not such as all.

– Мне кажется, между ними что-то происходит, - тихо шепчет Сэхун на ухо омеги, провожая взглядом Вейшенга, следом за которым, словно совершенно мимо проходя, вьется мистер О. Почему-то Сэхуна это забавляет. Родители слишком похожи на своих детей, хотя, вероятнее, дети на родителей. С самого утра они находятся в доме старшего омеги, собранные здесь по весьма важному поводу – свадьбе. Мало кто думал, что все завертится так быстро, но вот они – сидят на мягком диване, выбирая цвет салфеток и скатертей в банкетном зале, пока родители прикидывают, в какую копеечку им влетит этот «знаменательный день». За эту суматоху стоит сказать спасибо Лухану, который скромно упомянул, что хотел бы настоящий прием по случаю свадьбы, пышный, роскошный, считай бал; и Джинхо, за то что поддержал, даже несмотря на едкое: «значит сам и оплатишь», брошенное Вейшенгом. Альфа даже не отнекивался, внимательно выслушивая все пожелания юного жениха, потакая каждому капризу, словно это он его сын, а не Сэхун. Вейшенг почти не ревновал. Нет. Лишь бросал злобные взгляды на альфу, а в итоге и ядовитое: «оторви свою задницу от дивана и помоги принести чай», чему тот охотно подчинился, скрываясь следом за омегой на кухне. – Единственное, что между ними должно происходить – это ты, я и наша свадьба. - Лухан недовольно щурится, отрываясь от очередного каталога и смотрит вслед их родителям. Он не дурак и сам видит, что между теми что-то есть, вот только что… Поход в ресторан, оказавшийся провальным, точно не закончился постелью – мистер О вернулся домой довольно быстро, чуть взвинченный и раздраженный, что совсем не странно, все же сорок минут в закрытом автомобиле с течной омегой, да ему памятник при жизни ставить нужно за выдержку. А больше они и не встречались вплоть до этого момента, когда Сэхун созрел, хотя, вернее будет сказать, «закончил». Причем до того бурно и ярко, что в порыве страсти промямлил неразборчивое: «выходи за меня», и вот… Немного не так, как он планировал, но тоже получилось неплохо, учитывая, что Лухан все равно ответил протяжным «Да-а-а», которое к делу, скорее всего, отношения не имело вообще, но отвязаться от альфы не получилось. Тот был так рад, что Лу решил даже не уточнять, что и вопроса толком не слышал, да и стонал он вообще от оргазма, все равно ведь рано или поздно женятся, какой черт разница. – Зря ты так, мне кажется твой папа очень даже нравится моему отцу, - Сэхун чуть улыбнулся, слыша приглушенные вопли из кухни и тихий грохот – не иначе как омега в очередной раз попытался пришибить чем-то альфу, но тот, кажется, слишком живуч. Все же в кого-то ведь Сэхун такой удался. – Слушай, я не собираюсь трахаться со своим, пусть и сводным, но братом, так что если твой отец будет настаивать слишком сильно – я подарю папе дробовик. - Лухан весьма красноречиво выгибает бровь и выглядит так, словно ни капельки не шутит. Сэхун лишь вздыхает, все же… это ведь не им решать. Это личная жизнь их родителей, и они вполне могут ее себе позволить, учитывая, что дети уже сами вьют свое гнездышко, и связывать по рукам и ногам не станут. По крайней мере, сам альфа. Его почему-то очень радует такое заинтересованное настроение отца, и даже не страшит, что породниться с пугающим его омегой он может даже сильнее, чем «зять-тесть». Но поток мыслей отходит на второй план, когда Вейшенг возвращается в комнату с черничным пирогом, а следом идет отец с маленькими чашечками на подносе. Это кажется очень милым – видеть сурового ген.директора фармацевтической компании на побегушках у очень маленького, но «пиздец какого грозного» омеги. – Какие цветы расставим на столах? - интересуется Джинхо, опускаясь на диван по другую сторону от Лухана, опуская взгляд в каталог, и комната вновь заполняется воодушевленным лепетом младшего омеги, от которого, если честно, гудит голова, но Сэхун тоже хочет, чтобы все было идеально.

***

– Правда, они красивые?.. - бархатный шепот на ушко из-за спины заставляет омегу вздрогнуть, ощутить щекочущие мурашки вдоль позвоночника и внезапно влажные ладони. «От злости» – думает он. «Так мило смущается» – более чем уверен Джинхо. Они стоят у самого края большого зала, почти необъятного, словно находятся в одном из тех дворцов, что часто можно увидеть по телеку. Семья О не поскупилась на торжество, воплощая все до единого желания юного омеги. Лухану невольно стало стыдно, когда он впервые увидел место, в котором пройдет празднование, и номер отеля, который специально для них снял Джинхо, чтобы первая брачная ночь была поистине особенной. Дорогие украшения, особенные цветы, лучшие блюда, цену которым Вей боится даже представлять. Здесь идеально все, вплоть до маленьких салфеточек на столах. Но даже это почему-то не заставляет его относиться хоть чуточку терпимее к альфе. – Два шага назад, - зло шипит Вей, вместе с тем пытаясь улыбаться далеким родственникам, в большинстве случаев даже не его, просто потому, что он вежливый, а главное, счастливый родитель молодого жениха. – Прекрати, Вейшенг, мы уже не подростки, чтобы бегать друг от друга, почему ты просто не можешь принять мои ухаживания? - О даже не думает отступать ни на шаг, наоборот подходя еще чуть ближе, почти касаясь кончиком носа медовой копны волос, что явно раздражает омегу только больше. Широкая ладонь уверенно ложится на талию того, совсем легко, без капли давления, понимая, как это может напугать и без того слишком взвинченного омегу. Тот все такой же неприступный, строптивый. Вечно брыкается и не стесняется посылать в самые далекие дали, о которых только знает, но даже это почему-то слишком сильно нравится Джинхо. Он без сомнения очарован и более чем уверен, что это взаимно, вот только… чаша терпения внутри омеги проливается. Он слишком долго терпел все эти «подкаты», которые стали ему поперек горла. Наверняка ведь дети не сильно расстроятся, если традиционную свадебную драку начнут их же родители. – Слушай сюда, самовлюбленный кусок альфы… - омега резко оборачивается, скидывая со своей талии чужую руку и с неприкрытой яростью смотря в глаза мужчине. Тот, скорее, заинтересован, нежели напуган, даже когда тонкие ручонки крепко хватают его за лацканы пиджака, заставляя согнуться в три погибели, почти носом к маленькому вздернутому носику того. – … я ненавижу таких как ты, которые мнят себя центром вселенной, которым не знакомо слово «нет», а самомнение обратно пропорционально длине члена. Ты думаешь, все можно купить деньгами? - Вей не сдерживает себя, зло шипя тому в лицо