, как получается жизнь. Истинные – сказка. Скорее, исключение из правил, нежели правило, как было когда-то. – Вообще-то да, - степень обиды достигает своего апогея, и омега скрещивает руки на груди, выражая все свое недовольство, но Лухана этим не проймешь. – И куда мне прогуляться… на пару тройку дней? - звучит с явной претензией. Лу опускает книгу страницами вниз, чтобы та не закрылась, и сам складывает руки на груди, даже не потрудившись сесть. – К Сэхуну, у него своя квартира есть, - звучит уверенно, как само собой разумеющееся, что заставляет Лухана просто задыхаться возмущением. – Еще чего. С какой это стати я пойду к нему?! - он даже подскакивает, удобнее садясь на кровать. Уже давно привычный забавный хвостик на макушке распадается, синяя резиночка падает обратно на подушку, а вот волосы так и остаются стоять торчком вверх, отдаленно напоминая гриву, и смотреть на возмущенного омегу всерьез было просто невозможно. – Вы уже больше двух недель встречаетесь, что в этом такого, если ты останешься у него на пару дней… максимум неделю, - а тот все наглее и наглее, намереваясь изжить соседа на столь долгий строк. Да это уже ни в какие ворота. – Да не встречаемся мы, этот придурок таскается за мной уже две недели, это ничего не значит! - Лухан невольно переходит на возмущенный задушенный визг. Ну надо же, и как тот только мог подумать, что они встречаются. Ну, подумаешь, один раз залез в окно к нему. Подумаешь, в кино они сходили, и в парк… и в кафешку посидеть. Подумаешь, тот почти каждую перемену к нему приходит, и они обедают вместе каждый день. Подумаешь… это еще ничего не значит! И то, что он смог его защитить, и что не тронул и пальцем, когда половина парка сошла с ума от его запаха. Подумаешь… он ведь совсем не нравится Лухану. Ни капельки. Минсок опускает руки, пристально смотря на омегу напротив. Он расстроен, но даже не из-за того, что ему не достанется комната, он привык, ведь Лухан никогда не уходит. Ему, пожалуй, впервые стало жаль Сэхуна, ведь по меньшей мере пол-университета в курсе отношений этой, без преувеличения, интересной парочки. Альфа просто наизнанку выворачивался, делая все, что только пожелает Лу, пытается угодить всеми, известными ему способами, делал все, чтобы быть рядом как можно чаще, и при этом не мешать омеге учиться, и не отвлекать слишком сильно от друзей. Дозировать себя в его жизни, и оберегать. А Лухан даже не может признать факт наличия между ними отношений. – Ты такой идиот, Лухан, - Минсок качает головой и, подхватывая рюкзак, выходит из комнаты под непонимающий взгляд второго омеги. Его не будет около недели, ровно столько есть времени у Лухана, чтобы разобраться в себе в тишине и одиночестве. Он уже давно должен был это сделать, он и сам прекрасно понимает, что так не может продолжаться, но продолжал откладывать это на «чуть позже». Рано или поздно тянуть станет некуда, когда-нибудь Сэхуну тоже надоест стучаться в закрытую дверь. Закрытую без причины, просто потому, что Лухан не знает, как нужно ее открыть. Просто потому, что Сэхун первый для него, первый во всех смыслах.

