not such as all.

Времени потребовалось чуть больше, чем каждый из них рассчитывал. – Чанёль, ты идешь? - маленький, особенно в плане роста, альфа уже который час пыхтел на кухне. Чашки звенели друг о друга, а приятный аромат кофе и яичницы с беконом растекался по дому, щекоча рецепторы совершенно каждого. Именно он смог подорвать обычно спящего до полудня Кёнсу, а вот Чанёля что-то никак. – Он в душе, - лениво протянул Чонин, крайне медленно вплывая на кухню, любовно целуя второго омегу в щечку и опуская ладонь на выпирающий животик. Выпирающий настолько, что в комнате омеги появилась сумка с вещами на случай «черти тебя дери, Чонин, я рожаю». – Утоп что ли? - фырчит уже порядком раздраженный старший, ставя на стол тарелку с завтраком и крепкий кофе для, предположительно, утопленника. – Ждет пока чешуей покроется, он это дело любит, - с набитым ртом бурчит Кёнсу, активно запихиваясь бананом, периодически хлопая по ладошкам Чонина, чтобы не тискал живот и не отвлекал малыша от завтрака. Спорить с ним, что малышу внутри глубоко плевать чем там, «наверху», занят Кёнсу, вообще бессмысленно. Он, как и каждый уважающий себя омега на сносях, сам решает, что и когда делает ребенок, и конкретно сейчас он завтракает. Срок уже давно пересек отметку девяти месяцев, и все с нетерпением ждали появление детенка, уже даже не обращая внимания на периодически странные загоны омеги. Чего только стоило заявление, что телевизор должен стоять не с правой стороны от балкона, а с левой, и совершенно не важно, что с левой стороны стоит диван, не сдвигаемый веками. Спорить, опять же, было бессмысленно. В тот вечер Чанёль подрабатывал грузовой лошадью, как ни странно, но на пару с Чонином, пыхтя и кряхтя, двигая сначала диван, потом тумбочку с телеком, и опять диван. Стоит ли говорить, что Кёнсу в ту же минуту как квартирная революция завершилась, решил, что так некрасиво, и пришлось переставлять обратно. – Какое дело? - как по заказу в проеме образовался Чанель с оголенным торсом, все еще влажными волосами и в домашних штанах, что так и норовили сползти. – Срам прикрой, человек-амфибия, - Бэкхён был безжалостен, звонко ляпая ладонью по подтянутому прессу, внутренне упиваясь сдавленным «ой» и ощущением упругой кожи под ладонью. – А вчера ты говорил совсем другое, - обижено засопел младший альфа, опуская свою тушку за стол, запивая боль разочарования и отчаяния горячим кофе. – Без интимных подробностей попрошу, вы научите моего малыша плохому! - Кёнсу деловито тычет пальцем в сторону Бэкхёна, в ответ на что тот лишь закатывает глаза, а ответ вроде «он за твоим чавком ничего не услышал» остается при нем же. Кёнсу нельзя нервничать. У каждого из них есть свое расписание, слаженное и выработанное не одним месяцем совместной жизни. Бэкхён спешит на занятия – сегодня один из тех дней, когда на него возложена важная миссия – записывать все до единого слова лектора. У Чанёля сегодня работа. Не сильно ответственная, не сильно сложная, зато приносит лишнюю копеечку в дом. Он подрабатывает бариста в небольшой кофейне через два квартала, куда частенько заходит Бэкхён после занятий, чтобы дождаться своего парня со смены и уйти домой вместе. Это романтично – так считают они оба, когда поздними вечерами специально идут менее освещенными дорогами, чтобы спокойно держаться за руки. «Развели здесь сопли, а еще мужики, называется» – из раза в раз фырчит Чонин, когда те возвращаются поздним вечером домой, уставшие, но с довольными улыбками на губах. В такие дни Чонин особенно загружен – ему все еще нужно ходить на занятия, в то время как Кёнсу бездельничает дома, балуя их малыша какими-нибудь сладкими пакостями. Ким уверен, что у них родится омега. Они просили врача оставить пол и принадлежность ребенка в секрете, храня интригу даже для себя, но поведение омеги не оставляет никаких секретов о малыше. Ребенок же всегда был невероятно спокойным и даже не пытался затоптать Кёнсу изнутри или отбить ему почки, как у многих омег, с которыми они познакомились на приемах у врача Чо. А еще самого омегу безбожно тянуло на сладости. Поэтому Чонин почти не сомневается, что у них получится маленький сахарный омежка, что будет пахнуть какой-нибудь карамелью или клубничными зефирками, которые он покупает каждый день