совершенно все, что думал когда-либо о нем и тех, кто так на него похож. Тех, кто так похож на «того мужчину». - Я ненавижу вас… тех, кто никогда не считается с чужим мнением и для кого ответственность – пустой звук. Вы омерзительны, и даже если ты купил доверие Лухана этой шикарной свадьбой, меня ты не купишь. Просто перестань меня донимать. - Его голос невольно затихает под конец, как и тухнет весь запал злости. Уже просто не осталось сил противиться. Его маленькую дамбу под названием «обида» невольно прорвало. Слова, адресатом которых был вовсе не Джинхо, вырвались наружу, пропитанные старой болью и отчаянием. Еще не зажившая рана, рана, которая, возможно, не затянется никогда. Именно она просто не позволит относиться как-то иначе. Она не дает ему дышать уже двадцать один год, а теперь, когда рядом появился этот настойчивый, упрямый мужчина, он, кажется, начал задыхаться. – Оставь меня в покое, мне не нужен ни ты, ни твои ухаживания, ни отношения. - Омега опускает голову, впериваясь взглядом в собственные ботинки и тяжело дыша, не иначе как после очень изнуряющего марафона, что недалеко от истины. Такой себе короткий забег в далекое прошлое, в его первую влюбленность, которая совершенно внезапно стала последней, и возвращение к тошнотворному настоящему. Руки невольно ослабли, и он выпустил пиджак старшего из захвата, отшатываясь на полшага назад. Он не хотел говорить всего этого, не хотел выливать свою обиду на непричастного просто потому, что... потому... Потому, что он, Вей, ему приглянулся? Понравился, и, как и любой уверенный в себе альфа, он попытался его добиться, ухаживал, и совершенно случайно оказался так похож на «него». – Хватит биться о стену, оставь меня в покое, - севшим голосом шепчет омега, не решаясь даже поднять взгляд на того, чувствуя слабую вину за своё вспыльчивое поведение. Джинхо лишь напряженно выдыхает, поджимая губы. Слова его не задели, вовсе нет, просто... Он ведь совсем не такой, не такой как те, кого омега так яростно ненавидит. Вей судит, не видя ничего дальше своего носа и даже не желая смотреть, обращая внимание лишь на отпечатанный в памяти образ другого, причинившего ему боль. Здесь ведь и к бабке не ходи: одинокий омега, что на дух не переносит альф, но при этом имеет сына, которого родил не иначе как в семнадцать, забеременев, видимо, и того раньше, и Джинхо не удивится, если еще и против своей воли. Он понимает всё: и такую реакцию на себя, и отрицание, попытки оттолкнуть, правда, понимает. Но не собирается вот так просто сдаваться, нужно лишь доказать омеге, что его намерения серьезнее, нежели «потрахаться на посошок, пока полтинник не стукнул». – Идем. - Он дерзко берет омегу за руку, даже не смотря на дрожь и сопливые попытки вырвать руку из крепкой хватки. Вейшенг словно выдохся, стоило только высказаться впервые за долгие двадцать два года, как стержень внутри него осыпался. Его тянут прочь из зала к широкой лестнице, за которой прячется лифт на верхние этажи, число которых заходит за пятьдесят, нагло впихивая в кабину и нажимая номер предпоследнего. Вейшенг не знает, что там, но помнит, что на последнем – номер для молодоженов, в котором постель размером со всю спальню Лухана в их доме, а вид из окна сбивает с ног, словно ты летишь. – Куда ты меня ведешь? - он решается подать голос лишь когда металлические дверцы смыкаются, а цифры над ними подсвечиваются по возрастанию. Ему слегка некомфортно находиться в таком маленьком пространстве наедине с альфой. Особенно этим альфой. Джинхо источает силу и власть одним своим видом, и это не нравится омеге, не нравится до скрежета зубов, но выходов из кабины немного. – Кое-что объяснить, то, что ты отказываешься видеть и не хочешь слышать. Если не получится и это... - альфа замолкает, задумчиво смотря в одну точку, выглядя отстраненным, и в груди омеги начинает теплиться надежда, что скоро это все прекратится. – ... ты оставишь меня в покое? - Вей продолжает слова того совсем тихо, с ощутимой надеждой в голосе, стоя чуть позади альфы, чтобы видеть каждое его движение. – Я начну сначала, пока ты не поймёшь, - звучит как приговор, и уверенный взгляд старшего добивает окончательно, заставляя сжиматься, спиной прислоняясь к холодной стене. Но времени на успокоение бешено бьющегося сердца больше нет. Двери с тихим шелестом открываются, а широкая ладонь вновь сжимает его руку в своей, заставляя покинуть тесное пространство и двинуться по широкому коридору к одной двери. Двери, ведущей в очень похожий номер на тот, что наверху, предназначенный для детей, но чуть-чуть скромнее, проще. Здесь уютнее, как кажется Вею, пока за спиной не слышится щелчок замка, а сам омега резко не ощущает рельеф резной двери своими лопатками. В миг все словно переворачивается с ног на голову, заставляет паниковать и упираться все еще слабыми руками в широкую грудь мужчины. Слишком крепкую на ощупь, даже невзирая на возраст, что уже пересек черту сорока. Ему страшно, вот так откровенно и по-детски, оттого руки дрожат, а легкие покидает тихий всхлип, когда теплые, сухие губы касаются его собственных. Двадцать два года. Его никто не целовал чертовых двадцать два года. Оттого сейчас губы в страхе сжимаются тонкой полосой, слишком напряженной, а вздох застревает в глотке, не давая дышать. Он уже и забыл, каково это – чувствовать тепло чужого тела, легкие поцелуи, что раз за разом накрывают его губы, словно пытаясь побороть упорство, растопить лед, ставший за столько лет прочной броней. Поцелуи отдают теплом, что настойчиво пробирается внутрь, пытается добраться до оледеневшего нутра, но омега противится, отказывается поддаваться чужому напору, лишь сильнее жмуря глаза и упираясь в крепкую грудь. Судорожный выдох, наконец, покидает легкие, когда теплые губы исчезают, чтобы в следующую секунду обжечь теплом мягкую щечку, скулу, очерчивая острую линию челюсти и задерживаясь под чувствительным ушком. – Перестань... прекрати. - Голос Вея слишком тихий, дрожащий. Он даже не пытается скрыть свой страх, что просочился в его запах, придавая неприятную горчинку пряным яблокам. – Нет, пока ты не поймёшь... - хлестко отвечает Джинхо, совсем легко прикусывая нежную кожу под ушком, словно этим пытаясь передать все свое раздражение, но слышит в ответ только жалобный всхлип. – Что я должен по... - Вей теряет контроль над ситуацией (на деле же его мнимое подобие), когда его перебивают, затыкая поцелуем. Почти полноценным, чуть влажным, от которого пробегают мурашки по всему телу, а внизу живота скручивает тугой