***

Минсок, как и ожидалось, вернулся только через неделю. Неделю, которую Лухан провел в гордом одиночестве и полнейшей тишине по вечерам, погруженный в собственные мысли. Отчего-то ему казалось, что его хён прав насчёт Сэхуна. Соглашаться с этим не хотелось до поросячьего визга, но к черту ложь, Лухан был достаточно смел, чтобы признаться самому себе – Сэхун ему не безразличен. Не безразличен как альфа, и, пожалуй, первый, кого хотелось бы видеть на пустующем доселе месте своей пары. Лухан почти определился, только нужно как-то сказать об этом самому Сэхуну. Фразы, вроде: «а ты мне нравишься», или: «уговорил, давай встречаться» отпали сразу же, но других у Лухана не было. Оттого, замотавшись в одеяло по самый нос, он пустым взглядом сверлил стену над кроватью старшего. А Минсок все продолжал шуршать одеждой в шкафу, словно надеялся найти что-то новое спустя неделю своего отсутствия. А на самом деле дурная привычка – после каждой течки надевать на себя одну из футболок Чондэ и, натягивая ткань на самый нос, спать в ней хотя бы первые дня три. Это по-своему забавляло. А Минсок просто скучал по своему альфе. Кто-то когда-то сказал, что слова – это всегда ложь, действия – вот где правда. Минсок определенно не врал ни на грамм, роняя смущенное «я люблю тебя» в трубку телефона. Лухан тоже не хотел врать фразами вроде: «я люблю тебя» или «вместе вечно», но вот что он мог сделать. Минсок, похоже, все еще был недоволен, хотя какого черта, он там целую неделю развлекался, да кто вообще в состоянии помнить мелкие разногласия спустя столько времени, Минсок в состоянии. А вот Лухану до этого дела не было, он все еще был весь в себе, шумно дыша в пододеяльник и почти не моргая. Когда в комнате потух свет «не моргать» стало немного легче, свет больше не резал глаза, собираясь солеными каплями в уголках век. – Лухан, ты в порядке? - тишину нарушил неуверенный голос старшего, но Лу даже не отреагировал. Того слегка смущал неживой, отсутствующий вид соседа, но когда свет был погашен, а блеск глаз в постели напротив не исчез, пугающе отсвечивая тусклым лунным свечением из окна, Минсок напрягся больше прежнего. – Мин-хён, скажи, а это приятно... - дрожащий шепот скользнул в тишине комнаты, щекотно касаясь слуха старшего. Тот вопросительно промычал, не очень понимая суть вопроса. - ... быть с альфой приятно? Минсок замер затаив дыхание. Он не понаслышке знает, какая жизнь у Лухана, знает, что происходит, если неожиданно заканчиваются таблетки, знает, как тот страдает и плачет во время течки. Сам он уже давно забыл как это больно, с того самого момента как в его жизни появился Чондэ, и просто забрал всю его боль, и особенно эту. Но Лухан другой, у него все сложнее, и должно пройти много времени, прежде чем он сможет подпустить к себе кого-нибудь. – Очень, - он выдыхает так же тихо в ответ, надеясь, что этот вопрос прозвучал не просто так. Минсок знает, каков Сэхун – тот словно открытая книга, и старший не сомневается, что он более чем искренний в своих побуждениях, - это очень приятно, но далеко не с каждым, чем больше твое сердце трепещет при виде альфы, чем больше между вами будет любви, тем волшебнее это будет. Лухан не ответил. Смакуя чужие слова на кончике собственного языка, переваривая их, рождая свои выводы. …«приятно».

***

Он был готов. Неделя – это ведь достаточный срок для размышлений? Этого достаточно, чтобы пересилить себя? Лу надеялся. Они уже наверное в сотый раз за последнее время мерили шагами людные улочки Мёндона. Просто идя бок о бок, без лишних слов и прикосновений, и от этого почему-то было так комфортно. С Сэхуном было приятно молчать, ходить от улицы к улице и молчаливо поглядывать по сторонам. Легкая улыбка на губах младшего давала надежду, что ему тоже, хотя, будь все иначе, разве приходил бы он почти каждый вечер к общежитию, чтобы пару часов просто побыть рядом с омегой наедине в живом потоке прохожих. Наверное, Сэхун просто правильный альфа, его альфа. – Так холодно, - сорвалось совсем