по дороге со школы. Сегодня у них очередной «сложный день», как говорит Кёнсу. То редкое стечение обстоятельств, когда Чанёль на работе, а значит оба альфы вернутся поздно; Чонин уйдет на занятия наверняка часов до четырех, а сам беременный пойдет на прием к врачу. Он вот-вот должен родить, но все равно отказывается лечь в больницу, заявляя, что малышу там страшно, хотя на деле стесняется признаться, что страшно там именно ему, и куда лучше, когда он дома, с извечно ругающимися Чонином и Чанёлем, а еще со вкусной едой Бэкки и теплыми объятиями в мягкой постели. Нет, больница это не для него. Поэтому, когда Чанёль, наспех одевшись, выбегает из дому под крики Бэкхёна, чтобы смотрел по сторонам, «раззява», а сам старший выбегает следом через пару минут, они с Чонином так же выходят, правда их пути быстро расходятся. Кёнсу садится в такси под пристальным наблюдением своего парня, а Чонин убегает в школу, беря с того обещание, что он обязательно позвонит когда приедет, и после приема, и когда доберется домой. Кёнсу все еще не жалеет о своем выборе, сидя в очереди с кучкой таких же упертых как и он сам омег, и еще парочкой только-только «залетевших». Собственно, поболтать с такими же «папашками» никогда не вредно, это поднимает настроение и позволяет узнать много интересного. Например, сегодня омега, не многим старше чем он сам, тихо делится с ним подробностями интимной жизни, с большим удовольствием рассказывая, как его альфе нравится спать с ним, таким привлекательным и кругленьким, как его тело изменилось, от чего его пара яро сходит с ума, приставая по поводу и без. Сам альфа стыдливо краснеет, пытаясь слиться со стеночкой, но даже это не затыкает его пару. Кёнсу невольно сравнивает… Чонин, конечно, не альфа, но его поведение мало чем отличается. Он стал куда напористее и даже не постеснялся устроить на эту тему допрос врача, выясняя, когда можно, а когда нельзя, доведя бедного Чо до белого каления. Кажется, тогда тот догадался, в чем вся соль их положения, но тактично смолчал, уже даже не удивляясь, что на прием приходят только две омеги. Настроение Кёнсу стойко держится на отметке «отлично» и становится только лучше, когда Чонин шипит в трубку пожелания хорошего дня, явно находясь на занятии, но даже не думая игнорировать звонки омеги. Ну мало ли, вдруг он рожает, а Чонин пропустит. Это умиляет. Он проводит весь день дома, так как обещал не выходить без присмотра на улицу в своем положении. Делает гимнастику для беременных и еще несколько легких упражнений, надеясь сохранить стройность своих бедер, а после идет заедать успехи в занятиях зефиром и запивать чаем, в ожидании, когда же вернется Чонин. Тот, как и всегда, влетает в дом без пяти четыре, с чувством целует омегу в сладкие губки и мягко вжимает в стену коридора. Времени просто валом и еще чуть-чуть, поэтому Кёнсу не сопротивляется, он тоже скучает. Поцелуй получается тягучим и глубоким, отдающим приторной клубникой на кончике языка от фруктового зефира, но это нравится обоим и, пожалуй, даже малышу, который явно рад возвращению папочки. Крошечные руки мягко упираются в упругий животик омеги, он даже не толкается, но Кёнсу слишком хорошо ощущает абсолютно все. – Постой… - он невольно оторвался от губ Чонина под недоуменный взгляд того и, задрав футболку, прижал ее край к самой груди. Второй омега сам потянулся ладонью к круглому животику, уже зная, чем с ним хочет поделиться младший. Крошечные ладошки несильно упираются в тонкую стенку живота, и Чонин также чувствует это. Он чертовски счастлив. Ноги подкашиваются, словно от бессилия, хотя, скорее, от очередного приступа радости, и он опускается на колени перед Кёнсу. Теплые губы обжигают не менее теплый живот того, вычерчивая забавные узоры губами, опускаясь все ниже. Совсем ненавязчиво, и младший не придает этому особого значения, пока его белье не скользит вдоль стройных ног. Улыбка украшает пухлые губы, и тихий смешок вырывается из легких. Чонин настоящая шельма. Горячее дыхание обжигает уже чуть возбужденную, небольшую плоть, и Кёнсу тихо хихикает. Это такой криминал, если так подумать, ведь их уже давно просили не делать ничего «такого», но как быть, когда хочется настолько сильно. К тому же, они ведь и правда не делают ничего «такого», всего