узел. Не возбуждения, нет. Страха. Он протестующие мычит, стучит кулаками в грудь и плечи мужчины, но тот даже не реагирует, сминая мягкие губы с таким наслаждением, что собственное тело отзывается острым возбуждением. Омега чувствует это, чувствует, как запах того стал ярче, еще более пьянящим, словно алкоголь, которым тот пахнет, набрал с десяток лишних градусов. И это вселяет настоящий ужас, настолько сильный, что от гордости не остается ни следа. – Прошу тебя... - скулит Вей, стоит только тому оторваться от той пародии на поцелуй, касаясь тонкой шеи. - Не делай этого, пожалуйста, не поступай так со мной... Он умоляет альфу впервые за столько лет отношения к ним как к грязи, животным и безмозглым кобелям. Сейчас он умоляет, даже не чувствуя, как жалобно сипит его голос, а первые капли слез полосят щеки влажным дорожками. Но тот словно не слышит. Ткань пиджака шелестит, соскальзывая с узких плеч, но тонкие пальчики отчаянно цепляются за него, пытаясь оставить на месте, вот только... бесполезно. – Нет, - он всхлипывает, когда альфа тянет его вниз куда настойчивее, заставляя упасть в ноги. – Перестань плакать, Вей, прекрати, я ведь не сделаю тебе больно... - мягкий шепот ласкает хрящик ушка, как и влажные от поцелуев губы, но омега лишь самозабвенно качает головой, пытаясь обнять себя за плечи дрожащими руками. - Я влюблен в такого глупого тебя, а ты, словно пятиклашка, пытаешься отбиться от меня «портфелем». Мы ведь взрослые, Вей, давно взрослые... - голос того мягким переливом ложится на слух, а теплая ладонь нежно вытирает влажную от слез щечку. - ... доверься мне, ты ведь чувствуешь, что я не причиню тебе боли. Но слёзы не прекращают срываться с мокрых ресничек, и омега лишь отрицательно качает головой. Он не чувствует, так давно утратив эту способность, один раз поверив тому, кто уничтожил все в нем, второй раз он просто не сможет собрать себя воедино, если его вновь используют и выбросят как сломанную игрушку. – Не делай этого... - звучит надрывно, словно вот-вот тихий плач перерастет в истерику. – Ты все еще не хочешь услышать меня... - с неким сожалением выдыхает альфа, но назад дороги нет: если он отпустит омегу, тот наверняка сделает все, чтобы они больше никогда не встретились, даже несмотря на, по сути-то, общих детей. Он должен ему показать, если потребуется вбить в голову и заставить смотреть, заставить видеть то, что он так давно пытается показать. Сильные руки легко подхватывают омегу. Слишком маленького, слишком хрупкого омегу. Держа над полом всего одной, вторую кладя на дрожащую от слез спину. Вей не хочет обнимать мужчину даже под страхом упасть, прижимая руки к собственной груди, но это и не требуется – альфа держит уверенно, заходя в просторную комнату с ценной ношей на руках, которая тут же находит свое место на постели, прижатая к мягкому матрасу сильным телом, что, словно одеялом, накрывает его своим теплом. Вей почти обессилел от слез, смирившись с тем, что происходит; с тем, что ему не выбраться из крепкой хватки. Он слишком слаб, несмотря на то, что долгие годы казался сильным даже себе. Его опять ломает альфа. Без жалости и без сожаления. – Ну же, поддайся мне, малыш, - бархатный шепот вызывает лишь ухмылку на губах того. Разве ему идет такое обращение? Он уже слишком зрел для таких вульгарных слов. Малыш, детка, сладкий... так можно назвать Лухана, еще юного и в самом деле сладкого мальчика, но Вейшенг уже давно перерос все это. Горячее дыхание обжигает шею, а маленькие пуговицы одна за другой выскальзывают из петель, открывая все больше и больше обнаженной кожи, которой, не стесняясь, касаются губы. Жадно, почти голодно, смакуя сладкий вкус на самом кончике языка, не в силах остановиться потому, что слишком вкусно. Это не та приторная, юношеская сладость, от которой перехватывает дух. Она зрелая, насыщенная, с яркими пряными нотками, что чуть горчат. Этот вкус нельзя спутать с другими, его нельзя назвать нежным. Он принадлежит сильному омеге. Сильному омеге, который сдался. Он больше не противится, понимая, что всё зашло слишком далеко, что мужчина его не отпустит, и причина этого красноречиво упирается ему в бедро. Внушительная причина. Голова обессиленно клонится в бок, а слезы продолжают беззвучно стекать, оставляя влажное пятно на покрывале. Это кажется злой шуткой, которая совсем не смешная, а стоит только рубашке коснуться пола, как и вовсе обидная. Вейшенг даже не реагирует на такую перемену, то ли еще будет – он это знает не понаслышке, оттого лишь сглатывает застрявший в глотке крик на помощь. Она ему не нужна, никто не должен об этом знать, никто не должен видеть то, как его уничтожат. Опять. Краем глаза он видит, как альфа стаскивает свою рубашку, одним движением ослабляя тонкий галстук. Не так бережно, совершенно нетерпеливо, хоть она и в разы дороже, открывая вид на подтянутое тело, крепкую грудь и руки. Не нужно даже напрягаться, чтобы насчитать шесть кубиков пресса, и это удивляет. Иметь такое тело в... сколько ему? Сорок три? И даже это скупое в своем разнообразии любование чужим телом не меняет ситуацию ни на грамм. Омега вновь жмурится, смиренно ожидания продолжения. «Раньше начнет, раньше… кончит» – здраво рассуждает он и вновь обиженно поджимает губы. Вейшенг не видит, только чувствует, как бережно с него снимают ботинки, как стягивают мягкие носочки с маленьких, как для мужчины, ступней, но ведь он омега, это совсем не странно быть таким… таким нежным и утонченным. Понимание того, что следом снимут штаны, волнует, заставляет пальцы рук нервно сжиматься в кулаки, и Джинхо видит это, мягко беря руки того в свои, обхватывая сжатые ладошки почти полностью и мягко целуя каждый напряженный пальчик. – Расслабься, пожалуйста, расслабься, я не сделаю ничего, что тебе не понравится… - он шепчет, следом целуя впалый животик, что тут же напрягается от незнакомых касаний. Вей не верит ни единому его слову хотя бы потому, что… – Мне не нравится, что ты меня трогаешь. Мне не нравится этот номер, и эта постель. Мне не нравится, что ты видишь во мне только шлюху… - он шепчет охрипшим от постоянного плача голосом, слезливо, почти жалобно, но с ощутимым ядом, которым сейчас сочатся даже мысли омеги. - Мне не нравишься ты. Он заканчивает шепотом, роняя судорожный всхлип, с трудом обуздав в себе желание закрыть лицо руками и разреветься. Джинхо лишь вздыхает, понимая, что в эту стену он будет долбиться еще очень и очень долго, но это еще не значит, что вечно. Омеге надоест сопротивляться, рано или поздно, но надоест, и