not such as all.

Лухан настойчиво звонит в дверь, и сейчас его не радует даже перелив знакомой мелодии звонка. Папа словно избегает его уже третью неделю, отвечая на звонки, но сводя на «нет» каждое предложение встретиться или заехать в гости. И если сначала Лухан его еще понимал, понимал, что тому нужно время, чтобы оправиться от недавних событий, которые он решил пережить в одиночку, без поддержки, то в начале третьей недели понимать перестал. Свою лепту в это внесло беспокойство старшего альфы, чьи звонки методично игнорировались, а попытки достучаться до омеги в прямом смысле этого слова – в дверь, заканчивались лишь тишиной. Именно поэтому сейчас Лухан сам отчаянно тарабанит в дверь и готов начать визжать от раздражения. Сэхун может лишь вздохнуть, стоя позади, и даже не зная, чем тут можно решить эту проблему, если Вей сам добровольно ее создал. – Папа! Открой эту сраную дверь, пока Сэхун ее не вышиб! - Лухан все же визжит. Горланит на пол-улицы, заставляя соседскую собаку громко лаять. Альфа лишь любопытно выгибает бровь, понимая, что да, черт возьми, если тот не откроет дверь, ему придется пытаться ее высадить, потому что Лухан не оставит выбора, и хорошо еще если попросит, а не начнет высаживать ее сам, используя его, Сэхуна, как таран. – Дядюшка Вейшенг! - Сэхун и сам от себя не ожидал, но боязнь двери все же сильнее, чем стыд, и он кричит не тише, чем омега ранее. На этот выпад даже Лухан, до этого яро буянящий, замолкает, поворачиваясь к мужу. – А это хитро... - тянет он, словно с уважением смотря на альфу, который выглядит растерянным. – В смысле? Что хитро? - Сэхун совершенно не понимает, к чему тот, но потребность в объяснениях исчерпывает сама себя. Дверь дома резко открывается, чуть не сбивая молодого омегу с ног, а на пороге стоит Вейшенг, кажущийся слишком разъяренным, почти дышащий жаром. – Щенок, ты кого дядюшкой назвал? - Сэхун и понять не успевает, когда тот оказывается рядом, без ошибки находя его ухо в копне волос и оттягивая за него вниз, заставляя альфу согнуться в три погибели. - Дедулек столетних в автобусе будешь дядюшками звать! – Простите... - Сэхун почти пищит, тихо ойкая и переминаясь с ноги на ногу, боясь, дабы ухо не оторвали окончательно, или оно не стало бы оттопыреным, как у Чанёля. – Папа! - А вот Лухана, кажется, совершенно не волнует, что его муж вот-вот останется без части тела. Папа волновал его куда больше. - Какого черта, папа? – А ты не выражайся! - старший поучительно выставляет указательный палец, глядя на сына. - Кто вам разрешал устраивать здесь столько шума? – Тот, кто три недели не показывался нам на глаза! - Звучит с укоризной, и младший знает, что прав от и до. – Я был занят. - Тот недовольно фыркает в ответ, и сам не замечая, как тянет альфу за ухо только сильнее. - Почему бы вам не заняться собственной семьей, вместо того, чтобы донимать меня. – Мы все знаем, пап, и, думаю, нам нужно об этом поговорить. - Недовольство младшего омеги в миг становится другим, более серьезным, на что Вей лишь недовольно цыкает. Всю жизнь ведь бегать не будешь, особенно от того, что случилось между ними... Того, что случилось с ним. Старший лишь вздыхает в ответ на это, наконец отпуская ухо альфы, и заходит в дом, оставляя дверь открытой, как негласное приглашение. – Я думал, оторвется, - обижено бурчит Сэхун, потирая болящее ухо, и заходит следом за мужем. - Как ты выжил и остался с ушами? – Меня он не таскал за уши, только тебя. Ты ему нравишься, - не без улыбки хмыкает Лухан, глядя на торчащее бордовое ухо. Папа и впрямь не пожалел силы. – Ну конечно, нравлюсь, - Сэхун похож на маленького ребенка со своими надутыми от обиды щеками, и омега тихо смеется. – Нравишься, - Лухан на самом деле в этом уверен и, чуть приподнимаясь на носочки, опирается ладонями о плечи младшего, мягко целуя его в