not such as all.

Чанёль проснулся слишком рано для выходного, с трудом продирая глаза, впериваясь взглядом в темно-синий потолок, что стал как родной. Кровать рядом пустовала и уже даже позабыла тепло хрупкого тельца, что еще пару часов назад должно было лениво ворочаться с боку на бок, и только подушка еще хранила щекочущий все внутренности, сладкий запах лакрицы. Чанёль лениво перекатился на пустующую половину кровати, с тихим кряхтением сжимая в объятиях подушку, утыкаясь носом в мягкую ткань наволочки и глубоко дыша. Он бы совсем не отказался вот так же обнять Бэкхёна, сжать в своих объятиях, уткнувшись носом в шейку, и дышать. Дышать своим мальчиком, пока тот не проснется с тихим скулежом, таким очаровательным и возбуждающим, что утренние объятия перетекли бы в утренний секс, пока омеги мирно спят за стеной. Если спят, конечно. Но его мальчику совершенно не спится по выходным, в отличие от семейства Пак, к которому Чанёль, за глаза, конечно, приписал и Чонина. Душ получается как-то до безумия ленивым, и даже веки все еще отчаянно пытаются сомкнуться, потому что не пристало в выходной вставать в восемь, и как только Бэкхён так может. Собственно, все жертвы именно ради него, чтобы иметь возможность прижать тонкое тельце к себе с одной стороны, и к столешнице с другой, мягко целуя куда придется, пока омеги, опять же, спят. Он даже чуть задерживается у двери в, теперь уже, «их» комнату, прислушиваясь. Гробовая тишина, что радует. Чонин негласно прописался тут же. Еще одни ноги свисающие с шеи Бэкхёна, хотелось бы сказать, но тот умудряется время от времени таскать в дом увесистые пакетики с продуктами, подобранными весьма таки здраво для разнообразного и здорового питания. Словно свою лепту внес, места занимает мало, за Кёнсу следит. Казалось бы, одни плюсы. Никто против и не был. Особенно Бэкхён. Он впервые за долгое время почувствовал, что у него есть семья, большая, шумная и самое главное – любящая. Понимание этого заставляло в буквальном смысле парить, баловать теперь уже двух омег кексиками и таять каждый раз, когда Кёнсу улыбался или грозился влепить Чанёлю за очередную пакость в адрес второго омеги. Они так часто спорили и выясняли отношения, но почему-то это выглядело так мило. Чанёль ревновал, как брат может ревновать брата, ведь теперь все внимание маленького омеги доставалось не ему, а его паре. И даже споры между «главами семейств» всегда приносили тепло в сердце старшего альфы, словно так и должно быть. Так должна выглядеть любящая семья, пусть сварливая, но в любую минуту готовая броситься друг за друга и в огонь, и в воду. Бэкхён привыкал. Он смаковал это ощущение тепла и уюта, запоминал каждый день, словно боясь, что это может прекратиться, и даже почти не вздрагивал, когда теплые руки Чанёля обнимали его. Тот слишком часто любил подкрадываться со спины, касаться тонкой шеи губами, стряхивая холодные капли с волос на ключицы старшего. Так щекотно, и в то же время до мурашек в теле приятно. – Доброе утро, малыш, - тихий шепот коснулся слуха Бэкхёна, вызывая счастливую улыбку на губах. Даже рука замерла, давая жидкому тесту, не иначе как для блинчиков, лениво расползтись по дну миски. Теплые ладони мягко скользнули вдоль впалого животика Бэкхёна, и он невольно подумал, что именно об этом мечтал втайне даже от самого себя: чувствовать тёплые губы на плече и слышать хриплое «доброе утро, родной». Сердце щемит от прилива нежности, и Бэкхён медленно разворачивается лицом к младшему, и теплые губы накрывают его, чуть обветренные от дурацкой привычки облизывать их на ветру. Они вдыхают в унисон, сжимая кончиками пальцев одежду друг друга, так трепетно и в то же время крепко, боясь отпустить. – Мы не одни... - больше для самого себя шепчет Бэкхён, отрываясь от любимых губ всего на секунду. Один