он не отступит. Оттого бляшка ремня на брюках Вея тихо звенит, пуговица ловко выскальзывает из петли, и молния легко опускается вниз. Штаны исчезают за пределами постели, там же, где и рубашка ранее – на полу, а тонкое тело, наконец, предстает перед альфой во всей своей изящной красоте. Вейшенг уже и забыл, когда последний раз он был обнаженным перед альфой, хотя… к чему эта ложь? Двадцать два года назад. И тот взгляд, которым на него смотрят сейчас – он ощущает его почти физически. Взгляд, скользящий вдоль ключиц, невольно задерживаясь на розовых пятнышках сосков, очерчивая впалый животик и мягкие, округлые бедра, что стали такими после родов. Вплоть до поджатых кончиков пальцев на ногах – этот взгляд изучает все. Джинхо уже и не вспомнит, сколько раз он представлял это, даже втайне от самого себя, стыдясь признаться. Он наблюдал за омегой и желал его все сильнее с каждым разом, но этот строптивец… маленькая, латентная стерва. Он прекрасен. – Ты потрясающий… - звучит с придыханием, настолько искренне, очаровано, что щеки младшего невольно отзываются бледно-алым. Почти смущенным. Вей этого никогда не признает, но, наверное, он не слышал ничего столь искреннего в свой адрес. Только пошлости и маслянистые словечки, зачастую в адрес своей задницы. Даже тогда… в «то время». Но тогда ему хватило и этого. Сейчас же его не подкупит даже восхищение, чистое и искреннее. Корка льда треснула – Джинхо видит это, вот только под ней еще целая глыба толщиной с десяток метров, если и того не больше. Одна корочка – это слишком мало, чтобы достучаться. – Прикоснись ко мне… - фраза вырывается совершенно случайно, и омега вздрагивает, слыша такое нескромное предложение. Он откровенно не хочет этого делать. Не хочет вспоминать, какое на ощупь тело другого человека, какое оно теплое и непривычное на кончиках пальцев. Но это перестает быть просьбой, когда его руку подхватывают, слишком мягко, хоть и с ощутимой силой прижимая к твердой груди как есть – сжатую кулачком. Вей лишь сильнее жмурит глаза, не желая видеть этого, видеть, как его ладонь невольно разжимается, как выпрямляются тонкие пальцы, удобнее ложась на горячую кожу, что обжигает похолодевшие от страха и волнения подушечки. Он не хочет видеть мужчину, нависшего над ним, и своей руки, что, словно предательница, касается его кожи почти добровольно. Но глаза тоже предатели, все тело словно становится чужим, потому что это тепло кажется таким приятным. Веки дрожат, совсем медленно поднимаясь, позволяя самым краем глаза видеть собственную руку, такую бледную на фоне карамельной кожи, и вычерченную грудь, такую упругую, и сильную даже на вид, что уже говорить об ощущениях. Джинхо лишь мягко улыбается, видя как тот поддается, совсем чуть-чуть в таких мелочах, но это уже что-то. Всего одно легкое давление, и тонкая ручонка скользит чуть левее от грудины, к ребрам, сокрытым сильными мышцами, под которыми так гулко стучит чужое сердце. Так волнительно и быстро колотится загнанной птицей, словно ища выход наружу из маленькой грудной клетки. Его сердце, Вейшенга, стучит точно так же. Взволнованно, напугано, но так же быстро. Это заставляет его нервно сглатывать и отводить взгляд в сторону, смотреть куда угодно, но только не на мужчину. – Не отворачивайся, - звучит как просьба, и в самом деле, он больше не пытается что-либо делать, надеясь, что омега не будет противиться, и только ждет. Покорно ждет, что тому хватит сил, и омега поддается вновь, сперва поворачивая голову, а после, неуверенно, поднимая взгляд, до последнего пытаясь отвести его чуть в сторону, смотреть куда угодно только не в глаза, но мужчина ждал, чтобы в конце концов увидеть расширившийся черный зрачок, затопивший почти всю радужку. Ему хочется надеяться, что все дело в их близости, альфа и омега, почти обнаженные, в одной постели, их запахи слабо смешались, и это не может не возбуждать, но куда вероятнее, все из-за страха. Такого сильного, что сейчас на него смотрят широко открытыми, словно в ужасе, глазами. Взгляд напротив казался слишком теплым. Словно он, Вей, не лежит перед тем обнаженный, раскинувшись на постели. Взгляд совершенно неуместный для их ситуации. Это выбивало из колеи. – Умница, - тонкие губы тронула легкая улыбка, совершенно сдержанная, благосклонная. А после легкий поцелуй коснулся его собственных, мягких, что больше не сжимались тонкой полосой, губ. Почему-то. Почему-то он снова поддался. Позволял себя целовать, хоть и не мог найти в себе силы ответить. Но альфе было достаточно уже и этого, и ладони, что продолжала прижиматься к его груди, хоть он и отпустил ее. Вновь жмуря глаза, омега старался не двигаться, вдыхая через раз, потому что запах того пьянил, кружил голову и притуплял волю, как самый настоящий, дорогой алкоголь. Вейшенгу стало страшно от одной только мысли, что с ним будет, если ответить на поцелуй, если позволить его углубить, ощутить вкус старшего на своих губах. Этого нельзя было допустить. Джинхо догадывался, о чем тот думал, по внезапно напрягшимся устам и слишком сильно зажмуренным глазам. Маленький глупый омега, который только пытался выглядеть взрослым, а на самом деле безнадежно застрял в своих шестнадцати годах. Первый поцелуй обжег тонкую шейку, заставляя Вея дрожать, покрываться мурашками. Его тело выдавало распаляющиеся желания с головой, а спокойно лежащая до этого ладонь упёрлась в теплую грудь, напрасно пытаться оттолкнуть мужчину. Он тихо скулил в такт каждому новому поцелую, чувствуя непривычный для себя жар, наивно пытаясь уйти от легких прикосновений, что отдавали жаром на коже. Паника накрывала с головой, когда ключицы уже жгло от влажных прикосновений языка, а собственное тело против воли выгибалось, словно подставляясь под прикосновения. Он хотел бы заплакать. Всхлипы, застрявшие в горле, неприятно кололи, словно раздирали слизистую, но он сдерживал их, боясь, что они могут неосознанно перерасти в стон. Это означало бы его полную капитуляцию. Вот так позорно отдаться альфе, и еще более унизительно – получить от этого удовольствие. Но собственное тело оказалось сильнее, чем гордость и страх. Первый за вечер, за долгие, очень долгие годы, стон покинул легкие, когда влажные губы заключили слишком чувствительный сосок в свой плен. Глаза испуганно распахнулись, а руки, больше не пытаясь оттолкнуть, прижались к собственному рту, не веря самому себе. Джинхо победил, но тому это было совершенно не важно. Он не воспринимал это как игру, соперничество, или что-либо другое, что мог придумать себе