болящее ухо Сэхун почти купился. Почти. Но обижаться перестал, все же такое внимание точно неспроста. Особенно к ушам, видимо, они слишком уж нравятся. С некоторых пор кухня в этом доме для Сехуна казалась чем-то вроде комнаты для экзекуции, по крайней мере все важные вопросы решались именно здесь. Вот только он чувствовал себя очень некомфортно, сидя за столом, хотя говорить будут даже не с ним и не о нем. Но тишина, невольно повисшая в комнате, сводила с ума каждого. Лухан не был готов к тому, чтобы разговаривать с папой про... секс. Про его секс. Ничего более стыдного и придумать нельзя. – Я... волнуюсь о тебе, - все же собирается с силами младший омега, решая начать издалека, все еще плохо представляя, что именно он должен спросить, чтобы понять, что с папой все хорошо. Вейшенг лишь поджимает губы в ответ на слова сына, поворачиваясь к нему спиной. Он ставит чайник на плиту, достает чашки со шкафа, всячески создавая ощущение занятости, чтобы его молчание не выглядело странным. – Вы не думали поговорить с Джинхо, попробовать понять друг друга? - То, что Сэхун называет своего отца просто по имени, немного удивляет, но Вей ему немного благодарен за это, словно таким образом Сэхун поддерживает его, а не отца, но… – Мне не о чем с ним говорить, - Вейшенг отвечает спокойно, чуть качая головой, но так и не решается повернуться к детям. - Пусть скажет спасибо, что я не написал на него заявление. От последних слов становится немного дурно. Лухан, конечно, понимал, что вряд ли бы мужчина смог добровольно затащить его в постель, но чтобы все было настолько плохо. Он прикрывает глаза, в то время, как Сэхун стыдливо пожимает губы, отводя взгляд в сторону. – Возможно позже, через время, я бы смог принять его попытки ухаживаний, но то, что он сделал... То, как он поступил со мной... Он смог переплюнуть даже твоего отца... - казалось, омега ухмыляется, но на самом деле он лишь кусал губы, опираясь руками о столешницу, все так и стоя спиной к детям, лишь бы те не видели его немых слез. Все крики, все истерики уже давно закончились, хоть горло и болит до сих пор от постоянного плача. – Мне кажется, вы преувеличиваете. - Сэхун, конечно, все понимает, но это кажется уже слишком. Он знает о том, как поступил отец Лухана; хотя можно ли его и вовсе считать отцом? Первая любовь, первый секс закончился беременностью и сухим «катись отсюда» на утро, приправленным: «Я просто хотел потрахаться, знал, что ты не откажешь. Влюбленный идиот». Вейшенг до сих пор помнит эти слова, они все еще отзываются болью в сердце, но каждый раз, вспоминая Лухана, он понимает, что за любой болью следует счастье. Именно поэтому Сэхун не может даже думать, что его отец мог поступить еще хуже, чем «тот человек». Он ведь сам видит, что тот влюблен, даже больше, что он любит. Возможно, он поступил не очень честно, да, это отрицать бессмысленно, но чтобы настолько... – Преувеличиваю? - омега зло шипит, теряя над собой контроль, и, наконец, поворачивается к молодой паре. Он смотрит озлобленно, но с такой болью, что Лухану тоже хочется заплакать. Его глаза влажные от слез, но настолько злые, отчаянные, что соленые капли теряются на фоне всех его эмоций, заставляя Сэхуна нервно сглатывать. Вейшенг не знает, как ему лучше показать все, рассказать все, что сделал... этот человек. Но он и не думает, оттягивая ворот кофты, совсем как и Лухан когда-то в универе, перед Чанёлем и Бэкхёном – так же отчаянно. На шее виднеется яркий укус с еле заметным плетеным узором, что опускался вниз, на грудь, совсем как у Лухана. Дыхание перехватывает у всех, и лишь Сэхун, словно нервно, недовольно цыкает, отводя взгляд. Стыдно. Ладно он, он еще молодой, дурной, мозги в члене, такого можно было бы ожидать от него, но отец... - Он использовал меня... - омега шипит настолько ядовито, что Сэхуну сводит