вдох, три слова, и мягкая улыбка Чанёля. – Они спят, - глубокий, чуть хриплый шепот таял в тишине, приятно ложась на тонкий слух второго альфы, - и пока никто не видит... Звучит весьма многообещающе, и когда крепкие руки подхватывают тонкое тело, опуская старшего на столешницу, Бэкхён понимает почему. Дыхание тонет в глубоких поцелуях, а кончики пальцев младшего под футболкой Бэкхёна, футболкой, которую тот еще черт вспомни когда отобрал у Чанёля; в которой хрупкое тело утопало, и которая согревала его теми ночами, когда Чанёля рядом не было. Тонкие ручонки мягко обвили шею младшего, пока тихие вздохи от слишком щекотных прикосновений терялись на кончике чужого языка. Хотелось большего, и каждый подумал о том, как далеко они могли бы зайти, если бы не... – Кхем... - в проеме стоял Чонин, которому было достаточно, что его заметили, чтобы нагло пройти на кухню и достать себе чашку из сушилки, совершенно невозмутимо отодвигая мешающую ногу Бэкхёна. – Тебя чего выперло в такую рань? - недовольно выдохнул Чанёль, на пару секунд разочарованно утыкаясь лбом в плечо старшего, но тут же выравниваясь и стаскивая, наконец, Бэкхёна на пол. – А у меня секс-радар. Каждый раз, когда вы собираетесь трахаться, срабатывает шестое чувство и запускается механизм «запороть все», как это делаешь ты, - Чонин отвечал совершенно спокойно, даже серьезно, словно говорил чистую правду. Но он в жизни не признается, что Кёнсу отпустил ему звездную пощечину и выставил с постели на пол ногой. Правда, во сне. Вообще с началом беременности тот стал слишком вертлявым, и каждую ночь их постель превращалась в поле боя, где Чонин неизменно страдал. – Да иди же ты в задницу, - зло шипит Чанёль, но даже не вызывает никаких эмоций у сонного омеги, и только смешок Бэкхёна как-то красит тишину с долей напряжения. И то лишь со стороны Чанёля. – Обязательно схожу, как только вы уйдете в универ, - умеренно провоцирует тот, ведь знает, что нет картины прекраснее, чем взбешенный старший ранним утром. Тот мог лишь озлобленно шипеть, матеря борзого омегу всеми известными словами под хохот Бэкхёна, вплоть пока на кухню не вошел еще сонный, оттого чертовски милый Кенсу, который, даже не разбираясь в первопричинах, отпустил каждому подзатыльник, усадив на разные стороны стола. Еще долго наблюдая потом как два горе-«альфы», к лику которых был заочно причислен Чонин, обижено сопели, бросая друг на друга озлобленно-обиженные взгляды. День казался изматывающе шумным.

***

Но на деле оказался откровенно безумным, и вовсе не от того, что четверо героев-любовников, двое из которых Пак, сидели под кабинетом планирования семьи и консультации для омег. Или от того? Чонин оказался еще более настойчивым и дотошным, чем Бэкхён и, вжившись в роль главы семейства Ким-Пак-Пак-Ким, еще в восемь утра отодрал сонного Кёнсу от постели и повел к врачу. Чанёль категорически не мог пропустить такое событие и увязался следом, заслышав слово «врач». А Бэкхён… Бэкхён успешно эволюционировал в «мамочку» для всех, и в первую очередь для Кёнсу, становясь подозрительно похожим на Тао. «Мамочка» просто не мог не пойти. Оттого, когда эксперт дел омежьих по фамилии Чо высунулся из кабинета и узрел маленькую делегацию «слова божьего», он даже растерялся, но противиться не стал, когда вся братия ввалилась в кабинет, хоть и не положено было. Сомнительная компания из двух альф была весьма напряжена, и возникало подозрение, что вся проблема в том, что они просто не знают, кто «счастливый папашка дитятка», но к чему тогда еще один омега? Беременный был вычислен сразу же, по исключительной бледности и хмурой физиономии, словно вели его сюда под конвоем, что походило на правду. Ну а зачем еще такая свора? Взгляд врача скользнул по новехонькой карточке пациента, некого Пак Кёнсу, которая была