омега. Для него все было по-другому. Всерьез. Он упивался дрожащим под собой телом, словно в забвении касаясь губами молочной кожи, сладкий запах которой пьянил. Заставлял желать все больше, желать пробовать еще и еще, везде, где только можно было коснуться. Вейшенг пропадал, от каждого нового поцелуя горячих губ пелена удовольствия накрывала его все сильнее, застилала глаза белым полотном, вырывая тяжелые вздохи из легких. Он пропал, совсем и окончательно. Это опять повторилось – он снова оказался игрушкой в чужих, властных руках. Слезы сорвались с дрожащих ресниц, стоило только последнему кусочку ткани скользнуть вдоль стройных ног, оставляя его совершенно нагим перед мужчиной. Опять. Он бессильно плакал, позволяя слезам стекать по вискам, прикрывая ладонями лицо. То ли от стыда, то ли он не хотел, чтобы альфа видел насколько глубоко смог ранить, насколько он слаб и беззащитен сейчас, то ли все еще пытался сдерживать в себе стоны, что рвались наружу наперекор собственному унижению. Его тело предало его, сдалось без боя, и сухие пальцы альфы покрылись естественной смазкой, стоило только коснуться самого сокровенного, скользя вдоль ложбинки, слишком аккуратно задевая кончиками пальцев сжавшееся колечко мышц. – Расслабься, - бархатный шепот слишком неожиданно обжег покрасневшее ушко, заставляя ощутимо вздрогнуть, отрицательно мотать головой, лишь бы тот передумал. – Не делай этого со мной, пожалуйста, что угодно, но не это, - прозвучало настолько жалобно, что даже сердце альфы сжалось болезненным спазмом. Но отступать поздно. Если он попятится назад, поддастся на уговоры – дорога вперед будет для него закрыта. Он должен убедить его, омега должен передумать, если не разумом, то хотя бы телом. Тело должно поддаться. Вейшенг чувствует, как мужчина опускается ниже, к его ногам, пытается противиться, когда их разводят шире, но тот слишком настойчив. И снова поцелуи, горячие, обезоруживающие, что заставляли жалобно скулить. Его никто не целовал там, даже «он». «Тот мужчина». Кажется, он совершенно не интересовался чужим удовольствием, если подумать об этом сейчас, когда есть с чем сравнить, когда его бедра так увлеченно покрывают поцелуями и совсем нежными укусами. Он и не думал, что бывает вот так, что так вообще можно делать, когда влажный язык скользнул вдоль ложбинки между ягодиц, собирая ароматную смазку, задерживаясь самым кончиком на пульсирующем сфинктере. – Нет! - испуганный возглас, перешедший в столь звонкий стон, когда подвижная плоть оказалась внутри. - Что ты делаешь, прекрати это! - Он сгорал от смущения и плакал, теперь уже, кажется, от него же. Цепляясь дрожащими руками за волосы того, чуть жесткие от воска для укладки, оттягивая их, он пытался заставить альфу перестать, но тот словно опьянел. Вылизывая бархатные стеночки, что так чувственно пульсировали от незнакомой ласки, он не мог оторваться от тела того, такого отзывчивого и нежного, что поддавалось каждому движению внутри наперекор его же уверенным «нет». Омега скулил, считая круги перед глазами. Это казалось ему слишком пошлым, откровенным извращением и просто непотребством. Они ведь взрослые люди, как вообще можно было додуматься до того, чтобы языком... там. – Это отвратительно... - омега тихо хныкал, чувствуя, как влажная плоть извивается внутри, как тянет от этого низ живота, уже бесстыдно скованный возбуждением. И тогда пытка прекратилась. Приятная, хоть он этого и не признает даже себе, вздох облегчения готов был сорваться с губ, но влажные от его же смазки пальцы альфы проникли внутрь, медленно, совсем бережно, словно он чертов девственник, что, можно сказать, было правдой. Разве стоит считать один раз двадцать два года назад. Вот и Джинхо его не считал, обращаясь как можно аккуратнее, чтобы не напугать, не причинить боли, а доставить лишь удовольствие. – Тебе же понравилось, не ври мне, - и снова этот шепот на самое ушко, снова теплые губы, касающиеся упругой бусинки соска, пока длинные пальцы чуть расходятся внутри, растягивая тугой проход. - Ты безумно вкусный. Мужчина говорит совершенно искренне, в очередной раз облизывая все еще сладкие губы, а омега роняет стон. Что-то внутри него отзывается слишком остро на нежные прикосновения, и тело выгибается в пояснице, вызывая довольную улыбку у альфы. Тонкие пальчики слишком сильно сжимают сбившееся покрывало под собой, и омега тихо стонет. Он уже давно забыл, насколько это приятно. Хотя... А знал ли он вообще это? А после время ускользает сквозь пальцы, и голова идет кругом. Альфа слишком настойчив в своих ласках, и тонкая шея уже пестрит яркими следами чужих губ. Комочек удовольствия внутри чуть набухает от прикосновений кончиков пальцев, и омега не стесняясь стонет, сходя с ума. Уже не помня себя, не помня своих принципов и убеждений, тело победило окончательно. Настолько, что он больше не сопротивляется, даже когда пальцы покидают подготовленное тело истекающее смазкой, а Джинхо прижимается ближе, накрывая собой, прижимаясь к голой коже собственной, чувствуя маленькие электрические разряды, растекающиеся щекотными мурашками от чего-то столь интимного. – Только не бойся, слышишь меня? - Джинхо медлит, давая тому время успокоиться, хоть понимая, что это уже не обязательно. Омега слишком разморен ласками и откровенно не соображает. Он лишь чуть кивает, слабо ластясь к широкой ладони мужчины, что убирает влажные волосы со лба. Джинхо очарован еще больше, при виде такого покладистого омеги, такого податливого и смущенного. Вей слышит его голос словно через толщу воды, кивает и сам того не замечая, и неожиданно даже для себя находит свои руки на чужих, широких плечах. Альфа улыбается, видя, как робко тот тянется к нему, совсем легко приобнимая за шею, словно передавая все бразды правления мужчине, хоть тот и так все забрал. Абсолютно все. Напряженная плоть прижимается к мягким ягодицам, заставляя омегу дрожать только от этого – ощущения чего-то столь непривычного, немного пошлого. Это возбуждает, заставляет тело изнемогать в сладкой истоме, и омега поддаётся навстречу, чуть приподнимая бедра, и сам стыдясь своих действий, своих желаний, ведь они перечат тому, во что он верил. Легкий поцелуй касается его щеки, ласковый, почти невинный, словно говоря: «ты все делаешь правильно», и бедра вновь чуть подаются вперед, потираясь о чужое возбуждение. Влажная головка касается расслабленного колечка мышц, заставляя обоих замереть на долю секунды, и мужчина толкается в горячее тело. Омега невольно напрягается, всхлипывая от неприятной, тянущей