not such as all.

Очередной тяжелый вдох. Слишком тяжелый, если так можно сказать, слишком наигранный, выражающий всё вселенское недовольство. Сэхун может только закатить глаза на это, в очередной раз проигнорировав, отвлекаясь лишь на изображение навигатора, чтобы не проехать нужный ему поворот. Сэхун настойчивый, настойчивый настолько, что «дрянь» – как выразился Лухан, когда запихивал пузатую сумку в багажник «очень ничего такой» машины – опять же по его словам. Он, Лулу, был умным мальчиком, он понимал, что это правильно, и так должно быть, в конце концов, что-то ему подсказывало, что этот надоедливый альфа, который, ко всему прочему, еще и младше его на два года, будет маячить перед глазами до конца его долбанной жизни. Довольно долго, если в конце концов он не задушит его в какой-нибудь темной подворотне после очередного «Ханни», которое, вроде, и милое, но коробило, правда, скорее из вредности. Омега был в состоянии, граничащем с волнением и безудержной паникой, словно вот-вот одно должно было перейти в другое, и он не знал, как это унять. Он не сказал папе, что приедет не один, он даже толком не сказал, что вообще приедет, до последнего надеясь отговорить Сэхуна, но тот не поддавался никаким уговорам. Даже самый отчаянный план: «Сэхуни, я так тебя хочу, давай потрахаемся хоть чуть-чуть с две недельки так» - не сработал, и альфа, лишь тихо посмеявшись, пошел собирать сумку дальше. Это вгоняло в депрессию и заставляло руки дрожать. Что скажет папа? Лухан ведь всегда был хорошим мальчиком, слушался единственного родителя и двух дедушек, хорошо учился и никогда не гулял допоздна. Где к двадцати одному году он нагулял характер стервы, он не знает, наверняка где-то там же, где нагулял и альфу, причем не абы какого, а весьма приличного долбаеба еще и истинного. Очередной вдох срывается с подкрашенных бесцветным блеском губ, но Сэхун все равно не реагирует поглощенный дорогой. Папа твердил ему с самых пеленок, что альфы это плохо. Альфы эгоисты и единоличники, они не умеют уважать и трепетно относиться к таким милым и нежным омегам как Лухан, который и впрямь рос тепличным цветком на грядке любимого папочки. Маленькая принцесса. Когда Лулу стал старше, слова родителя приобрели новые подробности о том, что альфы жестоки и не только с душой, но и с телом, способные только использовать и выбрасывать, и совсем не способные любить. И маленький Лухан верил, потому что было самое важное в его жизни доказательство – отсутствие отца. А потом первая течка и безумие на протяжении недели. Тогда доказательства папиным словам и не требовались. Стоило только вспомнить лицо учителя и одноклассников, когда Лухан понял, что именно происходит, когда запах стал таким ярким, что вскружил голову всем, в самом плохом смысле этих слов. И сейчас он сидит в машине с альфой, вполне взрослым, зрелым альфой, хоть тот и младше на два года. Альфой, которому он отдал себя. Альфой, который пометил его. Не совсем честно, даже случайно, но рано или поздно это всё равно бы случилось… верно? Ведь это его альфа, созданный специально для такого милого и нежного омеги как Лухан. Когда за окном стали мелькать знакомые с детства улочки и небольшие домики в два этажа максимум с милыми двориками, Лухан понял, что назад дороги уже не будет, пытаясь собрать все свое мужество в кулак и не ударить в грязь лицом. – Я никогда и ничего не скрывал от папы, - внезапно заговорил омега, впервые всерьез привлекая внимание Сэхуна, что тут же навострил уши. - И не буду скрывать сейчас, если он что-то спросит у тебя – отвечай как есть и не смей темнить, но… - очередной, уже такой приевшийся за последнее время вздох, - если он не будет спрашивать о том, было ли у нас что-то… не упоминай об этом, не произноси вслух, если он не захочет этого слышать. Лухан и правда не врал, и не хотел врать, просто посчитал это очень разумным – папе ведь может быть больно и обидно за своего мальчика от таких подробностей. К тому же, тот наверняка поймет все сам, когда почувствует их запах, который уже и впрямь стал общим, когда увидит метку, в конце-то концов. Просто лучше не озвучивать это. Сэхун понимал. Не сказать, чтобы его посвятили во все тонкости, или он знал, как Лухан и его папа жили все это время, но ему хватило слов о том, что в этом доме не любят альф. Не любят хотя бы потому, что самый важный альфа, который должен был быть, никогда не переступал порог этого дома. Сэхун понимающе кивнул, поворачивая на узкую улочку с такими же маленькими и аккуратными домами. Он тоже нервничал и, возможно, даже больше Лухана, потому что это именно