один крошечный минет на всю неделю. Ерунда ведь, вот раньше… Улыбка не покидает губ младшего, когда тепло окутывает его, уже полноценное возбуждение, влажное и до одури приятное, что первый тихий стон срывается губ. Чонин нежен и двигается слишком медленно, совершенно не спешит, поглаживая такие мягкие сейчас бедра, не сказать по-другому, как сочные и аппетитные, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не скользнуть к тугому колечку мышц. Они так увлекаются, что, кажется, не сдвинулись бы с места, даже если бы пришел Чанёль или Бэкхён. Узкую комнату коридора наполняют влажные причмокивания и тихие стоны с просьбами поторопиться, и черт бы его драл, этого Чонина, с его аккуратностью, до того хотелось, наконец, кончить. Чонин это прекрасно чувствует, и не только из-за глухих просьб наперебой со стонами. Тот уже еле стоит на ногах, все норовя соскользнуть по стеночке и распластаться на полу, но старший не дает, заглатывая все глубже и чуть быстрее. Сладковатая (ну точно все дело в зефирках) жидкость опаляет горло и немного язык, заставляя довольно облизываться, пытаясь запомнить такой непривычный вкус, а протяжный стон младшего медленно переходит в какой-то напуганный писк. Вот так уж точно быть не должно. Кёнсу медленно оседает на пол, держась за низ живота, испуганно смотря на Чонина, а тот вмиг тушуется, и даже в разы больше, смутно догадываясь, что неспроста было это: «ну ради всего святого, хоть на последнем месяце не трахайтесь». Но, кажется, всерьез рассматривать это предложение уже поздно. – Я… я, чтоб ты сдох… я рожаю? - Кёнсу скорее спрашивал, нежели утверждал, перепуганно смотря на точно такого же по кондиции Чонина. Что-то явно пошло к черту. Очередной, еще легкий, приступ боли и стон, слетевший с губ младшего, звучит как пинок под зад. И Чонин в самом деле подлетает с пола, одной рукой хватая телефон, чтобы вызвать скорую, второй уже таща из комнаты сумку, пока Кёнсу, не стесняясь в выражениях, материт его самого и его же нескончаемое либидо, и на самом деле малышу уже просто надоело быть свидетелем родительских «потрахушек», и он наконец решил вылезти. Чтобы мстить, плакать днями, ночами, и при одной только мысли «потрахаться» у родителей. Чонин невольно думает, что так оно и будет.

***

– Чего один-то, Чанёль опять на смене? - Стул рядом скрипит, и напротив опускается изящная, явно похорошевшая за последнее время тушка Лухана. Видимо, жизнь меченого омеги чем-то отличается от жизни свободного, иначе к чему такая весна на лице и извечно скромная, но счастливая улыбка? Бэкхён уже не завидует, он искренне рад за, теперь уже, друзей, те оба словно расцвели. И многие студенты за глаза делают ставки, когда же оленёнок «залетит». Оленёнок не так прост и даже не думает подпускать к себе Сэхуна, пока не выпьет пару нужных таблеточек и не подождет пару часиков. Для верности. Да и видеть изнывающую морду Сэхуна – очень весело. – Ага, - альфа почти не отрывает взгляда от телефона, только кивает в знак приветствия и шумно тянет горячий кофе. - А ты чего сам, где твой рыцарь без коня? Лухан лишь злорадно фыркает (ну кто бы подумал, что героическое лазанье того на третий этаж станет общественным достоянием), отмахиваясь фразой: «то тут, то там» и показательно машет рукой во все стороны, но скептический взгляд из-под бровей вынуждает его углубляться в истину. – Побежал в деканат, отпрашивает нас на недельку-другую, - он хитро улыбается, облокачиваясь о стол локтями и склоняясь поближе к Бэкхёну, чтобы слышал только он, хотя в таком шуме… – А разве ты не должен присутствовать, чтобы и тебя отпустили? - альфа бросает на того любопытный взгляд, тут же цепляясь за хитренькую улыбку. – Должен, - тот тянет елейно, излишне довольно. - Но меня там нет, пусть хоть из шкуры вон лезет, что я все за него делать должен? – Да нет уж, что ты, - с излишний театральностью откликается старший, даже глаза невольно закатывая, - ты сделал самое важное – трахнул беднягу в свою течку. - И уж кто бы мог подумать, что даже это станет достоянием, не всей общественности, конечно, но двое особенно наглых альф давно уже пользуются этими знаниями. Лухан невольно краснеет и благодарит, что он хотя бы не припомнил еще и его девственность, героически падшую в тот день. – Заткнись, - он