боли, но терпит, поджимая пальчики на ногах. Джинхо это видит, чувствует все напряжение того, пытаясь входить как можно аккуратнее, медленнее, сантиметр за сантиметром, пока бедра не прижимаются к мягкой попке. Вей дышит слишком тяжело, болезненно жмурясь. Он и не думал, что испытает эти чувства еще когда-нибудь, но вот, над ним нависает, казалось бы, до коликов ненавистный альфа, а его разрывает изнутри от чувства заполненности... им. Он об этом определенно пожалеет. Потом, когда все закончится. Первое неловкое движение, и омега закусывает губу, не то скуля, не то воя. Джинхо тоже хочет взвыть от того, насколько это приятно, насколько он горячий и узкий. В «их» возрасте такими не бывают, и это кажется просто невероятным, именно таким, как он искал, напрочь отказываясь спать с кем-то равным по возрасту его же сыну, даже ради таких ощущений. – Потрясающе, - он выдыхает в аккуратное ушко омеги, впервые толкнувшись размашисто, выскальзывая почти полностью, и его самолюбие щекочет первый, почти полноценный стон, музыкой ложащийся на слух. Вей совершенно невинный, неопытный и немного растерянный. Даже собственное возбуждение не подсказывает ему, что нужно делать, но это почему-то заводит мужчину только сильнее, заставляет двигаться все более уверенно, подбирая нужный угол, чтобы наконец... Звонкий стон утонул в тишине комнаты, а потом еще один и еще. Воздух пропитался возбуждением, «пьяным» яблоком, запеченным и приправленным пряной корицей. Это кружило голову, заставляло рот наполняться слюной, и оба не знали куда себя деть от нахлынувших ощущений, совершенно неожиданно для каждого, находя себя в поцелуе, чужих мягких губах, что так бережно с одной стороны и неумело с другой сминали друг друга. Тонкие руки крепче обвились вокруг крепкой шеи, прижимая все ближе к себе, и альфа был только рад этому, тихо рыча в податливые уста, что так охотно раскрылись, пропуская влажный язык. Вейшенг забыл обо всем, невольно подмахивая бедрами навстречу уверенным движениям, почти не смущаясь звуков влажных шлепков. Тело, не знавшее этих ощущений ранее, слишком быстро подходило к той черте, что больше пугало, нежели на самом деле приносило удовольствие. Казалось, его накрывает паника, почти истерика, хотя название этому было совсем иным, и название это знал Джинхо. Двигаясь быстрее во влажном теле, он хотел подарить омеге наверняка первый и самый лучший оргазм, чтобы тот раз и навсегда перестал бояться близости. И перестал бояться его. Вей и сам не понимает, что происходит, голова кружится, а перед глазами темнота, даже когда они открыты. Все тело словно выворачивает в бараний рог, а кончики пальцев покалывает, и он кричит. Надрывно, почти плача, когда белесая жидкость орошает его живот и даже грудь, вместе с собой пачкая и альфу. Тонкие пальцы слишком сильно сжимают чужие широкие плечи, а Джинхо доволен собой как никогда. Вейшенг слишком прекрасен, и ощущения, которые он дарит, невероятны. И без того слишком узкий проход сжимается, пульсирует, доводя мужчину до исступления, и он изливается глубоко внутрь, впиваясь зубами в тонкую шейку омеги. В нем нет ни капли сомнений, а Вей, кажется, и вовсе еще не пришел в себя после такого. Удовольствие, что разливается в нем горячей спермой, такое знакомое удовольствие тесно переплетается с совершенно незнакомой болью в шее, но этот коктейль ему нравится, правда... только до того момента, когда он понимает, что именно болит. Это кажется ему концом жизни, никому ненужный, меченый после первого и последнего секса омега. Что может быть хуже? Разве что родить второй раз и стать дважды отцом одиночкой. Но у него уже не тот возраст, да и течка… его организм уже не так молод. Под сорок уже никто не рожает – его утешает только это. В конце концов виноват он сам. Во всем, что произошло виноват он – он не дал отпор, он раздвинул ноги перед альфой, не смог прогнать, да и вообще относился совершенно несерьезно, думал, что тот не может причинить боли. Он совсем забыл, что все альфы внутри одинаковы – жестоки. И этой жестокости нет границ. Внутри него развязывается узел, распирающий нежные стеночки и вновь заставляющий стонать, хоть это и походит больше на плач. Джинхо пытается успокоить того, безмолвно собирая соленые капельки слез, путая пальцы в медовых волосах, что чуть слиплись и разметались по подушке. Вей чувствует, как его наполняет влага, горячая, обжигающая все нутро, больше и больше, словно до отказа, и он даже не удивляется, что она начинает вытекать, когда узел спадает, и Джинхо выходит из его тела. Он пытается повернуть омегу к себе, обнять, но тот отворачивается спиной, жалея, что ноги сковало бессилие, иначе бы он ушел. Бедра липли друг к другу, а под ним, казалось бы, образовалась целая склизкая лужа, но сил не было даже на то, чтобы плакать или проклинать. Он чувствовал теплые объятия со спины, широкую ладонь, что ложится на низ его живота и мягко гладит, словно тот знает, где болит больше всего. Тянет из-за слишком большого количества спермы, что осталась в нем. Омерзительно. Из него словно высосали всю жизнь, желание жить, желание дышать. И тонкая ручонка неуверенно тянется к собственному плечу, касаясь издали, словно готовясь к тому, что... Он ярко чувствует след чужих зубов и чуть липкую, наверняка, кровь. Метка. В этом нет сомнений, это она. Но водит кончиками пальцев вдоль нее, обводит по кругу, пытаясь представить, какой именно рисунок окрасит его плечо, насколько большим он будет. Будет ли он похож на метку Лухана? У него она очень красивая, тонкая и утонченная, как и он сам, а еще очень четкая, такую без любви не сделать. Большой любви. Сильной. А он, Вейшенг? Какое пятно останется на его теле после того, как настанет утро, и мужчина уйдет? Вейшенг слишком прочно ушел в свои мысли, совершенно не замечая мягких поцелуев в загривок, и теплой ладони, что гладит его талию уже под одеялом. Вплоть, пока его руку не убирают от шеи, мягко обхватывая тонкие пальцы ладонью, а теплые губы не касаются еще свежей метки. – Я влюблен в тебя, - тихий шепот касается самого ушка, но омега его почти не слышит, слишком ушедший в себя. - Перестань от меня бежать, и я скажу, что люблю до потери памяти, Вей. Но тишина больше так и не дрогнула, и Джинхо просто отступил, чтобы дать тому время привыкнуть, обдумать все, прикрывая глаза и, наконец, засыпая в ощущении сладостного тепла, сжимая крепким объятиями такого безумного омегу, что свел его с ума. Вот только утро встретило его пустой постелью, пустым номером. Вейшенг опять бежал.