он добровольно идет на рожон, знакомиться с «папочкой», который с вероятностью в 98% возненавидит его с первого взгляда и выставит за порог даже не пустив туда. Или когда увидит метку на плече своего сына. Или когда поймет, что те как минимум раз… Или когда принюхается и поймет, что не раз. Вариантов было просто множество, и он понимал, что здесь измором не возьмешь, это тебе не к строптивой омеге подкатить. Хотя, смотря с какой стороны, ведь судя по всему, его папа тот еще строптивец в отношении с альфами, и Сэхун обязан ему понравиться хотя бы на эти 2%. Обязан не потому, что вот так ему хочется, а потому, что это серьезно. Потому, что рано или поздно он заберет Лухана себе, не как вещь, а как человека – покорит его сердце и создаст семью вместе с ним. И он хочет всю оставшуюся жизнь видеть его сонную мордочку по утрам и слушать его вечные придирки и недовольства, которые ничуть не смущают его. Сэхун любит. – У деревянного заборчика паркуйся, приехали. - От слов омеги сердце ухает вниз, причем сразу у обоих. Вот теперь точно все. Дворик был таким же маленьким, огороженным низким забором из темного дерева, с широкими щелями, скорее даже декоративным, нежели всерьез пытающимся что-то скрыть. Узкая тропинка выложенная яркой плиткой, и дверь под дерево, словно с резным узором. Не иначе как пряничный домик, особенно беря во внимание нежно-розовые шторки, что виднеются в милых, чуть закругленных кверху окошках. Лухан выходит первым, весьма решительно надвигаясь на дверь, ведь знает, что чем дольше он тянет, тем больше нервничает. Сэхун следует его примеру, но застревает у багажника, копаясь с сумками и наивно полагая, что его подождут, но нет. Омега уже звонит в дверь, слыша до боли любимую с детства мягкую, почти ласковую трель звонка. За дверью слышится чуть шаркающая походка: папа все еще по привычке волочит тапочки чуть ли не следом, словно лень поднимать ноги, и это заставляет Лухана улыбаться, и улыбаться только шире, когда дверь открывается, и на пороге его встречает такой же невысокий, словно кукольный омега. Волосы цвета теплой карамели мило обрамляют молодое не по годам личико, чуть завиваясь на кончиках, а не иначе как фарфоровый носик вздернут вверх. Похожи до безумия, и даже не скажешь что тому наверняка уже перевалило за сорок. Старший, издав забавный, но, несомненно, радостный звук, сжал любимого сынишку в объятиях, целуя в щечку настолько звонко, что барабанные перепонки вздрагивают даже у Сэхуна, что уж говорить о самом Лулу. Но тот привык, папочка всегда был несдержан в эмоциях, но вместе с тем очень ласков. Тот что-то радостно лепетал время от времени, переходя на неразборчивый китайский, от чего Лухан тихо хихикал, сжимая папу в столь же крепких объятиях. Такое трогательное воссоединение, хотя нельзя сказать, что они не виделись давно, просто… скучали? Должно быть. Оттого Сэхуну было вдвойне неловко нарушать идиллию своим появлением, и он остался у машины с двумя небольшими сумками в ногах на чистой плитке дорожки. Он ждал. И ожидание не было напрасным, все же его заметили. Теплый взгляд таких же карамельных глаз внезапно стал серьезным, не сказать иначе как колючим, но Сэхун сам хотел этого, оттого, не выдав и толики своего волнения, лишь глубоко поклонился в знак приветствия старшего. Омега явно напрягся, выпуская из объятий сына и переводя вопросительный взгляд на того. Очередной тяжелый вздох. – Я хотел тебе сказать раньше, но… - неловко пожав плечами, Лухан и не знал, как объяснить это... это долговязое, излишне худое и взъерошенное как воробушек… «это». «Это» держалось весьма прилично, не трясясь и даже не отводя взгляд. «Это еще и мужик» – невольно подумал Лухан, но вместо слов лишь подозвал альфу ближе. - Пап, это О Сэхун, мой... вроде как, друг… - прозвучало слегка неловко и как полная чушь. По крайней мере, так показалось Сэхуну, да и не только ему, если заметить, как забавно вздрогнул кончик носа старшего, тот наверняка уже все пронюхал, в прямом смысле этого слова. – Вейшенг, - прозвучало довольно резко, но Сэхун даже не вздрогнул, держась более чем достойно. Тонкая ручонка тут же устремилась к тому, совершенно изящная, опять, точно как у Лухана, и Сэхун не имел желания отказать в рукопожатии, пытаясь быть как можно аккуратнее с чем-то столь утонченным, но сам был застигнут врасплох крепкой хваткой того, хотя сам омега еле-еле доставал ему до ключицы. Старший вновь окинул тех отчасти изучающим взглядом и лишь кивнул вглубь дома, сам скрываясь в кухне. Деваться было просто некуда. – Хуевая идея ехать сюда, - выдохнул Лухан как-то обреченно