неуверенно с уст старшего, растворяясь в воздухе теплым паром, и он невольно отвел взгляд чуть в сторону. Ровно один квартал он собирал всю свою храбростью в кулак, у него осталось слишком мало времени и тянуть дальше просто нельзя. – Ты замерз? Можем пойти обратно, к общежитию, - излишнее волнение резало слух омеги, и он невольно нахмурился. Они остановились у самого бордюра, поворачиваясь друг к другу лицом. «Чего же ты тянешь, чёрт, ты же сам хочешь... хотя, конечно, я ведь так запугал тебя своими отказами и неприступностью. Ты даже боишься взять меня за руку». – Я хочу кофе... - кажется, тело омеги все же выдает его на грани столь волнующего состояния. Щечки невольно алеют, и он начинает нервничать больше прежнего, постепенно теряя терпение. – Здесь рядом есть очень уютная кофейня, у них замечательный кофе, - Сэхун невольно озирается по сторонам, не иначе как вспоминая в каком точно направления нужно идти, но нервно вздрагивает, переводя взволнованный взгляд на омегу, стоит только ощутить холодные, тонкие пальцы старшего своими. Лухан идет на крайние меры – неуверенно берет альфу за руку, еле ощутимо сжимая чужие пальцы своими, чуть дрожащими. Все слова застряли где-то в глотке от волнения, а такая непробиваемая непосредственность младшего бесила, но он сам виноват, он сам довел его до такого. – Ты ведь живешь где-то рядом, верно... - Сэхун наконец понимает намек, видимо, предыдущие были слишком расплывчатыми, и, неуверенно кивая, сжимает чужую ладонь крепче. К чужому дому они идут порядком быстрее, возможно, внутренне чутье Сэхуна подсказывает тому, что нужно поспешить, хотя, скорее дело в якобы замёрзшем Лухане. Лухану, к слову, не холодно совершенно, его тело уже начинает гореть изнутри, еще не так ярко как обычно, но это ведь только начало. Они поднимаются в тесной кабине лифта на восьмой этаж, и омега незаметно расстегивает молнию на легкой парке потому, что воздуха внезапно стало не хватать. Свет в коридоре, неловкое приглашение войти и «чувствуй себя как дома». Лухан хотел бы, но он не может даже сосредоточиться. Запах альфы слишком сильно давит на извилины мозга, щекочет в носу, а по телу рассыпаются колючие мурашки, точно еловые веточки заключают его в свои крепкие объятия, что правда. Сэхун пахнет елью, и здесь этот запах настолько сильный, невозможный, что становится сложно дышать. Времени оказывается чуть больше, чем думал Лухан. Потраченного впустую времени, когда они садятся за кухонный стол друг напротив друга, а горячий кофе дымит в руках у каждого. Сэхун слегка смущен, хотя еще больше рад, он и не думал, что Лухану когда-нибудь захочется побывать в его доме. Но вот он, сидит напротив в его кухне, нервно сжимая кружку кофе и натягивает рукава мягкого свитера на пальцы. Милый. Лухан мысленно отсчитывает каждую секунду, слишком сильно сосредотачивается на собственном сердцебиении, пытаясь заставить глупый орган не так громко биться о грудную клетку. Настолько поглощенный ожиданием «того самого» момента, что невольно пропускает его начало, в отличие от Сэхуна. Что-то приятно щекочет в носу, совсем легкое, неуловимое, а волнение и чувство тревоги растекается по венам. Он не понимает, что именно происходит, улавливая прожилки знакомого аромата в воздухе, с каждым разом вдыхая все больше, пока в мозгу не клинит. Руки невольно вздрагивают, раскачивая черный океан в глубокой кружке, а глаза испуганно распахиваются. Лухан уже тоже заметил, невольно прикусывая нижнюю губу, опуская взгляд и глубоко дыша, чтобы не передумать в последний момент. – Лухан... - голос срывается на хрип, неожиданно даже для своего обладателя, и альфа неловко прочищает горло, боясь лишний раз вдохнуть, ведь с каждым вдохом запах становится все ярче, даже насыщеннее, чем в прошлый раз. Это пугает до дрожи в кончиках пальцев. - ... твой запах... – Я знаю, - омега тихо шепчет в ответ, все еще боясь поднимать взгляд. – Ты забыл таблетки? - альфа уже даже не смущается чуть севшего голоса, разве что самую малость. Не