***

Он бежал так быстро, почти теряя вещи на лестнице, стоило только первым лучам солнца коснуться его глаз. Не обращая внимая на ослабевшие на ноги, на боль в пояснице, слезы, застилающие глаза. Словно ему опять шестнадцать, он все такой же слабый, беззащитный, глупый омега. Только спустя семь этажей бега по лестнице он останавливается, сползает по стене и воет во влажный от слез пиджак, как обиженный миром подросток, хотя кто сказал, что это неправда. Он вырастил замечательного сына, но сам вырасти так и не смог. Лифт встречает его почти через полчаса, когда истерика чуть утихает, и омега вспоминает, что он уже взрослый, а взрослые так не должны себя вести. Кабина пуста, что есть несомненный плюс, и помогает ему опуститься вниз, к первому этажу. Ему еще никогда не было так стыдно, пусть он и знает, что гости уже давно разошлись, а других посетителей кроме «их» семьи здесь быть не может – здание арендовано до обеда. Пытаясь быть как можно незаметнее, он почти пролетает вдоль широкого коридорчика, к выходу, но... – Папа! - голос Лухана кажется звонким и слишком счастливым. Правильным. Лухан должен быть счастлив, но Вей... Он вздрагивает от возгласа сына, но предпочитает его игнорировать. Это не то, что Лухан должен видеть, не то, что он должен знать. Это расстроит юного омегу и окончательно убьет самого Вейшенга. Младший пытается догнать папу, зовет его еще раз, но дверь тихо закрывается, когда тот вылетает на улицу, оставляя за спиной озадаченно сына, зятя и ночь, полную неприятных, как ему кажется, унизительных воспоминаний. – Что с ним? - Лухан выглядит расстроенным, когда папа исчезает за дверью, а Сэхун останавливается рядом с явным непониманием на лице. Они готовились к завтраку, первому завтраку в качестве супружеской пары, а какой завтрак без папы и отца. Это было так же задумано, распланировано, по понятным только Лухану причинам. Для него это было чем-то важным, хоть таких традиций в семьях не наблюдалось. Но папа ушел. Скорее, даже убежал, словно бежал от чего-то плохого, и Лухан не понимал, чего именно. – Может, что-то случилось? - неуверенно тянет Сэхун, беря теперь уже своего мужа за руку. Ему, конечно, всех тараканов супруга не понять, но пока они не мешают им быть вместе, он согласен потакать всем его прихотям. – Он бы мне сказал, он мне все говорит... - звучало почти обиженно, но Лухан уже взрослый мальчик, он понимает. Может быть, папа не хотел портить это утро еще больше и обязательно все объяснит и расскажет. Даже если что-то случилось. Они ведь самые близкие друг у друга, даже ближе Сэхуна, поэтому Лу не обижается, лишь слабо кивая и вновь возвращаясь к накрытому столу за руку с... мужем. Да. К этому еще тоже стоит привыкнуть. Разгулявшийся за ночь аппетит так и подмывает начать трапезу, но не хватает еще одного. Пусть папа и ушел, остался еще отец, который, казалось бы, опаздывал, но ухитрился прийти ровно в восемь и ни минутой позже, что удивляет. Пожалуй, Лухан впервые видит его без костюма, ведь даже на планировку свадьбы тот приезжал после работы, извечно официальный до тошнотиков, что бесило папу вплоть до искр из глаз. Сейчас он совершенно не выглядел на свой возраст, и даже амплуа «большого босса» скрылось за чуть зауженными к низу джинсами и серой футболкой с довольно открытым вырезом, являющем миру острые ключицы. – Если бы я увидел твоего отца раньше тебя, у тебя не было бы и одной сотой шанса, - совсем тихо шепчет Лухан, склоняясь ближе к младшему, а тому глаза на лоб лезут от таких слов. Он звонко шлепает мужа по бедру, словно угрожая, и обещает себе припомнить это наглому омеге. Дома. Вечером. Лухан сопротивляется, пытается отбиваться, хоть и понимает, что сам раздразнил. Хотя, если к сорока Сехун будет выглядеть так же... брак уже не кажется таким безнадежным. – Доброго утра, супружата. - Улыбка мужчины кажется по-домашнему мягкой, ласковой, когда он видит, как забавно его сын мутузится со своим омегой. Он определенно счастлив, а от этого счастлив и Джинхо, зная, что тот выбрал себе хорошую пару. Даже не так. Зная, что судьба подарила ему хорошего омегу. Вот только вся легкость исчезает, стоит ему только сесть за стол, напротив детей. Один вдох говорит обо всем, и скрывать просто нет смысла. Нет даже возможности. «Такое» не смыл даже теплый душ. Джинхо до последнего надеялся, что они расскажут детям вдвоем. Вместе спустятся к завтраку, вместе объяснят почему все так, и дай бог, чтобы объяснение звучало несколько иначе, нежели: «Этот мудак оказался слишком приставучим». Но... – Вы... - голос омеги внезапно осип, стал слишком слабым и даже чуть хриплым. Хватило одного вдоха, чтобы понять куда папа так спешил. Точнее, откуда. - Да как вы... - он даже не знал, что должен сказать в этот момент. С большими усилиями он сдерживал в себе поток брани, что грозился вот-вот выплеснуться на мужчину. Тяжелое дыхание ни капли не скрывало злости омеги, и Сэхун даже боялся к нему прикасаться, все еще ошарашенный, почти напуганный. Никто из них не сомневался, им даже не нужны были слова, чтобы знать – они переспали, и зная своего папу, видя, как тот уходил, он готов поклясться, что его принудили. Вот этот самый мужчина, что с самого первого дня знакомства казался ему почти идеалом: сдержанным, уверенным в себе, успешным, чертовски красивым в своей зрелости. Бог в человеческом теле. И то, как он принял вредного, капризного омегу своего сына – словно давно желанного ребенка, которого хотелось баловать, исполнять все желания, и эта помпезная свадьба, исключительная, даже лучше, чем он мечтал... Неужели папа был во всем прав, что все мужчины так или иначе... «такие». Доброта, любовь, уважение... неужели все ненастоящее? Понарошку? Тогда... Взгляд невольно метнулся к Сэхуну. Удивленный, неверящий взгляд широко открытых глаз. Сэхун ведь тоже такой, как и его отец, еще не до такой степени, но он тоже добрый, тоже заботливый, и, казалось бы, любящий. А если и внутри он такой же, если все это фальшь? – Вы ужасны, вы просто… - Он не находит слов, чтобы выразить, как ему противно от всего этого. Лухан вскакивает из-за стола, даже не обращая внимания, как падает стул позади него. Сехун подскакивает следом, тянет к омеге руку, пытаясь то ли остановить, то ли утешить, но тот отшатывается, словно от прокаженного, смотрит будто с осуждением, почему-то именно на него, и хмурит брови. Сэхун такой реакцией недоволен и даже вдвое больше, когда тот срывается с места и стремительно уходит наверх, в их номер. Причину всему этому он видит только в одном. – Какого черта ты сделал? - Сэхун, кажется, разъярен, зол. Он опирается о стол и, не стесняясь, смотрит в глаза отца. Тот, кажется, не жалеет ни о чем. Это все еще можно исправить, просто нужно немного времени, чтобы Вей свыкся, перестал бежать и открещиваться от него. - Это же его папа, почему из всех гостей ты выбрал именно его? Ты же прекрасно