тут же щетинится, выравниваясь на стуле как струна, что отзывается только тихим смешком альфы и очередным режущим звук «сербаньем», за которое хочется влепить подзатыльник, но оба знают, что Бэкхён специально. Паршивец. – Ну так, на моря мылитесь, аль потрахаться в романтической обстановке? - и все же Бэкхёна не заткнуть. То ли все дело в том, что у него появился альфа (как бы смешно это до сих пор ни звучало), то ли в длительном проживании с двумя омегами, но время от времени проглядывает в нем некая стервозность. Такая возбуждающая и заводящая, как уверяет его обычно Чанёль, а потом на тихушку тащит в их комнату или в давно облюбованную каморку, в которой, если поставить камеру, уже можно было бы снять целый сборник особенно извращенного порно. Картину дополняет фривольная поза и внезапно закинутая нога на ногу. Ехидная улыбка украшает пухлые губы с темной точкой родинки в самом уголке, и Лухан невольно думает, какая же тот порой баба. Но все же быстро сдается, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза, отвечая уже совершенно спокойно, будничным голосом. – Поедем знакомиться с папочкой, - он тяжело выдыхает, уже мысленно представляя весь масштаб трагедии. - Он давненько домой зазывал, а тут такой повод. – И Сэхун на это согласился? - Разговор внезапно становится любопытным, или Бэкхён слишком сильно, как для альфы, падок на сплетни и интересные новости. – Сэхун это предложил. - Милейшее личико Лухана кривится, стоит только вспомнить, как тот канючил последние две недели, а глаза невольно закатываются до состояния «а откуда эта пустота? здесь должен быть твой мозг, кретин». Сэхуну все не терпелось стать для омеги настоящей семьей, ведь у того уж метка, как никак, они почти супружеская пара в глазах общества. Но Лухан был неприступен, и альфа почти отчаялся, но сила выдержки омеги все же дала трещину. В конце концов, всю жизнь его прятать не будешь, когда-нибудь и ему придется вернуться домой, а тут каракуля на все плечо – такое мимо глаз не пропустишь. Да и папа его не дурак. То, что Лухан скрывает свой запах, еще не значит, что от него не разит Сэхуном, а разит от него будь здоров, по словам остальных. Оно и не мудрено, столько трахаться… «заниматься любовью в неординарных местах», как говорит Сэхун, тут кто хочешь провоняет. Когда глаза возвращаются в свое привычное положение, отдавая легкой болью, Лухан не видит ничего, кроме чертовски довольной улыбки Сэхуна, что несется со стороны входа, телипая в руке две уже измятые как из задницы бумажки. Бэкхёну же приходится обернуться, чтобы узреть это бегущее нечто, от чего взгляд Лухана стал куда более обреченным, чем раньше. – Ханни, я взял разрешение. - Бумажки с шорохом ложатся на чистый угол стола перед самим омегой, и тот тихо хнычет, видя в них свое имя и имя альфы, а так же подпись декана и печать. – Кому ты продал душу, негодяй? - Если бы стол был чище, Лу уверен, что уже приложился бы лбом об его поверхность, но он терпит, даже невзирая на сдержанные смешки со стороны некоторых короткорослых альф. – Я просто напомнил им, что мы пара, - тот гордо задирает подбородок и улыбается так, словно все побережье от цунами спас и сейчас не отказался бы от благодарного поцелуя своей принцессы, но все, что может дать ему омега сейчас – так это взгляд «как на говно с оттенком негодования». – Сказал, что у тебя вот-вот течка, а мы так хотели бы малыша, но здесь неблагоприятная обстановка, и вот, - перед носом омеги вновь мелькнули две бумажки, которыми хоть жопу подтирай, до того он не верил, что у альфы получится, но чтоб его черти драли. – Ты в конец охуел, О Сэхун? - Лухан почти визжит, выкатывая и без того немалые глазища, а Сэхун тушуется, не понимая, где напортачил, и только Бэкхён от души веселится, наблюдая за семейными разборками. - У меня теперь что, каждый препод будет интересоваться, залетел ли я? - Альфа даже ответить не успевает, лишь строит наиболее виноватую морду на которую способен, особенно когда тонкий палец Лухана тычет ему в грудь, а омега переходит чуть ли не на змеиное шипение. - Учти, О Сэхун, я не буду выгораживать тебя перед папочкой, и с этого дня ты можешь забыть, что у тебя в принципе есть член. И близко к своей заднице не подпущу! Тот бы еще сказал много пугающих слов, из