заведена не ранее, чем двадцать минут назад в приемной безрукой медсестрой. Безрукой от того, что даже графа «отец» скромно пустовала. Что в очередной раз вызвало подозрение в неопределенности второго родителя. Все откровенно походило на «Санта Барбару», в которой омега забеременел от альфы, но не знает от которого – своего или любовника со стороны. А у любовника есть свой омега – взгляд невольно метнулся к неопределенному, контуженому больше всех Чонину – и скрывать это было больше невозможно, второй омега потребовал разбора обстоятельств и нахождения виновного, ведь без экспертизы и анализа ДНК никогда не сможет простить своего альфу, что поступил с ним столь подло. Оттого сейчас весь этот любовный квадрат восседал в его приемной. Врач был смущен, но заинтересован, а еще он очень любил романы. – А отец? - словно опомнившись, спросил Чо, переводя взгляд от куска бумаги на внезапно сжавшийся квартет. Те как-то не подумали. Чонин невольно перевел взгляд на Бэкхена, ну не ему же, в самом-то деле, за дела свои ху’евые отвечать. На что Бэкхён тактично прошипел: «нахуй иди», и даже не постеснялся врача. Кёнсу пристально сверлил взглядом Чанёля, типично-отцовским взглядом, тяжелым и почти осуждающим, что выворачивает все кишки наружу, и хочешь не хочешь, но ты идешь и делаешь. – Я что ли? - он шипел как можно тише, чтобы врач, не дай бог, не услышал, что было почти нереальным в тишине помещения. Чо откровенно охреневал от происходящего. – Ну не я же! - так же тихо шикнул Чонин, по взгляду старшего понимая, что тот просто чудом не крякнул что-то вроде: «но хуй совал ты же», и даже не из-за врача тот сдержался – слишком уж он уважал младшего братишку. – Вы еще в камень-ножницы сыграйте! – шикнул Кёнсу, вызывая нервно-истерический смешок у Бэкхёна, что чудом не перешел в ржач. – Я плохо играю, - тут же возмутился Чанёль, обижено хмурясь так по-детски, и в то же время серьезно. Он вообще надеялся, что их пронесет, как пронесло в приемной, стоило только подмигнуть медсестре, но нет. Врачу как-то не подмигнешь. – Вы свингеры что ли? - не выдержал Чо, охреневше наблюдая за шебутной кучкой. Те тут же заткнулись как так и надо. Покраснели все, за исключением Кёнсу, его же бледность сменилась на здоровенький бежевый. Но и тишина долго не продлилась. Кёнсу пихал локтем Чонина, надеясь, что тот передаст тычок дальше. Чонин был умным мальчиком и методично елозил локтем по ребрам Бэкхёна. Бэкхён, скорее, конечно, по инерции, терся о плечо Чанёля, который забавно покачивался в такт каждому движению, грозясь съехать со стула. – Да нормальные мы, - в конце концов не выдержал старший Пак, выпалив громко, на весь кабинет, разом прекращая все шуршание и трение тел друг о друга, - я отец. Тот явно не поверил, смерив компанию подозрительным взглядом, но все же кивнул в сторону ширмы, за который омеге предстояло раздеться и усесться в заоблачно неудобное кресло для осмотра. Для Чо все же было загадкой почему из двух альф напрягся именно омега, но долгие годы работы научили его одному железному правилу: «Меньше вопросов. Меньше знаешь – крепче спишь». Попытки выставить свиту за дверь увенчались полным провалом, на что врач лишь удрученно вздохнул. Напряжение в комнате росло в геометрической прогрессии, особенно, когда непривыкший к столь пристальным осмотрам омега, издал жалобный скулеж, но даже это быстро испарилось, стоило только подтвердить все догадки, в которых никто, собственно, и не сомневался. Кёнсу беременный, и жизнь маленького человечка внутри отметила третью неделю. Попытки заговорить об аборте, беря во внимание юный возраст и эту неопределенность с отцовством, пресекли на корню три озлобленных и один очень жалостливый взгляд. А далее следовал долгий экскурс на тему «как быть беременным», начиная от борьбы с