и, переступив порог, пропустил Сэхуна с сумками внутрь. Тот решил воздержаться от комментариев, вместо этого звонко ударившись о низкий дверной косяк и лишь тихо выматерившись. Дом, казалось, хранил в себе годы любви и ласки. И даже запах здесь витал особенный, уютный настолько, словно из самого детства, со страниц книги со сказками – корица и запеченные яблоки. Сэхун даже не сразу смог понять, что это вовсе не угощения, а сам омега имел такой приятный аромат. Хотя и был во всем этом пряничном домике один единственный минус. – Жилище хоббитов, - тяжело выдохнул альфа потирая ушибленный лоб. Мило, но не практично, такими темпами он рискует собрать здесь все люстры лбом. – Заткнись, - шикнул Лухан, явно не понимая всех трудностей «больших людей» и, стащив обувь, прошел на кухню, хвостиком ведя за собой и альфу, чтобы не терялся. Тот только и мог, что увлеченно разглядывать небольшую, но очень хорошо обставленную гостиную. Пряничный домик внезапно обрел атмосферу традиционного китайского домика, правда, дело было не в архитектуре, а в самой обстановке, это было так… необычно. Он даже не заметил, как они пришли в кухню, где особенно сильно пахло яблоками, и уж тут омега не был виноват. Стол украшал румяный яблочный пирог, источающий сладкий запах, а сам родитель вертелся у плиты, снимая только закипевший чайник, разливая кипяток по чашкам. – Вы родом из Китая? - первая мысль пришедшая в голову Сэхуна, стоило только сесть за стол. Он отчаянно хотел завязать с омегой хоть какой-то разговор, так как тишина уже изрядно давила на барабанные перепонки, но куда больше на нервы. – Ну надо же, - невольно фыркнул старший, и Лухан понял, что просто здесь ничего не будет, но даже не догадывался, насколько именно все будет сложно. - Ты трахаешь моего сына и даже не знаешь, что он китаец. – Папа! - тут же попытался ощетиниться Лухан, хотя куда больше залился стыдливой краской. На такое он не рассчитывал, как и на родителя, что, тут же развернувшись к ним, упрется ладонями в край стола, что выглядело весьма грозно. – Хочешь сказать, я неправ? - Вей любопытно выгибает бровь, более чем красноречиво глядя на сына, и тот не находит ответа, стыдливо отводя взгляд в сторону. - Вот то-то же, а он даже не знает, откуда ты родом. – Мне уже двадцать один! - очередная попытка постоять за себя, уже не такая уверенная, скорее, безумно отчаянная. – И что? Ты внезапно понял, что созрел вертеть задницей перед ними, - легкий кивок в сторону сидящего сбоку альфы, и последнее слово, которое вышло излишне брезгливым, но даже это не заставило Сэхуна чувствовать себя в чем-то виноватым, он ждал подобного. – А почему нет, ты ведь… - все более неуверенно мяучит младший, но не успевает даже закончить. – Я тебе с пеленок твердил никогда и ни в чем не бери пример с меня, ты видишь, как я закончил, - звучит строго, если и вовсе не угрожающе, и тонкий палец устремляется точно на Лухана, явно от избытка эмоций. - Ничего хорошего, кроме тебя, я от этого не получил. - Он на минуту замолк, бросая отчего-то удивленный взгляд на альфу и тут же возвращая его на сына. - Я надеюсь, ты притащил его сюда не ради того, чтобы сказать, что ты беременный? – Смею напомнить, что я все еще здесь, - неловко кашлянул Сэхун, понимая, что Лулу вот-вот заплачет от всех этих слов. И, хвала богам, выдержки и самоконтроля омеги хватило на то, чтобы не причислить сына к этому самому «ничего хорошего». – Что странно, - тут же рявкнул на того Вейшенг, - самое время тебе катиться из этого дома и из жизни моего мальчика, и куда подальше. Что хотел ты получил, как я могу заметить, - очередной недовольный взгляд на сына, под которым тот сжимается почти вдвое. Таким его папа еще не был. Очередной тяжелый вздох. Правда, теперь Сэхуна. – Возьму на себя смелость сказать, что никуда не собираюсь, и единственное, чем можно спасти ситуацию, так это вам свыкнуться с моим существованием. - Сэхун впервые вел себя настолько зрело, что Лухан невольно подумал, что, черт возьми, не ошибся, когда и сам смирился с существованием Сэхуна в опасной близости с собой. Но с папой все было сложнее. – Давай, расскажи мне о своей великой любви, о том, как у тебя все серьезно, как вы доучитесь, поженитесь, нарожаете детишек и до самой старости бок о бок, расскажи, - звучало довольно дерзко на повышенных тонах, отчего Лухан невольно вздрагивал, опустив голову в слишком виноватом жесте. Это Сэхуну не нравилось, и он сжимал тонкую ручонку того под столом, словно так и говоря, что это ерунда, что тот сейчас остынет, и всё будет хорошо, но что Лухану утешения, когда его папа