которых, пожалуй, самым страшным было это «не подпущу», если учитывать, с какой жалостью в глазах Сэхун смотрел на того. Бэкхён с трудом сдерживал смех, пытаясь ничем не выдать свое присутствие, о котором все разом забыли, и как можно дольше понаблюдать за семейными препирательствами столь милой парочки, но все сделали за него. Вибрация телефона, отдаваясь диким гулом от пластиковой крышки стола, и мелькнувшее на экране «Нини», заставило того тут же подхватить аппарат, предварительно шикнув на друзей. Лухан был возмущен и хотел высказать все свое недовольство другу, но тот уже прижал динамик к уху, бросив тихое: «я слушаю». Исходя из того, что дальше видела парочка сидящая напротив, произошло что-то поистине ужасное, ведь небольшие глазки-щелочки альфы вмиг стали испуганно округлыми, а сам он тут же подорвался со стула. – Вы Чанёлю звонили? Скорую вызвали? Куда вас везут? - вопросы сыпались один за другим, и даже Лухан с Сэхуном невольно подорвались, будучи отдаленно осведомленными некоторыми подробностями жизни семейства Пак, в частности интересным положением Кёнсу. Услышав все, что мог сказать ему Чонин в столь взволнованном состоянии, Бэкхён сбросил вызов, почти на ходу пихая телефон в карман, подхватывая сумку со стула. – Бэк, может нам… - Лухан тут же принял вид адекватного понимающего друга, столь же обеспокоенно глядя на альфу, как и Сэхун рядом. Они оба были готовы сорваться следом, ведь мало ли, вдруг понадобится их помощь, все же Кёнсу только-только семнадцать. – Нет, все нормально, мы вам потом позвоним, расскажем, - тот с трудом выжимает из себя улыбку и уже несется по забитым студентами коридорам к выходу. Они неплохо сдружились, да и Сэхун с Чанёлем не первый год уже, но… сейчас не тот случай. Они могут увидеть то, что не стоит видеть, ведь не нужно быть гением, чтобы заметить, как именно Чонин относится к Кёнсу и как сильно будет переживать за… своего омегу и своего ребенка. Черт бы их побрал, этих омег. Дорога занимает не более получаса, и уже в коридоре давно знакомой больницы Бэкхён догоняет такого же ошалевшего Чанёля, который явно только прибежал и даже не успел отдышаться. Чонин сидит чуть ли не под самой дверью в родильный зал, правда, все же смог отодвинуться до противоположной стены, сидя на одной из многочисленных твердых скамей, согнувшись в три погибели. Как ни странно, из зала не раздается ни звука, ни даже мата, которого, наверняка, было много, пока Кёнсу везли сюда, но это вовсе не радует, а, скорее, наоборот, заставляет сердце в страхе сжиматься, и бледный Чонин не делает ни капли легче, а лишь наоборот. Он глядит на старших таким забитым взглядом, словно только сейчас понял, на что обрек своего мальчика, но ведь он уже успел полюбить и своего малыша, их маленького Чонсу. Чанёль отмирает первым, опускаясь на скамью по правую сторону от омеги, и закидывая длинную руку за плечи того, крепко обнимая. Бэкхён садится с другой стороны, крепко сжимая холодную руку того, разминая пальцы своими, и все пытаясь то ли отогреть, то ли успокоить. Получается плохо, но Чонин хотя бы перестает так труситься, и все трое с немым ожиданием пялятся на дверь, даже вдыхая через раз, боясь пропустить хоть малейший звук из зала. Долго ждать не пришлось, и даже менее чем через полчаса Кёнсу подал голос. Видимо, роды, наконец, начались, или что там должно начаться, чтобы омега разрывался в криках, тем более Кёнсу, их невероятно сильный, суровый мальчик, из которого не выжмешь даже слез. Видимо, это что-то на самом деле трудное, что не понять ни Чанёлю, ни Бэкхёну, но сердце Чонина разрывалось в клочья. Он тоже не понимал, но он омега, и что-то в нем отзывается совершенно по-другому, словно это близко ему, хотя так ведь и было. – Знаете… - голос Чонина такой тихий, чуть охрипший, заставил вздрогнуть обоих и перевести на того взгляд. Кёнсу в очередной раз затих, видимо, ему дали передышку, или… боже, если бы хоть кто-нибудь из них знал, как это вообще происходит. - … он все ждал, когда позвонят ваши родители, надеялся, что хотя бы папа поинтересуется, как он там, они ведь должны знать, что у Кёнсу уже вот-вот и срок… он так и не дождался, - тяжелый вздох прорезал тишину, больше похожий на всхлип, - хотел, чтобы папа был здесь, и отец. - Не было ни