токсикозом, предотвращении выкидыша, и заканчивая питанием, и самым важным – становлением на учет к врачу. Спустя почти час, стоя в коридоре больницы и держа в руках направление на УЗИ, что состоится через неделю, Кёнсу впервые подумал, что на столь важное событие не явятся его самые важные люди – отец и папа, от которых не было даже звонка за это время, словно они вот так просто вычеркнули двоих детей из своей жизни. Знали бы они, как все на самом деле непросто. Все шло совсем не так. Невероятно крепкая и любящая семья трещала по швам, если уже не развалилась окончательно и безвозвратно. И нет, Крис и Тао не ругались на чем стоит свет, не собирались разводиться, они просто не разговаривали. Словно два совершенно чужих человека. Когда-то супружеская постель стала чужда обоим, когда-то любимые и любящие глаза стали пусты и потеряны. Крис жалел о многом в своей жизни: что отказался наследовать семейный бизнес и попытался сколотить собственный, что оказалось куда тяжелее; что из-за ссор с родителями так рано уехал из дома и не смог провести с любимым папой его последние дни; но больше всего он жалел, что поступил так с собственными детьми. Последнее, к слову, еще можно было исправить, но он не торопился, выжидая время, когда сможет окончательно остыть, когда мысли о Чонине не будут вызывать в нем столько ненависти, когда злоба на старшего сына перестанет кипеть в душе. С Тао все было иначе. Он уже смирился, еще в тот момент, когда дверь за детьми захлопнулась, а горькие слезы текли не переставая. Он понимал, что они совершают ошибку, но спорить с мужем не мог. Каждую ночь прячась в постели своего маленького мальчика, прячась не от мужа, и даже не от себя, а от той боли, что раздирала сердце. Кутаясь в теплое одеяло, что все еще хранило в себе приятный запах лесных орехов с легкой примесью чего-то горького и мускусного. Он тоже не сразу обратил внимание на эту тонкую нотку в аромате его мальчика, которую без сомнений отдал Чонину, но даже это его больше не отталкивало. Они хорошо сочетались, и как бы там ни было – Кёнсу смышленый мальчик, и если бы Чонин был не достоин, все не зашло бы так далеко. Этой ночью он не мог уснуть особенно долго. Мысли роились в голове, кинофильмом проскальзывая перед глазами от самого роддома до последних дней, минуя первые шаги маленького омежки, первые «папа», и такие счастливые «Ёлли». От этого когтистое чувство внутри рвалось с еще большей силой, билось о ребра изнутри, и хотелось плакать. Хотелось простого семейного счастья, хотелось, чтобы как и всегда, чтобы как раньше, но почему-то все было по-другому. – Крис... - тихий шепот прорезал тишину, а взрослый, уже давно зрелый омега будто окунулся в свои старые годы, когда ему было только двадцать, и он так же робко приходил к тогда еще своему парню, когда они ссорились по мелочам, только-только начав жить вместе. Альфа сидел на диване, уже по привычке, не имея и капли желания возвращаться в пустую спальню, где его не ждет муж. Вздрогнув от вкрадчивого голоса омеги, он перевел на того отчасти удивлённый взгляд, слегка рассредоточенный. Они изучали друг друга словно впервые, с каплей сомнения во взгляде, которое быстро растворилось в тихих звуках шагов. Тао опустился на диван рядом, уже по привычке забираясь под руку мужу, прижимаясь виском к широкой груди. Это можно было счесть хорошим знаком - они перестали искать решение в уединении. Пухлые губы альфы прижались к иссиня-черной макушке легким поцелуем, и омега впервые за долгое время умиротворенно прикрыл глаза. Они сидели поглощенные тишиной и мнимым чувством спокойствия, отмечая каждый удар секундной стрелки, что убаюкивал. – Дай мне еще немного времени... - тихо прошептал старший, крепче сжимая омегу в объятиях. Тот мог лишь кивнуть, понимая, что другого выхода у него просто нет.