так встревожен и разочарован им. Лухан ведь был хорошим мальчиком. - Слышал я уже эту чушь, но ты попробуй. Попробуй убеди меня, что всё дело не в его заднице. - Лёгкий необдуманный жест руки в сторону, точно в направлении младшего омеги, и первые слезы скатившиеся с бархатных щёчек. – Сейчас вы куда больше обижаете Лухана, а не меня, - невольно переведя взгляд на омегу, тот только крепче сжал дрожащие пальчики под столом. Вей, словно обронив весь свой запал, испуганно взглянул на сына. Омега сидел, склонив голову и мелко дрожа, не смея проронить ни звука, и только крошечные пятнышки, видные лишь ему и Сэхуну, расцветали на ткани джинс. – Милый… - Вей тут же обошел стол, ладонями обнимая мягкие щечки сына и поднимая личико того. - Прости, милый, - мягкие поцелуи во влажные щечки, и тихий шёпот, и снова на китайском, наверняка, чтобы альфа ничего не понял – так подумал он сам, но не имел ничего против. – Ты так сильно не доверяешь мне? - шёпотом спросил тот, крайне мило хлюпнув носиком, - неужели ты думаешь, что я так глуп, что привел бы домой первого встречного? – Конечно нет, милый, - растерянно шепчет омега, теряя остатки своей вспыльчивой злости, и с необъятной виной в глазах глядя на сына. - Но здесь нельзя быть достаточно взрослым или достаточно умным. Отношения… отношения между альфами и омегами… их нельзя просчитать, ты всегда остаешься уязвим, особенно когда открыт перед ними, и они могут ударить в самое больное место… ты же знаешь это… - шептал старший, большими пальцами стирая текущие капельки слез со щек. – Он мне помог, пап, - вытирая влажный носик рукавом кофты, Лухан, наконец, поднял взгляд, часто моргая слипшимися ресничками, - на одном из свиданий… я забыл принять таблетку… и в один момент понял, что все в парке смотрят только на меня… так, как обычно, - он тяжело выдохнул, словно вот-вот заплачет снова, и Сэхун невольно переплел пальцы их рук между собой. - Но Сэхун, он… он просто обнял меня и сказал, что я вкусно пахну, тепло и уютно. Он не пытался притрагиваться ко мне, он даже не вёл себя так, как другие, он дал мне возможность найти в сумке таблетки и выпить одну, и тут же отвел до самого общежития. Пап, он правда хороший… Вейшенг внимательно слушал тихие слова сына, невольно бросая короткие взгляды на альфу, замечая, как бережно тот перебирает тонкие пальчики старшего, и отчасти не верил. Не верил хотя бы потому, что последние пять лет их жизни были адом с периодичностью раз в месяц, и казалось, из этого нет спасения, и теперь трудно вот так просто поверить, что это самое «спасение» сидит рядом и сжимает руку его мальчика. – Я верю, маленький, - правда, слова и взгляд, устремленный на Сэхуна, противоречили друг другу. - Тебе нужно отдохнуть, как и мне, - легкий поцелуй в лоб и ласковая, правда, немного вымученная улыбка. - Утром будет лучше. Лухан только кивнул, неуклюже соскальзывая со стула, опираясь на руку альфы, который даже не думал отпускать того. Поднимаясь следом и подходя к омеге чуть ближе, он мог лишь с любопытством смотреть на такого маленького, но явно очень сильного человека. Слишком сильного. – Иди к себе, - тонкая ручка скользнула вдоль плеча Лулу, мягко огладив, и тот вновь лишь кивнул. – А ты… - очередной взгляд, правда, уже не такой озлобленный, скорее, просто бессильный, и Сэхуну впервые немного стыдно за то, что так сильно измотал старшего за такой, казалось бы, короткий разговор. - … не знаю, сами решите как. Они исчезают на лестнице второго этажа, молча идя вдоль коротенького коридорчика с растыканными то тут то там дверьми в комнаты. Лухан останавливается. Его комнатка почти в самом конце, самая уютная, как считает он сам, и он хочет позвать Сехуна к себе. Не то чтобы Лу не предупреждал, но младшего все же жалко, тот выглядит слишком разбитым, кто же знал, что его папа отреагирует именно так, но он тоже не виноват, он не со зла, просто очень боится за своего единственного сына. – Я лучше... какая комната свободна? - Лухан и рот открыть не успел, как альфа его опередил, а потом... просто не нашлось слов. Он указал на комнату напротив, лишь упомянув, что ванная одна на этаж – та дверь, что по центру, и что комната папы находится на первом, и он может не волноваться, они вряд ли случайно столкнутся здесь. Сэхун лишь кивнул, в ответ скрываясь в своей на ближайшее время комнате, и Лухан не мог не последовать его примеру. И все же всё это было чертовски неправильно. Возможно, стоило сказать папе раньше или рассказывать о происходящем по ходу дела. Как появился на горизонте забавный альфа, как он лез к нему по пожарной лестнице