понимая в чем причина, ведь тогда, в парке, ему не сносило крышу так сильно, и догадки о том, почему – пугают его до коликов. Он не хочет потерять доверие Лухана просто потому, что альфа в нем сильнее здравого смысла, особенно сейчас. – Нет, - звучит как можно увереннее, и Лухан наконец поднимает взгляд. Уверенный, без тени сомнения в тёмном зрачке. Его дыхание глубокое и тяжелое, а щечки до очаровательного алые. Руки так и тянутся снять чертов свитер, в котором как в парилке, но вероятность того, что это будет слишком странно – фактически стопроцентна. – Твой запах... - Сэхун задыхается, откровенно и даже не стесняясь того факта, что чашка в его руках вибрирует от дрожи длинных пальцев. Он слишком напряжен и не только внутренне, его тело реагирует не менее бурно немногозначным бугорком в штанах. Но моральные принципы и задатки рыцаря превыше низменных инстинктов. – У меня течка... - Лухану надоело ходить вокруг да около. Честно сказать, он ждал моря страсти еще в коридоре. Как это бывает в фильмах – вжал в стену, сорвал одежду, раскрасил кожу насыщенным бордо. Ждал чего-то болезненного, бурного, но обязательно приятного, так обещал Минсок, уже на кухонном столе, и разлитый на полу кофе. Ждал отчаянного порыва. Ждал чего-нибудь. Но чертов Сэхун. Он терпел. Проливал кофе мелкими каплями из дрожащей чашки, и вены на его руках вздулись от напряжения, выделяясь на светлой коже, так странно, но отчего-то возбуждающе. – Тебе нужны таблетки и в общежитие, - должно было быть вопросом, но получилось, скорее, как констатация факта, в то время как на внутренней стороне губы выступили первые капельки крови. Омегу поражала сила воли того и терпение. Другие люди бросались на него, как волки на кусок мяса, только учуяв запах. Просто запах. А сейчас у Лухана течка. Самое время впадать в безумие, бешенство, крушить стены на своем пути, лишь бы попробовать его. А Сэхун терпел, почти со слезами на глазах. Он просто «тот самый», Лухан уже не сомневается. Он делает все верно. – Я пришел к тебе, - не моргнув и глазом, совершенно ровным, хоть и севшим от возбуждения голосом, - без таблеток, и с намерением остаться здесь. Сэхун очень хочет отпустить себе пощечину и очнуться на парте в универе, задремавшим на лекции. Но это, должно быть, будет слегка странно. Тягучая тишина бездействия раздражает, и Лу уже всерьез решает добить альфу окончательным заявлением в лоб, отчаянным вскриком, вроде: «трахни меня», и даже набирает в легкие воздух, но тихий скрип ножек стула о паркет останавливает. Сэхун, опять же вопреки всем ожиданиям, медленно встает со стула. Его слегка ведет в сторону, но он настойчиво держится на ногах, неловко переступая, подходя к омеге. Лухан дрожит с каждым шагом всё больше, а легкие сводит от усиливающегося запаха альфы. А потом пустота, и болезненные иголочки, точно еловые, прорастающие из самого нутра, пронизывающие легкие. И мягкие губы на его собственных. Так странно. Так вкусно. Он неумело тянется навстречу, не зная, что и как должен делать, приоткрывая нежные лепестки губ, теряясь в легких, чуть влажных прикосновениях. Сэхун и так все знает, неторопливо сминая чужие губы, медленно, со вкусом, смакуя каждую складочку. Он показывает «как», и Лухан быстро учится, пытаясь отвечать тем же. Это сводит с ума. Влажное прикосновение чего-то теплого, и омега вновь теряется, не зная, что делать с горящими смущением щечками. Слишком глубокий поцелуй, слишком волнующий и смущающий, настолько, что тихий стон невольно покидает легкие, вызывая цепную реакцию и мурашки, бисером рассыпавшиеся по телу альфы. Почему-то все получается совсем не так, как думал Лухан. Его не сминают в яростных объятиях, не терзают губы жадными поцелуями, не сдирают одежду еще в кухне. Сэхун только сильнее сжимает хрупкую ладонь, когда ведет того в сторону спальни, и с одной стороны хотелось бы сказать: «быстрее, мать твою, у меня в заднице уже стадо ёжиков мутузится», а с другой - Лухан приличный и все еще смущенный омега без капли опыта