***

Университет отдаленно напоминал минное поле. Кучки студентов активно что-то обсуждали, время от времени громко ахая и улюлюкая и, признаться честно, Чанёля это слегка напрягало. Бэкхёна же это почти пугало. Он впервые за долгое время вернулся на учебу, когда уже был уверен в том, что Кёнсу более чем в порядке, и здоровью и жизни «его мальчика» ничего не грозит. Скромно передвигаясь по широким коридорам, они с любопытством оглядывались по сторонам, цепляясь за обрывки громко брошенных фраз, и недоумевали. Ситуацию разъяснил только перепуганный излишним к себе вниманием первокурсник. Ну, как разъяснил, фраза: «там все в буфете» мало чем помогла, но так они хотя бы знали первоисточник. Правда и это мало чем помогло. Буфет гудел словно улей, и общая картина совершенно не отличалась от той, что и во всем универе. Радовало одно – в буфете был Сэхун. Сэхун всегда все знает. Тот выглядел крайне недовольным, даже оскорбленным, уже не говоря о сидящем рядом Лухане, который накалял вокруг себя атмосферу не хуже «сверхновой» и плавил пластиковые стулья взглядом. Даже привычное Чанёлю «оленёнок» застряло где-то в глотке между пластами инстинкта самосохранения. Молчаливо перекинувшись с теми взглядом, парочка альф как можно тише опустилась на стулья, без резких движений, не смотря в глаза омеги без необходимости, словно один на один с голодным зверем. Но молчанию, повисшему над столиком, не суждено было длиться долго. – Ну так… что стряслось? - Чанёль и молчание были совместимы так же, как кола и «ментос». Когда-нибудь это его погубит, может быть, даже сейчас – так отчего-то кажется Бэкхёну. - Чего весь универ как муравейник? Атмосфера стала еще более тягучей, хотя и до этого откровенно напоминала карамель. Плохую карамель. Плавящий взгляд Лухана переместился со стула на собственно лопоухого альфу, и Чанёлю стало жарко, в очень плохом смысле жарко. Омега, словно впервые видя того, оценивая, пытался определить, достойно ли это долговязое чудовище знать, что случилось. Хотя к чему это, если пронюхать успели уже все, причем в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Лухан недоверчиво, хотя, скорее, озлобленно косится на Сэхуна, от чего тот невольно сжимается, словно становясь меньше, нервно сглатывая подступающую от волнения слюну. Интрига растет. Омега же, мягко говоря, недоволен. Тонкая ручонка цепляется за высокий ворот рубашки, выпутывая одну за другой мелкие пуговички из петель, заставляя двух альф так же нервно сглотнуть. Чанель откровенно теряется, он на стриптиз не рассчитывал никоим образом. Бэкхён почти напуган – он видел такое только в порно, да и то давно, слишком давно, чтобы помнить (просто порно с двумя альфами в совершенном минусе). Атмосфера за столиком просто вскипает, доводя «сильный пол» до состояния средней прожарки, особенно когда из петли выскальзывает третья пуговица, и все трое в один голос могли бы сказать, что это вульгарно, и вообще «застегнись», но любопытство у остальных, и чувство вины у Сэхуна заставляет молчать всех. Омега цепляется за край ворота пальчиками, весьма вызывающе оттягивая ткань в сторону, абсолютно неприлично, из-за чего двое из трех вздрагивают, чудом не закрывая глаза ладонью. Их взору открывается тонкая белоснежная шейка, основание которой украшает темное пятнышко метки с тонким витиеватым плетением узора, что огибает ключицу, теряется где-то на груди, за тонкой тканью рубашки. Уникальный узор, индивидуальный для каждого омеги. Чанёль видел подобное только у папы, как, собственно, и Бэкхён, ведь нечто столь интимное не привыкли выставлять на всеобщее обозрение. Это личное. И это завораживает. – Этот пидорас… - озлобленно шипит омега, бросая убийственный по своим свойствам взгляд на, теперь уже, свою пару. – Какая красивая, - невольно роняет Бэкхён, но тут же затыкается. Ему завидно, совсем чуть-чуть и по-дружески, но тем не менее… У него такой не будет никогда, ему просто не положено, не предназначено природой. Это… грустно. Не то чтобы это было обязательным или наиболее желанным, нет. Просто знать, что есть человек, который проведет с тобой всю жизнь, пройдет этот путь до самой последней двери в другой мир – это важно. Бэкхён любит Чанёля, и тот, наверняка, так же, но разве их отношения продлятся долго? Бэкхён