единой мысли, чем помочь, оттого Бэкхён лишь глупо сжимал руку омеги, не зная даже, что тут вообще сказать можно. Кёнсу наверняка там тяжело, тяжелее, чем могло бы быть. Зато Чанёль, чуть поразмыслив, тут же подрывается со скамейки, заставляя остальных вздрогнуть. Выглядит тот до отвращения решительно и даже сурово, смотря на сидящих и словно решаясь окончательно. – Пора завязывать с этим дерьмом, - все же выдыхает он, переводя взгляд с омеги на свою, все же, пару. - Бэкхён, пойдешь со мной? – Куда? - отчасти сконфужено отвечает тот, с некой опаской смотря на младшего, которому, по виду, хоть флаг Кореи в руки и карту до Марса, чтобы где нужно свернул. – Домой, - звучит многообещающе, если и вовсе не угрожающе. - Втолкуем, наконец, этим двоим, что они не просто родители, а с сегодняшнего дня дедушки, и у них есть обязанности. Чанёль настроен даже более чем решительно, пусть он сам не подумал об этом раньше, пусть он спускал с рук такое откровенное наплевательство родителей почти девять месяцев. Хватит. Он сделает все, чтобы первыми, кого увидел его любимый Кёнсу, после Чонина, разумеется, были их родители. Готовые понимать, принимать и любить Кёнсу, своего маленького внука и даже Чонина. Да что уж там, даже Бэкхён достоин их любви, ведь именно он был для Кёнсу родителем все это время, он заботился о нем и делал всё то, что должен был делать папа. Так что, либо они внезапно взрослеют, и плевать что вдвое старше и, по сути, они ведь родители, они должны быть взрослыми и ответственными, но почему-то это не так; либо Чанёль и Кёнсу вообще забывают об их существовании, как бы тяжело это ни было, так, как это делали те все это время. Бэкхён только кивает в ответ, пусть и менее решительно, но он тоже хочет все исправить, хочет, чтобы малыш Кёнсу был счастлив. Оттого, мягко похлопав омегу по плечу, он лишь шепнул тихое: «мы быстро». – Не говори Кёнсу, если мы не успеем вернуться вовремя, пусть будет сюрприз… надеюсь, приятный. И обязательно звони нам, если что-то прояснится, - тут же наставляет Чанёль, сжимая руку поднявшегося Бэкхёна в своей широкой ладони. Ему тоже немного страшно, но именно сейчас он как никогда ярко почувствовал, что именно он здесь глава семьи, и столь решительные решения на его плечах, а не плечах хрупкого Чонина или столь же нежного Бэкхёна. Тот может только кивнуть в ответ, смотря на альф с такой надеждой в глазах, что Чанёль костьми ляжет, но убедит этих двух «стариков», за шкирку припрет, ведь так не поступают со своими детьми. Они уходят быстро и столь же решительно, под тихий шепот омеги, желающий им удачи и тихо просящий поторопиться.

***

Дома мелькали один за другим, сливаясь в одно серое пятно с редкими вкраплениями светлых пятен – горящих окон в общем сумраке улиц. Такси ловко скользило между машин, подгоняемое Чанёлевским «скорее». Бэкхён крепко сжимал широкую ладонь младшего, зная, что в темноте салона и всеобщей спешке водитель вряд ли бы заметил это, да и понял бы он вообще, кто Бэкхён. Они отъехали от больницы только двадцать минут назад, и Чонин еще не звонил, значит время еще есть, совсем немного, как раз, чтобы добежать до нужного этажа, и именно это заставляет старшего волноваться... как он будет смотреть в глаза родителей своего альфы. Боже, как это ужасно звучит. Все еще. Когда машина останавливается у дома, Чанёль, казалось бы, не утратив ни грамма решимости, размашистым жестом расплачивается с водителем и выскакивает из машины, чудом не забывая Бэкхёна, и тем же чудом решая не воспользоваться лифтом, а бежать по лестнице, выплевывая легкие уже на полпути. – Может, мне лучше подождать здесь? - нерешительно тянет Бэкхён, выдыхая довольно тяжело от столь стремительной ходьбы. - Чтобы не усугублять ситуацию… – Если они не смогут нормально реагировать на нас – я не смогу привести их к Кёнсу, - тихо отвечает Чанёль, даже не глядя на старшего, но крепко сжимая тонкую ручонку, словно безмолвно прося у того помощи и поддержки. Бэкхён понимает. Глубокий вдох, словно последний, и трель звонка, бьющая по ушам, щекоча и без того оголенные миру нервы. Словно в чужой дом, к чужим людям, словно и не семья, когда в кармане все еще болтается ключ от этой самой двери – он настойчиво звонит. Открывают довольно быстро, и в дверном проеме