легкие от стыда, словно виноват он. - Нет ничего хуже, чем второй раз остаться беременным от мужика, которому нет до тебя никакого дела за пределами постели. - Эти слова, это признание дается ему особенно тяжело, но оно должно здесь быть, нельзя делать вид, что ничего нет. - Хотя нет, еще хуже, когда при этом тебе почти сорок, а на шее эта ебаная метка, появившаяся только по его эгоистичной прихоти. И ты говоришь, что я преувеличиваю? Даже «тот мудак» не позволил себе такого. Но ответа не следует ни через минуту, ни через две. Они слишком ошарашены и почему-то очень боятся переспросить, не послышалось ли им... Правда ли, что... Об этом даже думать было как-то... страшно. Беременный. – Ты... ты правда... ты? - Лухан словно заикается собственным сомнением, смотря на тихо плачущего папу, что склонился над столом, роняя горькие, наполненные обидой слезы. Он разбит окончательно и бесповоротно. Все повторилось опять, только теперь с большим размахом, и он не понимает одного - чем он это заслужил. Но истерика медленно накатывает, норовя вновь накрыть его с головой, и этого дети видеть не должны. – Уйдите, - он тихо шепчет, пытаясь дышать глубже и ровнее, но ни черта не получается. Дыхание сбито, и наружу рвутся жалобные всхлипы, истеричные, болезненные. - Пожалуйста, идите домой. – Но ведь тебе же плохо, тебе сейчас нельзя переживать, ты же... - Лухан растерян и не знает, что нужно делать. Единственная мысль – отправить Сэхуна домой, а самому остаться здесь, чтобы папа не был один. Ему нельзя столько переживать, это ведь плохо для ребенка, да и папе уже не двадцать, нужно быть очень осторожным, и... – Я не оставлю его. - Вейшенг шепчет на выдохе, словно лишь шевелит губами, но это все равно слышат все. Слова тонут в звенящей тишине, и становится на самом деле страшно. Это решение… оно пришло само, и даже так его было тяжело принять, но нужно быть реалистом: он не сможет родить ребенка и дать ему все необходимое, не в это время, и не в этом возрасте. Да и... - С меня хватит одного напоминания моей ничтожности, второго я просто не смогу полюбить. Звучит почти как приговор, и кажется чертовски обидным. Его «первое напоминание» с трудом сдерживает слезы обиды, пытаясь убедить себя, что папа не серьёзно, что ему очень тяжело, ведь это правда так, и он совсем не хотел говорить это, он ведь его любит, очень любит, правда ведь? А еще обидно за второго ребенка, о существовании которого пока не говорит совершенно ничего, но папа бы не врал о таком, не плакал бы так горько, и Лухан не хочет знать, если ребенка в самом деле просто не станет. – Пойдем, - Сэхун говорит чуть охрипшим голосом и берет омегу за руку, прося встать со стула. – Но как же... - он шепчет надрывно, слезливо, глядя то на папу, то на мужа, что кажется уверенным, хоть и выглядит слишком потерянным, ошарашенным не меньше него самого, но держит себя в руках. – Он хочет побыть один, ты сделаешь только хуже. Идем. - Альфа тянет его за руку, заставляя соскользнуть со стула, безвольной куклой идя за мужем к выходу. – Я позвоню, когда мне станет лучше и я разберусь со всем этим. - Вейшенг тихо оседает на стул, сгорбившись и даже не поднимая головы, чтобы взглянуть на детей. Лухан кивает, тихо воя от обиды, и утирает влажный нос о рукав кофты, пока Сэхун выводит его из дома, закрывая за собой дверь. Он кажется слишком спокойным, но Лухан чувствует, что тот зол, слишком зол, и когда дверь машины закрывается, погружая их в искусственную тишину, Сэхун достает телефон. – Кому ты звонишь? - Омега слегка встревожен. Он догадывается, но не уверен, что это будет верным решением, не уверен, что это не сделает еще хуже. – Ему. Он должен это знать и должен это исправить, иначе потом, когда твой папа совершит эту непоправимую ошибку, они подохнут оба, потому что не справятся с этим. - Сэхун говорит