не может подарить ему нормальных отношений, он не подарит ему детей, он не сможет с гордостью носить его метку. Разве это правильно? Определенно нет. Нельзя всю жизнь слушать слова жалости о том, что «не волнуйся, ты еще найдешь свою омегу», или «а хочешь я познакомлю тебя со своей кузиной, или племянницей или дочуркой?», ведь так будет, обязательно будет, потому что Чанёль невероятно красив и добр. Он не сможет вечно улыбаться и вежливо отнекиваться, никто не сможет, а признать такое – просто похоронить все свое будущее. Такого Бэкхён не сможет требовать никогда. Кажется, его мысли слишком ярко отображаются на его лице, или все дело во взгляде, что стал внезапно влажным, а ведь он даже не ощутил этого. По-другому вряд ли можно объяснить теплую ладонь младшего, что так бережно сжала его руку под столом, поглаживая пальчики. Он словно так и говорит: «не думай об этом, мы вместе, и все хорошо», но Бэкхён уже не может, он вновь начинает себя накручивать, несется снежным комом с той вершины, куда вознес его Чанёль, а это очень, очень высоко, до самых небес. Если он достигнет земли… когда он достигнет земли – он несомненно разобьется, рассыпется мелкими осколками на многие тысячи километров так, чтобы никогда больше не стать целым. И Чанёль это видит. – Поздравляю вас, ребята, вы замечательная пара, очень красивая! - как можно более искренне лепечет Ёль, растягивая губы дурацкой улыбкой, в то же время подхватывая своего хёна под локоть, почти силком отдирая от стула к которому тот, кажется, прирос. - Вы простите, нам пора, но вдруг решите устроить праздничную попойку, ну, или свадьбу – обязательно зовите, - он не сдерживает коронного дурацкого смешка в дань собственной шутке, которая больше никого не смешит, и на буксире тащит Бэкхёна за собой, как можно дальше из столовой. Это немного дежавю – та же темная каморка, замок которой ничерта не держится, позволяя открыть дверь с одного резкого движения. Все та же пыльная парта, на которую так удобно сажать старшего, чтобы он был чуть-чуть выше, и между их губами было как можно меньше расстояния, которое тут же сводится к нулю. Чанёль знает, что говорить смысла нет – тот не услышит. Его снежный ком стал достаточно большим, чтобы сквозь толщу снега не просочилось ни одно слово, и единственный вариант – это растопить его. И теплые губы младшего раз за разом сталкиваюсь с чуть обветренными сухими губами Бэкхёна, сладко сминая их. Тот неуверенно барахтается, пыхтит обижено, но почти мило, хотя его взгляд все еще стеклянный. Первая попытка возмутиться в голос, и влажный язык младшего скользит внутрь, целует так отчаянно, почти умоляюще, и Бэкхён не может не ответить на этот порыв. Все более жадно и глубоко. Чанёль заставляет того плавиться, тяжело дышать носиком и тихо постанывать. Снег тает, пусть еще медленно, но оба знают, что вот-вот внутри старшего прорежутся первые подснежники. Ставшие влажными губки отвечают так же пылко, не желая отставать. А где-то над дверью с обратной стороны раздается звонок, бьет по ушам, заставляет вздрагивать, но в этот раз они не отрываются друг от друга. Нельзя. Шум в коридоре утихает – пара началась, да и прогульщики вряд ли часто здесь бывают, скорее прячутся за университетом или на ближайшей аллее, оттого никто не слышит, как рваный стон срывается с пухлых губ Бэкхёна. Чанёль играет против правил – распахивает полы светлого кардигана, сжимая еще мягкие бусинки сосков через тонкую светлую футболку. Может быть, это было необязательным, но он слишком увлекся, когда сладкий аромат лакрицы обрел нотки возбуждения. Бэкхён оттаял окончательно, цепляясь за сильную шею младшего и совсем бесстыдно разводя ножки, позволяя тому устроиться между ними, стать еще ближе. Все идет как-то слишком быстро, нетерпеливо и жадно, в одном потоке страсти, на минимальной температуре плавления двух сердец. Кардиган стекает с парты на пол, а белая футболка собирает серые разводы пыли с крышки стола, как и рубашка младшего, что ложится где-то рядом с кардиганом. Губы обжигают кожу, где бы не прикоснулись, будь то острая ключица или упругая бусинка соска, которую охватывают во влажный плен, терзая до алого оттенка и мурашек по всему телу, что стройной шеренгой собираются в паху. Узкие джинсы, кажется, стали еще