появляется тонкая фигура с торчащими во все стороны иссиня-черными волосами. Тао выглядит слегка напугано, обескураженно, но в его взгляде читается тут же разрастающееся тепло с толикой отчаяния. Он с трепетом смотрит на своего мальчика, почти со слезами на глазах, взволнованно оглядывая с ног до головы, только тогда невольно цепляясь взглядом за сцепленные руки, и, наконец, замечая Бэкхёна. Тот вздрагивает, не имея ни малейшего предположения о том, какой реакции стоит ожидать, ведь его не то чтобы не ждали… наверняка не желали видеть больше никогда, но легкая улыбка трогает губы омеги, а взгляд кажется все таким же теплым. – Впустишь? - неуверенно хрипит Чанёль, и Тао тут же вздрагивает, отступая вглубь квартиры. Дверь тихо щелкает за спинами двух альф, и вновь комната погружается в тишину неловкую, и чуть давящую. – Тао, кто там пришёл? - словно по старой привычке звучит из кухни низкий тембр, и почти сразу в проеме появляется высокая фигура главы семьи, что тут же замирает, столь же удивлённо как и супруг ранее. Тяжелый взгляд скользит вдоль «гостей», что заставляет Бэкхёна сжиматься, словно становясь еще меньше, и пытаться выскользнуть из крепкой хватки младшего, но тот не поддается. Бэкхёну неловко, почти смертельно, и хочется выбежать отсюда к чертям, но мысли о маленьком Кёнсу заставляют стоять, почти смело, почти решительно, что больше выглядит как самопожертвование. – Что-то случилось? У тебя проблемы? - совсем тихо и неуверенно подает голос омега, в то время как Крис подходит ближе, останавливаясь за спиной супруга, столько же робко беря того за руку, что не укрывается от взгляда Бэкхёна. Это… трогательно. – Случилось, вот только у вас... - Чанёль отвечает уверенно, резко, с толикой дерзости в голосе, и Бэкхён не без удовольствия замечает волнение на лицах старших. Не забыли, не отказались, еще любят. - ...семнадцать лет назад случился сын, у которого сейчас происходит важнейшее в жизни событие, а вы не соизволили даже ни разу позвонить ему. Он впервые вот так отчитывал родителей, при этом не испытывая ни капли стеснения. Он знал, что был прав, и родители это знали, оттого стыдливо отвели взгляд, казалось бы, в стену, но на деле упершись взглядом в календарь. С каким-то внутренним ликованием Чанёль видел обведенные две недели месяца... они тоже считали, они думали о Кёнсу, значит, не все потеряно. – Нам было слишком стыдно, - тихо выдохнул Крис, вводя всех в легкое удивление, уж от него-то такого явного раскаяния не ждал никто. - Мне было слишком стыдно... я знаю, каких детей мы воспитали, я боялся позвонить и услышать, что вы не сможете меня простить, что мне нет места в вашей жизни, потому что я поступил так… как поступил, - его голос отдавал легкой хрипотцой, словно вот-вот он сорвется в слезы, тихие, молчаливые, самые болезненные. Слёзы, которых Тао уже не сдерживал, отчаянно цепляясь за руку мужа. Сердце Чанёля дрожало, и даже Бэкхён не мог смотреть спокойно, судорожно сжимая руку младшего чуть вспотевшей от волнения ладошкой. Почему-то стало совсем легко, даже Бэкхёну, которому все еще было неловко стоять здесь, перед этими людьми, слишком стыдно и неправильно, особенно чувствовать на себе теплый взгляд омеги, которого он явно не заслужил. – Сейчас Кёнсу рожает. Рожает вашего внука, и он очень хотел, чтобы самые важные для него люди были рядом... - звучало совсем мягко, всепрощающе, с любовью к тем самым «важным», которую Чанёль не мог бы долго прятать за наигранным недовольством и обидой, он ведь простил уже так давно простил, просто тоже не нашел в себе силы. – Мы можем… - Тао всхлипнул, прикусывая нижнюю губу, и с такой надеждой глядя на Чанёля, что у того ком поперек горла становился, это ведь папа, который сейчас выглядит как напортачивший одногодка. – Вы должны, - совсем тихо роняет Бэкхён, кажется, слишком ушедший в свои размышления, и даже не заметивший, как слова слетели с губ, а теперь испугано смотрящий то на омегу, то на старшего альфу. Чанёль ободряюще переплел их пальцы, слабо кивая, ведь это именно то, что должно быть сказано. Родители того успели только вдохнуть, тут же бросаясь к обуви, натягивая в безумной спешке, и хватая ключи кто от квартиры, кто от машины. Чанёль даже удивился, когда тех пришлось догонять почти бегом на