спокойно, хоть и с ощутимым напряжением, прижимая телефон к уху. Сейчас они больше похожи на родителей, чем детей, и наоборот. Логичнее было бы ожидать такого именно от их пары: молодые, вспыльчивые, даже метка оставлена в пылу страсти, как и предложение, которое Лухан воспринял довольно спокойно. Они женились, и не как большинство в их возрасте – по залету, а по любви. А вот их родители словно решили наверстать все, что упустили за двадцать лет, и начать именно с ошибок, которых еще не наделали. – Сэхун? - Гудки в трубке быстро сменяются голосом мужчины, тот спокоен, даже отчасти отстранен, не иначе как занят работой по самые уши и выше. – Как же ты напортачил, - младший говорит без приветствия, скорее даже разочарованно выдыхает, слыша, как обрывается дыхание по ту сторону трубки. – Вы были у Вея? Он в порядке? - Голос того внезапно стал отдавать хрипотцой, а на фоне послышался тихий шум – шуршание колесиков кресла о паркет, и шаги – наверняка мужчина искал место потише. – Он совершенно не в порядке, и виной этому ты. - Сэхун даже не пытается скрыть свое недовольство, заставляя Лухана чуть сжиматься, словно от волнения – такой Сэхун его немного пугает. - Видимо, стоило выбрать другой подход, а не тащить его в постель при первом удобном случае или хотя бы подумать, о ебаном презервативе. - Он с трудом не переходит на крик, не стесняясь даже брани, с силой сжимая колесо руля, чтобы не сорваться окончательно. – О чем ты? - Лухан почти не слышит голоса мужчины, но более чем уверен, что он ошарашен, если не напуган. Сэхун откровенно отчитывает его, словно тому шестнадцать, и от него залетел омега-одноклассник. – Он хочет избавиться от ребенка. Вашего с ним ребенка. - Эти слова кажутся настолько тяжелыми, что почти застревают в глотке. Они душат, заставляя глаза слезиться, но Сэхун терпит, в отличие от Лу, который настойчиво трет глаза, пытаясь не плакать, но не получается. – Ребенка? Он... беременный? - Джинхо не верит, потому что есть множество причин, почему этого быть не может. Уже после тридцати омеги беременеют с трудом, а Вею и вовсе тридцать семь, в этом возрасте рожают единицы. Еще и без течки, после одного раза... Небылицы, но не вранье. Ни Сэхун, ни Вей врать бы не стали. Именно поэтому он позволил себе так много, он был уверен, что вот так просто дети не делаются. Как долго он хотел Сэхуна? Они столько пытались и с таким трудом подарили жизнь своему первому ребенку, который оказался нужен только ему одному. А сейчас... Вот так просто, так легко. – Да, черт возьми, и ты это исправишь, и мне все равно как, - Сэхун дышал тяжело, говоря почти сквозь зубы. - Он папа Лухана, ты хоть понимаешь это? Он папа моего мужа! Ты хоть раз подумал о том, что он будет чувствовать, видя меня после того, что ты с ним сделал? Что будет чувствовать Лухан, зная, что отец его мужа такой кретин? - Глубокий вдох прерывает поток слов, позволяя хотя бы создать иллюзию контроля собственных эмоций. - Либо ты все исправишь, и это будет первый ребенок в нашей семье, у которого она будет полной, либо я собственными руками убью тебя к чертовой матери. Сэхун сбрасывает звонок от греха подальше, боясь сказать еще что-нибудь. А ведь в обычной ситуации за такие слова из него бы всю дурь вытрусили, да так, что еще надолго бы запомнил. Но этот раз – исключение. Глядя на потухший экран мобильного, Джинхо чувствует себя как никогда потерянным и в тоже время гордым. Гордым за сына, которого смог воспитать лучше, чем есть он сам. Который заступается за близкого ему омегу даже перед собственным отцом, это достойно уважения – такая порядочность. Он даже женился раньше, чем заделал детей, хотя это именно он молодой альфа, у которого гормоны из ушей лезут, а Джинхо уже взрослый, зрелый мужчина... По крайней мере, должен быть именно таким, но... Как же он напортачил.