уже, причем у обоих, и два сдавленных стона теряются в тишине, когда два напряженных бугорка прижимаются друг к другу. Они оба теряются, а внутри Бэкхёна ранняя весна, и только-только распустившиеся почки на деревьях, под которыми еще остались редкие кучки снега, что вот-вот растает окончательно. Пальцы дергают слишком жесткую застежку на джинсах старшего, и тот невольно привстает, чтобы помочь себя раздеть. Его не смущает запах сырости в помещении, откровенно сломанная парта, что скрипит от каждого движения, как и толстый слой пыли, что прилипает к влажной от испарины спине, когда Чанёль опрокидывает его на крышку стола, откидывая кеды в сторону, наконец стягивая штаны со стройных ног. Белье летит следом, и Бэкхён на самом деле боится, что не найдет его, а Чанёлю плевать. Он нетерпеливо расстегивает свои штаны, приспуская их даже не до половины бедра просто потому, что перед глазами уже звезды и голый старший. Он тянется к губам того, правда, пальцами, и Бэкхёну даже не нужно время, чтобы думать и понимать, просто мягко всасывает их в рот, смачивая слюной, а Чанёль только и может тихо рычать, представляя на их месте собственную плоть. Губки размыкаются, выпуская длинные фаланги из слишком влажного плена, которые успевают поддеть еще капельку естественной смазки с головки собственного члена, прежде чем скользнул в мягкую тесноту чужого тела. Бэкхён настолько мягкий и нежный, словно все это впервые, словно не они каждую ночь закрывают дверь своей спальни, утопая друг в друге, захлебываясь стонами в глубоких поцелуях. Мягкие пяточки так удобно ложатся на чужие плечи, но Чанёль склоняется к пухлым губам, заставляя ножки скользнуть еще дальше. Пяточки оказываются чуть ниже лопаток, а на плечах теперь лежат впадинки коленей. Бэкхёну не очень удобно, он не настолько гибкий, и каждый хрупкий позвонок как никогда близко ощущает всю жесткость стола, но ему плевать, потому что налитая возбуждением головка упирается в растянутое колечко мышц. Чанёль дразнит, чуть надавливает, заставляя края расходиться, но тут же соскальзывает выше, вдоль чувствительной ложбинки, упираясь в поджатую мошонку, щекоча яички. Бэкхён жалобно хнычет, почти скулит и подмахивает попкой, пытаясь впустить того в свое тело. «Лучше, чем любой омега, чем все омеги» – младший более чем уверен в этом, удовлетворяя просьбу того, заполняя медленно, давая ощутить каждую венку на напряженной плоти, прижимаясь бедрами к пухлым ягодицам. Так глубоко, что у старшего звезды перед глазами, и тихие просьбы, сам не зная о чем, зато Чанёль знает. Движения кажутся рваными и совершенно не систематизированными, такими, как им нравится, такими, как нужно именно сейчас. Они кусают губы друг друга, просто чтобы весь универ не сбежался на бесплатный сеанс особенно извращенного порно. Теплый нос прижимается к шее старшего, вдох за вдохом, лакрица затапливает изможденные легкие Чанёля. Он хрипит от возбуждения, толкаясь все резче, и шепчет тихое «люблю» куда-то за ушко тому. А у Бэкхёна все еще звезды или слезы, он еще не понял, но, кажется, снег, который растаял, ищет выход наружу тонкими родниками из кристальных глаз. Внутри него распускаются цветы, пышные бутоны, с бархатными лепестками, что осыпаются, покрывая собой все его нутро, делая таким же бархатным и нежным, когда младший изливается горячей спермой глубоко внутрь, а его зубы впиваются в тонкую шейку. Они оба знают, что ничего не останется, никакой метки не будет, но все равно от этого сердце так трепещет в груди у них обоих, и Чанёль даже не сразу замечает легкий металлический привкус на языке и болезненный стон старшего. Он извиняется, зализывая место укуса и целуя воспаленную кожу вокруг, пока Бэкхён содрогается в оргазме, пульсирующими струйками пачкая торс того и свой животик. Ножки устало соскальзывают до уровня талии, крепко ее обвивая, а Чанёль невольно прикидывает, простоит ли так еще с полчаса, если не больше, потому что узел вот-вот развяжется, а Бэкхён явно не настроен выпускать его, так пошло и в то же время призывно потираясь набухшими бусинками сосков о грудь младшего. – Я люблю тебя… - шепчет Чанёль на самое ушко, слыша в ответ только возбужденное мычание от того, что узел, наконец, сцепил их, и легкий поцелуй чуть ниже ключицы, как безмолвный ответ.