пути к машине и в таком-то рваном темпе запихивать туда отчего-то растерянного Бэкхёна. Теперь все было так, как должно быть. Еще чуть-чуть, и вся семья Пак соберется вместе впервые за восемь с лишним месяцев. Чанёль сидел на заднем сидении, рядом с Бэкхёном, сжимая тонкую кисть того уже двумя руками, даже несмотря на то, что Бэкхён сопротивлялся этому. Все же ему слишком неловко, но родители либо не замечали этого, либо не хотели замечать. За тот с натяжкой час, который их не было в больнице, не поменялось ровным счетом ничего, только голос Кёнсу теперь раздавался эхом в пустом коридоре. Тот время от времени вскрикивал, а значит они как раз успели, все только началось. А Чонин был все так же бледен, если и того не обрел легкий оттенок синевы, согнувшись в три погибели на лавочке. Он отчего-то испуганно вздрогнул, когда услышал торопливые шаги по коридору, и, сказать честно, все же не знал, как определить свое состояние: то ли он рад увидеть родителей своего мальчика, то ли «глаза бы его их не видели больше». Сам он склонялся ближе ко второму, но Кёнсу ведь любит их, так что… Он не без труда подрывается со скамьи, учтиво кланяясь подбежавшим старшим во все девяносто градусов, и после смотрит на них так пронзительно, что даже Чанёлю ком поперек горла становится. – Здравствуйте, - Чонин может выдавить из себя только скупое приветствие, но не отворачиваясь от тех, и даже не думая. Он тоже ждет некоторых слов. – Здравствуй, Чонин-а, - Тао говорить отчего-то проще, в то время как его супруг больше походил на каменное изваяние. Просто Тао принял все это намного раньше, намного быстрее. Между ними повисла до безумия неловкая тишина, но никто не смел нарушать ее, словно ожидая, когда заговорит хоть кто-нибудь, когда они придут к согласию, или молчаливо примут друг друга. Но этого не происходило, и Чанёль начинал откровенно нервничать, собственно, как и Бэкхён. – Возможно, я буду не прав, - все же начал Чонин, решительно смотря на старших, которые выглядели как нерадивые первоклашки, цепляясь друг за друга и слушая внимательно юного омегу, - но я хочу, чтобы Кёнсу было хорошо, чтобы он был счастлив. Вероятно, без вас он счастлив не будет, но если вы не найдете в себе силы и принятия, чтобы любить Кёнсу, чтобы любить малыша, который вот-вот появится на свет, воспринимать меня рядом с ним как должное, а не как ошибку природы – я не смогу пустить вас к нему, потому что вы просто сделаете ему больно своими сомнениями. Такие слова из уст еще совсем молодого омеги заставляли старших в очередной раз стыдиться. Им потребовалось девять месяцев, чтобы понять эту простую истину, а этот юнец, кажется, понимал все с самого начала и пытался уберечь их мальчика от всего плохого. Тао невольно поднял взгляд на мужа, в уголках его глаз опять блестели крошечные капельки слез, но он еще держался. Тао давно все принял, не переставал любить Кёнсу и полюбил малыша, которого тот так защищал и вынашивал под своим сердцем, Тао просто знает, каково это, он знает то, чего никогда не поймет Крис – это чувство, когда от тебя зависит чья-то крошечная жизнь, и в такие моменты ты готов на все, лишь бы сохранить ее. Он согласен любить Чонина и даже Бэкхёна потому, что те заботились сразу о двух его мальчиках, ему не за что их ненавидеть, но Крис… Тому намного сложнее, для него такие отношения – нонсенс, фактически болезнь, но не тела, а ума. С того дня, девять месяцев назад, он не говорил ни слова о всей этой ситуации, не говорил что против, не говорил что не примет. Порой часами сидел в кресле и думал, пытался определить все это для себя. И теперь пришло то самое время, когда только от него зависит все дальнейшее. И Крис на самом деле сомневался. Он много думал об этом, много и часто. Прокручивал в мыслях сотни и тысячи вариантов того, как это будет проходить, что скажет своим детям в такой вот день, но не думал, что вместо них это будет решать кто-то… кто-то вроде Чонина. Но это, должно быть, правильно. Даже это он делает, чтобы защитить его сына от него самого же. Смешно. Смешно, но правильно. Слова просто не лезут, застревая где-то в глотке, и Крис протягивает тому руку. Вот так просто. Одно рукопожатие, на которое Чонина отвечает без сомнений, и всем становится чуть-чуть легче. Все налаживается.