***

Работа перестает быть важной настолько, что уже меньше чем через час он паркуется у знакомого дома, в котором был не раз, но еще никогда по такой причине. Он долго собирается с силами, курит сигареты одну за одной, сидя в машине и пытаясь унять дрожь. Не в силах даже представить, как будет исправлять все то дерьмо, которое неосознанно сделал. Но весь день в машине не просидишь, и чем дольше тянешь – тем больше пугает неопределенность. Еще больше пугает знакомый перелив дверного звонка. Он чувствует себя провинившимся пятиклассником, но все куда серьезнее. У него было достаточно времени, чтобы все обдумать. Решить, чего он хочет, хотя над этим и думать было лишним. Он хочет этого ребенка, хочет Вейшенга. Хочет, в конце концов, нормальную семью, и ему стоит постараться, чтобы получить ее. Но сейчас он даже не ждет, что ему откроют двери, потому что не открывали уже десятки раз за последние три недели. Но щелчок замка режет слух, а металлическая дверь медленно втягивается внутрь, являя бледного, изможденного омегу на пороге. Тот вяло вздрагивает, видя перед собой мужчину, и порывается захлопнуть дверь, и без того не понимая, зачем вообще открыл ее, но не успевает. Широкая ладонь упирается в холодный металл, силком распахивая дверь. Вейшенг пятится назад, словно окончательно загнанный в клетку, не зная, где спрятаться в собственном доме, потому что мужчина слишком решительно входит в коридор, запирая за собой дверь. – Уходи! - Он пытается звучать уверенно, хлестко, ведь он это умеет, вот только именно сейчас не получается. – Нет. - Зато очень хорошо получается у Джинхо, который, кажется, еще не до конца скинул рабочий амплуа и теперь звучит как «большой босс». - Хватит, я дал тебе столько времени, что можно было возвести Китайскую стену на заднем дворе, а ты не придумал ничего лучше, чем уничтожить всё, что есть? – Хватит меня «лечить», хватит командовать и лезть в мою жизнь! - Это больше походит на начало истерики, чем гордый отказ самостоятельного омеги, но Вей отказывается это замечать, плача и крича тому в лицо. - Я не твой! Его нервы просто не выдерживают такого, для него это слишком. Если в шестнадцать он и хотел, чтобы какой-нибудь суровый мужчина пришел и заявил, что вот, он, Вейшенг, целиком и полностью его, то к двадцати это желание забылось, а сейчас ему уже почти сорок, и оно давно кануло в небытие. У альфы самого сердце разрывается – до того отчаянно все звучит, но он знает, что это ложь. И тянет свои руки к плачущему омеге, заставляя его вжиматься в стену слишком испуганно. Но дальше ведь бежать уже некуда, и теплые ладони касаются мягких щек. Вей чувствует чужое тело, стоящее так близко к нему, почти вжимающее его в стену еще больше, и жмурится, словно в душе надеясь открыть глаза и понять, что это просто иллюзия, его уставшая от мыслей фантазия. Но нет, теплые пальцы, стирающие влажные дорожки со щек, слишком реальны, как и низкий шепот, касающийся самого ушка. – Мой, и ты сам прекрасно это знаешь, ты это чувствуешь, прекрати мучить нас двоих, прекрати мучить наших детей, - альфа нашептывает слишком спокойно, почти моля, приподнимая личико того, чтобы видеть дрожащие реснички зажмуренных глаз. - Прекрати мучить «нашего» малыша, он ведь все чувствует... Он знает, о чем ты думаешь. - Самые кончики пальцев старшего касаются виска омеги, словно легко постукивая, и тот понимает всё. Последние слова отчего-то застилают глаза слезами, но мужчина все равно произносит их вслух, чувствуя, как замирает омега, видя, как распахиваются влажные от слез глаза, смотря на того с ужасом. Вей не хотел, чтобы тот знал, не хотел говорить никому, просто тихо решить эту проблему и не вспоминать о ней никогда больше. Никогда. Но... – Откуда ты... - он