знаешь, что он... – Он мой омега, - звучит коротко и лаконично, и вместе с тем выражает всю суть, которую совершенно не ожидал услышать Сэхун. – Что? - Запал почти сразу сходит на нет, а глаза удивлённо распахиваются. Так ведь... не должно быть. Не в их случае. - Истинный? – Нет, он просто мой. - Мужчина опускает взгляд, вздыхает. Он понимает, насколько все сложно, но даже не трудности построения семьи его пугают, все дело в самом омеге, они, именно «они» должны справиться с его глупыми фобиями. Сэхун устало опускается на место, смотря на отца. Он его понимает, совсем чуть-чуть, но все же. Отец никогда не приводил домой омег, никогда не пытался навязать ему нового «папу», никогда. От него даже омегами пахло настолько редко, что хватало одного только душа, чтобы пропал и след. Сэхун, выросший рядом с отцом, невольно становился похожим на него, даже в этом, и теперь... Слыша настолько серьезные слова, слова уверенные, он не сомневается, что отец настроен решительно, ведь это первый омега в их жизни, после папы, о котором говорит старший, и не просто говорит, а открыто заявляет права на него. – Я поговорю с Луханом, - Джинхо встает из-за стола и, получая согласный кивок от сына, уходит к лифту. Он ожидает бури – эмоции, истерика, наверняка проклёны, ведь все мы знаем, чей он сын. Но номер встречает его мертвой тишиной, словно омега и вовсе не здесь, и Джинхо почти верит в это, но, слыша тихий всхлип из спальни, все же решается пройти дальше. Лухан сидит спиной к нему на огромной, еще смятой постели, поджимая под себя ноги. Его плечи дрожат, и сам он несомненно плачет, глядя в окно размером во всю стену, откуда открывается вид на добрую половину Сеула. Лу успокаивает этот вид: глядя на него, чувствуешь себя совсем крохой, а свои проблемы и того мизерными. Он слышит, как в комнату заходят, но предпочитает не двигаться. Его доверие рушится на глазах, и лучше бы старшему на них сейчас не попадаться. Джинхо медленно обходит постель, останавливаясь перед омегой и присаживаясь перед ним на корточки. Лухан и глазом на это не ведёт, но заметно вздрагивает, когда тот пытается взять его руки в свои, отдергивая их и прижимая ближе к себе. «Ведет себя в точности как папа – строптиво» – от чего-то думает Джинхо и, улыбаясь, совсем мягко все же сжимает и без того напряженные пальчики омеги в своих руках. – Милый, я не собираюсь обижать твоего папу, - альфа говорит тихо, совсем ласково, сжимая тонкие руки младшего и легко поглаживая большими пальцами, - я хочу дать вам то, чего вам очень не хватало все то время, пока вы были только вдвоем. – Нам не нужны деньги, - омега еле заметно ощетинился, возмущённо раскрывая глаза и глядя на старшего. – Нет, не деньги - тот отрицательно качает головой, чуть улыбаясь от такой милой непосредственности, - я хочу быть для тебя отцом, не тем, который «отец мужа», а настоящим, почти родным. Вместо того, который бросил вас, быть для тебя опорой, поддержкой, и баловать, как маленькую принцессу, хоть ты уже и вырос. Я не могу изменить прошедшие двадцать лет, но я могу изменить все последующие, - Джинхо нашептывает, словно несбыточную сказку, совсем тихо, как что-то сокровенное, страшную тайну, а омега ревет только сильнее. Он не признается, что для него это такая же больная тема, как и для папы, и в детстве он часто спрашивал, где же его отец, но ответ всегда был одинаков: «Он плохой человек, малыш, ему не место с нами». Он плохой человек, а после плохими были все альфы без исключения. И он никуда не мог деть эту неприязнь, взращивая ее в себе долгие годы, подобно тому, как это делал и папа. А что делать теперь? Можно ли верить? Нужно ли это делать? – И я хочу любить твоего папу. - Он отпускает руки омеги, накрывая ладонями влажные щеки и мягко вытирая кончиками пальцев горькие слезы. - Быть рядом с ним, показать, что не все мы такие, какими он нас видит. Он, на самом деле, намного больше, чем просто омега. Он мой, пусть и не истинный, но он определенно мой, я хочу быть рядом с ним не смотря на вредный характер, предрассудки и его ненависть, я смогу его переубедить, просто дай мне немного времени, позволь мне попробовать, милый. - Его голос, кажется, чуть охрип, он и сам вот-вот заплачет от такого побитого вида омеги, что все не может успокоиться, уже задыхаясь от всхлипов. Джинхо, чуть приподнимаясь, садится на постель рядом и медленно тянет младшего к себе, заключая в теплые объятия. Тот очень мило сопит носиком тому в плечо и все еще тихо подвывает, уже не обращая внимания на влажные разводы от собственных слез на серой футболке старшего. – Мы нужны друг другу, мы с Сэхуном нужны вам так же, как и вы нам. - Он опирается подбородком о светлую макушку омеги, самыми кончиками пальцев перебирая мягкие волосы на затылке, что странным образом успокаивает. - Сэхун ведь тоже не знает, каково это, когда у тебя есть папа, и как бы он ни боялся Вея, я знаю, что Сэ его очень уважает, прислушивается к нему и пытается оберегать в первую очередь от меня. Он, сам того не зная, видит в нем папу, пусть пока только твоего, но именно рядом с ним он узнал, что такое «папа», когда тот гонял его на кухню мыть посуду, когда тягал за уши за разбитую чашку и когда ругал, заклеивая порезанный осколком палец. Это отличается от того, как жили мы с ним. – Это, правда, совсем не так, как жить только с отцом, - голос со стороны дверного проема заставляет их вздрогнуть. Сэхун, слишком уставший сидеть внизу, решил подняться и, видимо, не зря. - За уши меня еще не тягали, - он пытается отшутиться, улыбается, слыша, как тихо хихикает омега. Но все дело не только в ушах, ведь с омегами все по-другому, особенно с Веем, словно он именно такой, каким и должен быть его папа, именно его, Сэхуна. Другого он просто не может представить. Он садится рядом с «теперь уже мужем», и тот сразу же перебирается в более родные объятия, отпуская мужчину и утирая нос ладонью, утыкается в плечо Сэхуна. Это кажется ему милым, и Джинхо недалеко ушел от своего сына во взглядах. Ему нравится Лухан, очень нравится, и понравился с самого первого их знакомства. Как омега его сына, и как омега, которого хочется видеть и своим сыном. Джинхо поднимается, решая оставить пару вдвоем, он им сейчас явно не нужен. Те тихо шепчутся о чем-то, Сэхун словно маленького укачивает омегу в объятиях, мягко целуя светлую макушку, а омега тихо сопит теперь уже в плечо молодого альфы. Его окликают уже у двери, заставляя обернуться в ответ на тонкий, неуверенный голосок омеги. – Я разрешаю вам... попробовать, - Лухан не уверен, что поступает правильно, решая такие вещи за папу, но ему хочется верить в этого альфу, хочется надеяться, что он на самом деле сможет все исправить, сможет сделать лучше жизнь его папы. Сможет сделать его счастливым. Мужчина чуть кивает, благодарно улыбаясь. Он знает, что сможет все исправить, как бы тот не бежал, он уже целиком и полностью его.