за плечами. Он невольно начинает думать, что Сэхун – его альфа. Его истинный, и пусть это уже давно стало пережитком прошлого, оно ведь все еще имеет место быть, и стоило бы спросить Минсока еще и об этом – как это было, как он признал, но лучше он спросит потом, если так и не поймет сам. Одежда медленно покидает тонкие плечи, водой стекая к изящным кистям, опадая на пол с тихим шорохом мягкой вязаной ткани, а взъерошенные свитером волосы вызывают безумный трепет в груди альфы. Аккуратно, почти ювелирно, длинные пальцы путаются в застежке джинсов, и Лухан из последних сил пытается не паниковать, испуганно смотря в глаза альфы. Они даже не целуются, прижавшись друг к другу так близко, что можно ощутить чужое дыхание собственными губами, и наблюдают. Скользят взглядом по тонким чертам парня напротив, цепляются за каждый дрогнувший мускул. И картина постепенно дополнялась. Открывая все больше и больше тела, позволяя пытливому взгляду скользить вдоль тонких изгибов омеги, щечки которого залил яркий румянец. Он ведь впервые стоит вот так, совершенно обнаженный перед альфой. Такой открытый, доступный, порочный. Разве это правильно? «Правильно» – нашептывала пьянящая сила внутри, зовущаяся возбуждением, и Лухан не смеет с ней спорить. Он прикусывает нижнюю губу, выдыхая тяжело через приоткрытые губы. Его слегка ведет от аромата ели, что, кажется, въелся под самую кожу, а ведь Сэхуну хуже, даже его зрачки слишком расширены, поблескивают в тусклом свете комнаты. Омега тянется к краю чужой футболки, замирая на долю секунды, пока не понимает, что ему дают полную свободу действий, и неуверенно тянет ткань вверх. Сэхун охотно помогает – поднимает руки вверх и отбрасывает явно лишнее сейчас, позволяя тому изучать свое тело, скользить взглядом вдоль еле заметных кубиков пресса, широкой груди, сильным рукам и крепкой шее, которую очень хочется попробовать на вкус. Словно их терпение бесконечно, а этот дикий трепет в груди превыше всего, они совершенно не спешат. У них ведь так много времени впереди. Сейчас, кажется, даже шея омеги покрылась красными пятнами смущения. Это настолько очаровательно, что сводит и без того сдавленные спазмом легкие. Сэхун медленно тянется ладонью к тонкой талии, оглаживая плавный изгиб, и его слух ласкает тихий вздох, такой смущенный и неуверенный. Лухан сходит с ума от таких интимных прикосновений, и ему страшно думать о том, что будет дальше, как он будет реагировать, когда Сэхун будет еще ближе… когда он будет внутри. Полшага вперед, и возбужденные тела соприкасаются, обжигая друг друга жаром. Кожа к коже, и Лухан тихо стонет, на самой грани слышимости, словно случайно прикасаясь кончиком носика к чужому плечу и глубоко вдыхая. Он с трудом держит равновесие, когда голова идет кругом от столь яркого аромата, и то, пожалуй, напрасно. Сэхун держит настолько крепко, что шанс упасть сводится к минимуму. Как можно крепче цепляясь за тонкий стан, бессовестно сжимая хрупкое тело в руках, словно стоит отпустить – и Лухан тут же передумает, убежит. Лухан и в жизни не признался бы, что именно сейчас ему просто нечем думать. Чувствовать жар чужого тела, ощущать горячую кожу собственной. Сердце омеги дрожало в груди от слишком необычных ощущений, и это немного пугало. Нутро болезненно замерло, когда чувствительной сейчас шеи коснулись влажные лепестки губ, и тихий, слишком задушенный для полноценного стон сорвался с пухлых губ Лу. Он терялся в прикосновениях, пытаясь глубоко дышать, держать себя в руках и не поддаваться пороку. Это было так необычно и в то же время так правильно, а еще страшно. Лухан не знал, как реагировать, не знал верно ли то, что он чувствует, должна ли кожа так жечь от прикосновений чужих ладоней, должно ли так болеть в груди в такт каждому прикосновению пытливых губ, должно ли спирать дыхание и кружится голова от тихого «Ханни». Он смелеет только больше, или окончательно сходит с ума, что вероятнее, когда тонкие пальцы цепляются за пояс чужих штанов, он почти не мнется, словно