и как звал на свидания; как смог защитить и не обидеть, когда по-другому, казалось, невозможно. Как до последнего пытался сдержать себя, когда Лухан пришел и провоцировал его своей течкой, давая зеленый свет на все. Может быть тогда папа отнёсся бы по-другому к юному альфе или забрал омегу домой, поставив крест на его учебе. Во всяком случае уже было поздно менять что-либо, оставалось только смириться и искать выход, но Лухан не мог перестать накручивать себя мыслями из категории «а если бы». Всё отчаяннее он кутался в тёплое одеяло, смотря в стену напротив, где так причудливо плясали тени, и силуэты сухих ветвей менялись с каждым порывом ветра. Красиво, но недостаточно, чтобы отвлечь. Одна ночь в таком состоянии его просто доконает, он более чем уверен. Оттого он нехотя рушит свой мягкий кокон, чуть ёжась от прохлады, хотя только конец лета. Дверь открывается бесшумно, как и та, что напротив, но Сэхун всё равно напрягается, слыша тихий шорох чужих шагов. Он узнает мягкую поступь Лухана, хоть в его голове и промелькнула мысль, что сейчас его просто задушат, выбросят в речку за соседней улицей, а наутро Вей сделает вид, что и не он это, а альфа просто смотался, когда понял, что дело дрянь. Но когда тонкое тело садится на край его кровати, глупые мысли растворяются в тихом дыхании. – Ты спишь? - голос омеги тает в тишине и приятно ложится на слух младшего. Тот лишь мычит отрицательно, а дальше комнату наполнят шорох ткани, когда Лухан забирается под одеяло и так неловко жмётся к младшему, словно сейчас он обнимет, и всё станет хорошо. Сэхун на самом деле обнимает, и впрямь становится лучше, ненамного, но всё же. По крайней мере, сильные руки согревают лучше любого одеяла, и Лухан выдыхает с облегчением, наконец успокаиваясь и закрывая глаза. Сон тут же застилает его мысли своей пеленой, захватывает сознание, и на душе становится спокойно. Наконец. – Все будет хорошо, папа успокоится, - на грани со сном тихо шепчет омега, лениво шевеля губами, мило причмокнув в конце, что вызывает просто небывалый прилив нежности у Сэхуна, у которого всё сознание ведет, когда омега оставляет за спиной свою стервозность и становится столь милым. – Даже если нет, я не позволю забрать тебя, - он не уверен, что Лухан все еще слышит его, но это неважно, он просто знает это, он уверен. Легкий поцелуй касается макушки, и альфа прикрывает глаза. Ему понадобится много сил, даже больше, чем обычно, чтобы отстоять своё право любить этого маленького и очень вредного омегу.

***

Лухан все не хотел просыпаться, видимо, дурные мысли мучили маленького омегу еще долгое время и не давали покоя даже во сне. А у Сэхуна была пустыня. В мыслях, на душе, да даже во рту, словно вчера было не знакомство с потенциальным тестем, а очередная попойка с Чанёлем. Даже черепушка расходилась по швам, словно от похмелья. Мистика, не иначе. Ко всему прочему, вставать откровенно не хотелось по большей части от того, что там, внизу, наверняка уже давно бодрствует Вейшенг. Это не сказать чтобы сильно смущало, но по большей части просто пугало. Кто знает, что взбредёт этому омеге, пока Лухан спит мертвецким сном наверху, а в гостиной так маняще блестит парочка тонких мечей. Он готов поспорить, что первым, что ему отрежут, будет точно не мизинец левой руки. – Ханни… - тихий шепот на самое ушко омеги, но тот только недовольно хмурится, словно еще хоть один звук, и ей богу вмажет по яйцам с пятки. - Ханни… – Съебись в туман, - недовольно бурчит тот в подушку и предусмотрительно отползает к стене, подальше от надоедливого альфы. Лухан не со зла, просто спросонья, но ведь кто же знал, что Сэхун в самом деле «съебет». Правда, не в туман, для начала на кухню, уж там, он не сомневается, ему тут же объяснят в какую сторону туман, и как быстро нужно идти, чтобы в него попасть. Но его сушит просто смертельно, и не иначе как именно от этого болит голова. Он не ошибался ни разу – на кухне уже давно кипела жизнь, ведь сейчас в доме омега не один, а над душой еще как минимум два ребенка, одного из которых точно нужно накормить. При хорошем расположении духа и второго, глаза бы его, демона, не видели. Но ведь не зря же Лухан, его маленький умный мальчик, припер домой именно «это», худосочное, долговязое, взлохмаченное… какого-то черта стоящее в дверях и откровенно пугающее до усрачки. – Мать твою, - сдавленно шипит омега и неловко подпрыгивает на месте, окидывая только проснувшегося альфу озлобленным взглядом. Сейчас, смотря на юного альфу, он понимает, что ночь, проведенная в раздумьях, была ровным счетом бесполезна. Вся его решимость «понять и принять» тлеет на глазах, стоит только альфе появиться в поле зрения. Вей понимает, что совершает ошибку, что поступает из ряда вон отвратительно хотя бы потому, что он не желает своему сыну такой же жизни. Одинокой. Но доверить своего ребенка первому встречному он просто не может. Он не переживет, если его сына обидят так же, как и его когда-то, если Лухан останется один, с ребенком на руках, и полностью разбитым сердцем и душой. Но как поступить правильно он просто не знает. Оттого ему еще страшнее, и высокий, слишком мягкий на вид альфа не вызывает в нем ни капли доверия. Сэхун не знаток тонких человеческих чувств, особенно когда дело касается омег. Те умудряются чувствовать слишком много всего, в одну секунду вмешать такой спектр, что даже не вычленить все чувства по отдельности, чтобы разобрать. Но беспокойство за сына он видит прекрасно, словно весь омега соткан только из него. – Я могу вам помочь? - его голос все еще чуть хриплый ото сна, да и сам, откровенно говоря, выглядит помятым, и даже не удивляется, когда тот вздрагивает, вновь поднимая на альфу взгляд. Кухня захламлена от и до, словно здесь прошел маленький китайский тайфун, что недалеко от правды. Лухан готовит точно так же: пачкает всё что возможно и разбрасывает посуду и ингредиенты по всем столам, и хорошо если только в кухне, а не по всему дому. Это заставляет его губы дрогнуть в легкой улыбке и уставиться на старшего омегу в ожидании «вердикта». Тот уже почти закончил с завтраком, да и теста для блинов осталось меньше половины. Взгляд скользит вдоль уже привычного бардака и вновь возвращается к альфе. Вейшенгу он все еще не нравится. – Можешь вымыть посуду, - он отвечает отчего-то тихо, словно внезапно стало неловко, и это он в гостях, а не этот бессовестный, совершенно бесстыжий… «Слендер» – отчего-то всплывает в мыслях, и омега недовольно фырчит сам себе, то ли сдерживая смешок, то ли возмущенно. Он очень милый – к такому выводу приходит Сэхун и принимается стаскивать к раковине посуду, уже давно натасканный этим делом, ведь если Лухан готовить и любит, то убирать за собой – увольте, да и зачем, если всегда можно: «Сэхунни». В таком темпе проходит почти полчаса. Кухня, наконец, становится похожей на кухню, и последний блин ложится на тарелку, вот только слово ни одно так и не прозвучало. Вейшенг более чем достойно держал маску равнодушия, лишь изредка поглядывая на альфу, который внезапно показался очень хозяйственным, старательно вымывая посуду и расталкивая её по шкафчикам, даже не спрашивая, где и что лежит, словно и так уже всё знает. А Сэхун и правда знает после маленькой революции на его собственной кухне, когда Лухан заявил, что «не так». Вот не так, и всё тут, и пришлось перекладывать всё, что только можно было переложить, чтобы было «правильно». «Правильно», как оказалось теперь, это «как дома», но Лухан тогда не признался, а Сэхун сейчас понял всё сам. Так ослабла неловкость, и даже пустыня в мыслях, как и головная боль, и, если честно, хочется верить, что дело вовсе не в стакане воды, а хотя бы в кружке чая и тарелке с парой румяных блинчиков, которую очень скромно поставил у края стола омега. Он не говорил никаких лишних слов, просто дождался, пока альфа совсем неловко сядет за стол, и опустился напротив. – Ешь давай, заслужил, - он всё пытался придать своему голосу как можно больше недовольства, пытаясь смотреть куда-то в сторону, безучастно сжимая пальцами кружку с кофе, да что-то не шло. Сэхун и правда заслужил. – Спасибо, - совсем легкая улыбка, почти неощутимая, и альфа с аппетитом принимается за блины, которые совсем не как лухановские, оттого даже интересно. – И как давно вы вместе? - звучит словно между делом, и тому ни капли не интересно, но пытливый взгляд, вперившийся в жующего юношу, выдает с потрохами. Сэхун понимал, что рано или поздно, но разговаривать придется, и скорее всего рано, но что это придется делать с глазу на глаз – не думал. – В ноябре год будет, - даже не задумываясь. И нет, он вовсе не готовился к таким вопросам, просто знает… даже ждет, ведь уже вот-вот будет целый год с того дня, когда Лухан, наконец, перестал от него бежать. – Год… - словно смакуя на кончике языка протянул омега, задумчиво уставившись в черный омут своей чашки. Год. Целый год его мальчик скрывал такое. И даже словом не обмолвился. Не доверял? Скорее, знал, что будет именно так как есть, что он сойдет с ума от беспокойства за своего малыша, и хорошо, если не заставит того забрать документы из университета. Но тем не менее... год. Год это много. Настолько много, что всерьёз? И