хочет задать вертящийся на кончике языка вопрос, но ответ приходит сам: у него ведь были их дети, и неужели он мог подумать, что они на самом деле ничего не попытаются исправить? – Не смей даже думать об этом, слышишь меня? Не смей! - Джинхо слишком уверенно смотрит в глаза омеги, слишком настойчиво, заставляя Вея неуверенно сглатывать. - Это чудо, и не тебе ли это знать. Чудо, которое скоро назовет тебя папой, а меня отцом, и не говори, что ты не хочешь этого. – И он не может ответить едким «нет», не может соврать, не в этом состоянии. Оттого лишь стыдливо отводит взгляд, и вовсе прикрывая глаза, тихо всхлипывая. Пальцы сжимаются в крепкие кулаки, но омега так успокаивается, пытаясь держать себя в руках и не рыдать. Опять. С него хватит, он и так слишком долго жалел себя. – Ты ведь не хочешь его убивать, Вей. - Голос Джинхо кажется севшим. Он и сам почти плачет, боясь произносить эти слова, и еще больше боясь услышать ответ на них. А ведь это именно он довел омегу до такого. Вейшенг плачет, не выдержав, не сдержав себя. Срывается на чертовы слезы, которые он уже ненавидит, а ноги, которые его не держат, подкашиваются, заставляя сползать по стене на пол. Джинхо тянется следом, садясь ровно напротив, но не смея выпускать лица того из своих ладоней. Ему слишком страшно. – Не хочу, - он воет и даже не сопротивляется, когда его обнимают, прижимая слишком близко к крепкому телу. - Не хочу... – Тогда прими меня хотя бы ради него, ему нужен папа и нужен отец, мы ведь можем быть семьей. - Омега плачет тому в плечо, растерянно мотая головой, и старший совершенно не понимает, что он хочет сказать, и просто ждет, когда он сможет хотя бы набрать воздуха в легкие. - Я ведь нравлюсь тебе, Вей... Альфа мягко отстраняется, не без удовольствия чувствуя, как тот цепляется за его пиджак на спине, словно отказываясь отпускать. Немного дрожащие от волнения пальцы стирают слезы с чуть покрасневших щек омеги, а тот, кажется, впервые смотрит на мужчину без предрассудков, смотрит и видит именно его, Джинхо, а не тень «того мужчины». Они ведь совершенно разные. Джинхо пришел к нему, стучал в закрытую дверь, пока не снес ее. Больно, неприятно, но сейчас он чувствует, что так лучше. Он пришел взять ответственность за свои слова и поступки, за все последствия. За него самого, Вея. Разве это не стоит дорогого? И омега кивает, совсем слабо, растерянно, но согласно. Он кивает, не видя больше смысла отрицать, он ему нравится. Нравится его невообразимо высокий рост, нравятся широкие плечи и чертовски добрые глаза. Нравится его запах, от которого щекочет в носу, но все равно хочется вдыхать его, и теплые руки, которые всегда норовили его обнять. Ему нравится все, а особенно мягкие губы. Губы, к которым он нерешительно тянется, привычно для себя сжимая пальцами грудки чужого пиджака. Даже сейчас он кажется таким дерзким, весь заплаканный и дрожащий, как осиновый лист, он сам притягивает альфу к себе, наконец целуя его. Первый раз сам, первый раз по своему желанию, и это так волшебно. Джинхо улыбается, не менее отчаянно притягивая омегу ближе, целуя, пока губы не начинают болеть, а сам Вей, наконец, не вспоминает каково это – поцелуй, тяжело дыша от приятной ласки, что пропитана любовью. Оно того стоило, возможно, вся его боль стоила одного только этого момента, когда его коснулись руки нужного мужчины, который не остановился ни перед чем, руша выстроенные самим омегой стены. Это правильно. – Я больше не отпущу тебя ни на секунду, слышишь?.. - Джинхо шепчет в самые губы того, и младший улыбается, считая это до смешного заезженным, но таким приятным. Тонкие руки скользят за шею альфы, обнимая, а Джинхо влюбляется еще больше в теперь уже смущенно улыбающегося, нежного омегу. Своего омегу.