руки живут отдельной жизнью, расстегивая замок без доли заминки. Но дальше становится страшно, ведь пришедшее в себя сознание истерически кричит, что это плохо. Маленькие ладони ложатся на низ живота, и Сэхун продолжает начатое сам, помогая тому довести все до крайней степени его маленького безрассудства. Папа ни за что не одобрил бы. Чуть влажная от волнения и возбуждения спина омеги касается холодной простыни, и мурашки покрывают тело того, исчезая под теплыми губами альфы, что слишком мягко исследует нежную кожу. Он упивается каждым прикосновением, ведь еще вчера боялся даже мечтать об этом, что такой строптивый и непокорный Лухан сам ляжет в его постель. Смазка неприятной лужицей собиралась под сочными бедрами, холодя кожу, и омега впервые для себя заметил, насколько сильно возбуждено его тело, как болезненно тянет внизу живота даже несмотря на то, что рядом с ним альфа. Его альфа, правда ведь? Сэхун тоже чувствует этот безумный трепет, что разворачивается в груди колючим волнением, еще не понимает, но его тело знает, что это не просто секс с омегой. От этого становится страшно. Он еще не думал о чем-то столь серьезном, не гнался за постоянными отношениями и не хотел загонять себя в рамки под названием «моногамия». Но тихое «Сэхунни», сорвавшееся с нежных губ омеги, и тонкие ручонки, что он так отчаянно тянул к тому, обвивая шею и утыкаясь тепленьким носиком в ключицу, рушили все принципы альфы. Лухан не тот, кого он может бросить или предать, он слишком особенный. Он его. – Я тебе верю… - омега говорил совсем тихо, тяжело дыша. Забавно хмуря светлые брови, словно из последних сил пытался сосредоточиться и вычленить в ворохе эмоций нужные слова. - Я пришел к тебе потому, что я тебе верю. Прикосновения отдавали жаром, а чужие губы на собственной коже сводили с ума. Сэхун нервничал больше, чем когда-либо. Ему казалось, что от этого раза зависит вообще все, вплоть до его жизни. Если он сделает Лухану больно, тот может больше никогда не поверить альфе, и что самое страшное – не подпустить больше к себе, перестать доверять. Это ведь его первый раз, он должен быть самым лучшим. Оттого влажные губы скользили вдоль бархатной кожи, огибали острые ключицы, пересчитывали тонкие ребра поцелуями. Лухан терялся в прикосновениях, жалобно скуля. Он не знал, что должен ощущать, но то, что он чувствовал сейчас, было настолько незнакомым, что невольно пугало. Даже крепкая ладонь, сжавшая его тонкие пальчики, словно успокаивая, почти не помогала. Губы прижимались к плоскому животику, заставляя омегу дрожать, глубоко вдыхая воздух в попытке уйти от щекотных касаний, но отчего-то не получалось. Он уже с трудом мог вспомнить, где он и зачем, прикрывая глаза, роняя совсем тихие, неуверенные стоны, все еще больше похожие на скулеж. Но даже это заводило альфу, заставляло легкие сжиматься в предвкушении, глубоко вдыхая сладкий аромат, возбужденный, желанный, чуть терпкий на нежной коже, оставляющий приятное послевкусие на кончике языка. Легким поцелуем касаясь небольшого возбужденного члена омеги, вздрагивая от звонкого, чуть испуганного стона. Он медленно вбирал слишком сладкую плоть в рот, пальцами сжимая сочные бедра, что так податливо развел омега, чуть сгибая в коленях. Лухан боялся, что это очередной бред, слишком откровенная галлюцинация на почве течки, но горячий язык, что прикасался к нему в самых стыдных местах, где даже он не смел себя трогать, доказывал обратное. И особенно ярко он ощутил всю реальность происходящего, когда влажный от слюны и его собственной смазки язык альфы скользнул между ягодиц. Он невольно сжался, испуганно замирая, но длинные пальцы, что впились в мягкие половинки, развели их в стороны, чтобы скользнуть юркой плотью в само тело. Тесное, горячее, сладко сжимающееся и требующее его, только его. Сэхун наслаждался чужим, не знакомым ранее даже понаслышке вкусом. Жадно слизывал разводы смазки на бёдрах, но ему было так мало, и губы припали к порозовевшей дырочке, нетерпеливо