вновь этот пытливый взгляд, который заставляет Сэхуна ежиться, но он отчаянно терпит и даже пытается не сжиматься от волнения. Он все понимает. – Он боялся, что вы будете переживать слишком сильно. Не хотел волновать вас понапрасну, если ничего не сложится… у нас с ним ничего не сложится, - словно читая чужие мысли в широко открытых глазах, Сэхун невольно начал говорить, даже не думая над смыслом слов, не иначе как чужой взгляд выдирал слоги из его глотки силком. - Оттого он ждал целый год, словно испытательный срок для нас с ним… - Это невольно заставляет его отводить взгляд. Такие откровения, под столь пристальным вниманием старшего. На самом деле Лухан никогда не объяснял это именно так. Он просто ждал. Ждал, что Сэхун окажется не тем, не таким, но Сэхун его истинный. Он все знал, знал причины такого его поступка и тоже ждал, но дальше ждать уже нельзя. Куда дальше? – И что заставило его сделать это сейчас? - вопрос, возникший совершенно неожиданно, и оказавшийся таким… важным. Зная Лухана, тот с таким же темпом мог ждать и ещё год, чтобы уж точно, чтобы окончательно и бесповоротно. Наверняка. Вейшенг знает своего сына, так почему именно сейчас? Стоило бы прикусить себе язык раньше, но Сэхун додумался только сейчас. И что он должен на это сказать? Что всему причиной внезапно расцветшая на его шее метка? Или то, что это всё можно приравнивать к браку? Или что Сэхун вот-вот да сделает ему это чёртово предложение, потому что со столь вспыльчивой натурой омеги метка – далеко не гарантия, что тот не сбежит. Всё это внезапно стало похоже на прохождение минного поля. Что сказать, чтобы и Вейшенга не добить, и Лухана не подставить, и их между собой не рассорить? – Мы истинные… - прозвучавшее неуверенно со стороны двери, и показавшееся Сэхуну спасением от всех зол, пока он не вник в суть фразы. Лухан только и успел, что проснуться, когда понял, что Сэхуна в комнате нет, и когда вспомнил, что сам и послал того, в туман, правда, а не на кухню к папеньке. Но глядя на то, что это было почти сравнимо с обычным завтраком – еще можно было надеяться, что не всё так плачевно, как будет. Как будет вот сейчас, вот еще чуть-чуть, пока папа тоже всё осознает, и уж тогда начнется. Лухан почему-то даже не сомневается в этом. Он садится рядом с Сэхуном, передвигая стул как можно ближе к тому, и тот не без удовольствия ловит кончиком носа сладкий запах омеги, за которым откровенно скучает от месяца к месяцу, пока течка не даст тому право не пить таблетки и не выходить из квартиры альфы. Для него уже стало привычным чувствовать, как тесно сплелись их запахи, особенно в свете последних событий. Сэхун пахнет совсем не так, на нем это еле слышно, учитывая, что омега почти всегда скрывает свой запах, но вот сам он... Лухан уже давно впитал в себя тонкий аромат еловых веточек, что настолько плотно окутал его. Для Вея это кажется новым, возможно даже чуть-чуть неприличным. Его маленький мальчик… сейчас он пахнет как зрелый омега, он пахнет альфой. Своим альфой. И от этого ему становится совсем не по себе. – Истинные? - и даже это звучит как-то диковинно. В наше время… нет, это не сошло до уровня сказок и преданий, то тут, то там истинные находят друг друга, но до чего же это всё редко, словно и не взаправду. А его мальчик нашел... – Да… - Лухан отвечает словно нехотя, да и смущен он не меньше, понимая, что его слова, и то, что он не принимал таблетки – это тяжело для его папы, но, чёрт возьми, ему двадцать один, папа в этом возрасте уже имел четырехлетнего ребенка на руках. Повисает неловкое молчание, и все невольно уходят в собственные размышления, хотя на деле просто дают возможность сделать это старшему. Он понимал, что рано или поздно, но всё это случилось бы. Не думал, правда, что всё случится именно так, но Лухан встретил своего истинного, своего альфу, и вот… они вместе почти год и, казалось бы, счастливы до чертиков, по крайней мере сам юный омега вовсе не выглядит обделённым или запуганным, и его запах, так просто, без капли искренних чувств, такого не добиться, чтобы твой омега до такой степени пропах тобой. Это совсем не то что вчера, когда они только приехали, но ведь тогда Лухан всё еще пил блокаторы, а запах всё равно просачивался, правда только запах альфы. И это всё так… страшно. Вейшенг не знает, что нужно говорить, хотя, пожалуй, стоило бы извиниться за свое поведение. Но всё это так неловко, и он не находит ничего лучше, чем вскочить со стола, принимаясь накладывать на тарелку блины, наливать в чашку кофе для сына. И, казалось бы, все хорошо, он ошибся, и это замечательно, его мальчик выбрал достойную пару, свою пару, но от этого стало ещё более неловко. – И… у вас всё так серьезно, да? - глупый по своей сути вопрос, дрожащим от переживаний голосом. Вей вовсе не виноват, просто уже не знает, куда деть всю эту неловкость, что разом в нем скопилась. Лухан невольно поджимает губы, а ладонь тянется к шее, накрывая теплящуюся под воротом кофты метку. В этом нет ничего криминального, просто… папе ведь и так тяжело в один день узнать что его мальчик уже вырос. Сэхун в не меньшем смятении, переводя на Лухана взгляд и невольно цепляясь за ладошку, накрывшую шейку. В этом нет ничего плохого, они ведь знают, что всё равно будут вместе, даже если Лухан всё ещё время от времени кричит это сварливое: «вот уйду от тебя», но совершенно несерьёзное. Сейчас, конечно, уже всё далеко не так, но ведь раньше, меченый омега – омега замужний, только это не штамп в паспорте, здесь всё серьёзнее. – Что не так? - видя напряжение детей, Вей не может не напрячься сам, где-то в глубине души моля, чтобы его всё же не обрадовали появлением в ближайшем времени внуков. Нет, он уже и не совсем, чтобы против, но эта тонкая грань доверия только возникшая к юному альфе рухнет к чертям, и он не ручается за себя от слова совсем. Лухан не уверен в своих действиях ни на грамм, и даже боится смотреть на папу, опуская взгляд в стол и медленно отдёргивая ворот кофты, являя взору старшего всё то же, как выразился Бэкхён, «красивое» плетение. Он боится, что папе сейчас станет плохо, но тот держится очень даже стойко, учитывая сколько всего на него свалилось за эти сутки. Тарелка с блинами гулко становится на стол, на пару с чашкой, из которой лишь пара капель падает мимо. Вей не знает, что нужно говорить, да и что вообще делать. Он ничего не знает, как правильно поступать, потому что у него такого не было никогда. У него никогда не было такой любви, чтобы ответная, и он никогда не стоял перед своим папой, пытаясь объяснить, что он почти выходит замуж, если и вовсе не выходит. Его шея белоснежно чиста, хотя самому вот-вот да тридцать девять будет, а его запах никогда не хранил в себе ни капли чужого, кроме запаха маленького Лухана во время беременности. Он просто не понимает как это, и как он должен сейчас реагировать. – Дайте нам свое благословение, - звучит слишком громко, слишком уверенно для столь растерянного состояния Сэхуна, но он отчего-то уверен, что делает всё правильно. Вейшенг теряется ещё больше и, кажется, вот-вот готов заплакать, потому что это всё слишком странно, но, чёрт его дери, так правильно. И внезапно долговязый, худосочный, всё ещё взъерошенный альфа кажется не таким уж и плохим, хоть и Слендером. Сэхун поднимается со стула и даже слегка удивляется, когда омега подрывается следом за ним, немного дёргано, растеряно, путаясь в ослабевших ногах, но, кажется, с полным осознанием того, что собирается делать альфа, а ведь он, сам омега, тоже должен быть рядом в этот момент. Оттого задница уже не может усидеть на стуле, и они подходят к такому же испуганному и растерянному старшему. Становится просто до дикого неловко, когда те опускаются в глубоком поклоне, почти в самый пол, и вновь просят. Вейшенг смотрит на них, и всё ещё не может понять, не снится ли ему это, но нет, таких кошмаров ему пока не снилось. Он несдержанно, хоть и очень тихо плачет, мычит что-то неразборчивое, Сэхун готов поспорить, что на китайском, и они поднимаются, смотря на старшего с такой просьбой во взгляде, что тому и вовсе ком поперек горла. Как же он так мог со своим ребенком… Омеги опять обнимаются, хоть в этот раз и не так долго, очень похоже хлюпая носами и тихо завывая друг другу в плечо, а Сэхуну просто камень с плеч. Все счастливы, всем хорошо, и даже такие неопределенные слёзы его не смущают. Это пройдет, они выплачутся, ещё наверняка не раз поболтают по душам, и всё уляжется, и всё будет хорошо, и они оба будут вспоминать всё это с улыбками. Сэхун уверен. Правда, теряется так же сильно, когда Вей тянет его на себя за плечи, заставляя сложиться чуть ли не пополам, потому что он еле дышит тому в ключицу и оказывается в самом деле слишком маленьким, чтобы вот так легко заключить альфу в крепкие объятия. Тот может только обнять в ответ удивительно хрупкого омегу, что теперь так же мило сопит ему в плечо и совсем тихо бубнит наставления о том, чтобы заботился и ни в коем случае не обижал, и что Лухан очень ранимый и хрупкий, словно тепличный цветочек, и альфа может только согласно кивать, ведь знает, что тот говорит правду. Но он любит Лухана, любит так сильно, что согласен абсолютно на все.