пульсирующей, наполненной сладкой жидкостью. Он был самым вкусным, самым необычным, и Сэхун не смог бы его отпустить, даже если бы захотел, а вот сделать своим ... Лухан выдохнул с облегчением, когда столь стыдная пытка прекратилась, и ему позволили, наконец, вдохнуть, роняя на выдохе очередной, почти довольный стон. Все тело горело, а в попке неприятно пульсировало. Воображение слишком ярко подсказывало, как мог бы ощущаться чужой член в его теле, а легкая пустота слишком бесила. Взгляд невольно скользнул ниже, цепляясь за покачивающийся от каждого движения налитый член альфы, большой и крепкий, с набухшими венами и блестящей от смазки головкой. Рот невольно наполнился слюной, представляя, насколько он нежный и как приятно его тяжесть чувствовалась бы на языке. – Войди в меня... - он откинулся на кровати, закрывая в ожидании глаза, разводя широко ножки и чуть приподнимая бедра, позволяя альфе без труда наблюдать, как все новые капельки смазки собираются на розовом колечке мышц. - Сэхун, пожалуйста... Тот его почти не слышал, до того собственное сердцебиение отдавало в висках, но понимал чужую просьбу даже так. В последний раз склоняясь к стройным ножкам, на внутренней стороне бедра оставляя поцелуй, нетерпеливо прикусывая сладкую кожу. Устраиваясь удобнее между разведенных ног, он в очередной раз поднял взгляд на Лухана, чтобы убедиться, что тот на самом деле готов. Омега с жадностью и даже нетерпением смотрел на чужое достоинство, сжатое в сильной руке альфы, приставленное к его попке. Медленный толчок вперед, и горячая плоть раздвигает плотно сжатые, совсем непривыкшие к такому стеночки прохода. Они оба задыхаются, считая этот момент самым чувственным. Сэхун склоняется к личику омеги, обеими ладонями обхватывая алые щечки, чувствуя, как тонкие ножки смыкаются за его талией, а угол чуть меняется, как и мышцы напрягаются, сжимая альфу сильнее. Он сдавленно хрипит, толкаясь в узкое тело и медленно выскальзывая почти полностью. Лухан стонет, впервые за вечер громко и чувственно, прогибаясь в пояснице навстречу толчкам. – Еще... я хочу еще, - он жалобно просит, и альфа не может отказать, толкаясь еще и еще, более настойчиво, резко, размашисто, почти вбивая дрожащее тельце в матрац, и Лухан совсем не против. В нем словно пробудился кто-то второй, кто-то жадный, тот, кто хотел еще больше, еще глубже. Еще. Головка члена проезжает вдоль простаты, касается того чувствительного местечка, где начинается тонкий проход к матке, и омега дрожит еще больше, скулит вперемешку с просьбами «сильнее». Сэхун поддается, выравниваясь, довольно грубо входя в омегу, упиваясь звонкими шлепками их бедер и сорванными стонами того. Узел начинает набухать, и член пульсирует в преддверии оргазма. Последний раз толкаясь в такой растянутый теперь проход, что так охотно принимает его, Сэхун порывается выйти, но омега лишь крепче сжимает его бедра ногами не позволяя. – Кончи в меня, пожалуйста, - он бы в жизни не подумал, что может просить о таком, но желание ощутить растекающуюся внутри сперму выключает мозг полностью. Сэхуну, к слову, тоже. Еще пара резких движений, в которых он почти в прямом смысле натягивает омегу, и сдавленный хриплый стон, когда горячее семя выплескивается, заливая раздраженный проход. Узел развязывается, заполняя тело омеги, не позволяя и капельке спермы вытечь наружу. Лухан почти кричит, его член болезненно ноет, уже сочится спермой, и не хватает всего одного движения, которое дарит альфа, прижимаясь к телу омеги, сжимая небольшой член того между их телами. Сперма приятно щекочет его пресс, капает на мягкий животик Лухана, и тот уверен, что это более чем пошло, отвратительно, и так никто не делает, но очередная судорога прогибает оба тела, а пальчик альфы поддевает небольшую белесую лужицу, отправляя немного вязкой жидкости в рот. Лухан краснеет только сильнее, наблюдая за тем. – Вкусный... - тихо шепчет Сэ, и омега вновь стонет, то ли от очередной порции густой спермы ласкающей проход, то ли от его слов. Безумие.