***

– Сраный день сурка, - Лухан шипит уже в пятый раз за день, хотя сейчас только десять утра. Он громко хлопает дверью машины, заставляя Сэхуна морщиться, но послушно выбираться следом. Знакомый заборчик. Знакомый дом. И ситуация тоже знакомая. Они были здесь всего неделю назад, послушно оставили его папу наедине с собственными мыслями и смиренно ждали звонка, сообщения, да хоть почтового голубя, но тот упорно молчал и в довершение картины игнорировал все попытки детей связаться с ним. И Лухан бы уже давно впал в панику, и без того слишком волнуясь за душевное состояние папы, но мистер О, твердящий, что «все в порядке, подождите еще немного», успокаивал, но не спустя неделю неопределенности. Тот не хотел ничего объяснять и даже говорить, смогли ли они встретиться и обсудить сложившуюся ситуацию, только просил время, которое терпение Лухана дать было просто не в силах. И вот он опять барабанит в дверь, мысленно отсчитывая десять секунд до того момента, когда к стуку прибавятся еще и вопли, а потом и угрозы. Сэхун на это лишь вздыхает, но понимает того. Он и сам чертовски переживает за старшего, и такое поведение собственного отца ничего хорошего не сулит. За дверью слышатся не менее знакомые шаги, словно тянущие тапки следом за собой, и Лухан готов поспорить, что узнает эту привычку из тысячи, вот только теряется, когда открывается дверь, и на пороге его встречает вовсе не папа, а Джинхо. Такой до боли домашний, взъерошенный, точно воробушек, в мягких тапках и растянутой майке. Они смотрят друг на друга с явным любопытством, и если старший понимал, что долго скрываться они не смогут, то Лухан на такой поворот событий не рассчитывал совершенно, как, в принципе, и Сэхун. – А папа? - Он неуверенно выдыхает, глядя на старшего слишком уж растерянно, а тот невольно удивляется, настолько омега похож на своего папу, особенно глазами. – У тебя там ноги отсохли, или что? Я твое мясо переворачивать не буду, сгорит – будешь жрать сам, - крик из глубины дома сметает все вопросы, и любопытные взгляды детей невольно устремляются за спину старшего, словно надеясь увидеть там хоть какое-нибудь объяснение того, как это они вот так быстро, да и что это вообще происходит... Но ничего кроме такого же растерянного папы, замершего всего в паре шагов, там нет. – А, ладно, сам переверну, - старший омега слишком быстро меняет свое решение, словно и не он только что кричал все эти угрозы, разворачиваясь и довольно резво скрываясь в соседней комнате, словно происходящее и вовсе не его ума дело. Его провожают три озадаченных взгляда, и Джинхо тяжело вздыхает. Он и не сомневался, что омега все равно оставит все разговоры и объяснения на него, маленький трусишка, и, оставляя открытой дверь в дом, уходит следом за Веем. Лухан чувствует себя словно в гостях, хотя этот дом изначально именно его и его папы, но все равно. Из кухни слышится тихое шипение, словно они делят, кто же будет объяснять все им, детям, и Лухан понимает, что никакие объяснения ему и не нужны. Главное, что папа пришел в норму, и мистер О смог все исправить, а остальное не так важно, и не важно что было между ними до этого, главное, что он видит сейчас, и то, что он видит, ему несомненно нравится. Как папа что-то шепчет тому на ухо и почти зло тычет пальцем альфе в живот, в ответ на что тот лишь закатывает глаза, пока омега не видит. Они замечают подошедших детей уже через пару секунд, и Вей с гордо поднятой головой выходит из кухни, не иначе как победитель локальной войнушки, а Джинхо вздыхает, кривляясь вслед тому, не иначе как в шутку, заставляя Сэхуна чуть улыбнуться. Он и не вспомнит, когда отец был таким игривым в последний раз, и уж тем более из-за омеги, и ему это нравится. Нравится, что он больше не выглядит таким уставшим и угрюмым. – Садитесь, - он кивает на стулья и сам садится по другую сторону обеденного стола, вот только с чего начать он не знает, как и не знает, что нужно говорить, а что лучше умолчать, все же это их дети, а они родители. Те и так знают слишком много о положениях своих папочки и отца. – И ты здесь... - Сэхун словно видит, как тому непросто, и помогает, задает наводящий и пока наиболее интересный его вопрос, ведь одно дело – наладить отношения и решить, как дальше жить, а другое – расхаживать в домашних тапках, причем своих, явно привезенных из дому, а уж это неспроста. – Он не хотел переезжать ко мне, а я сказал, что не выпущу его из поля зрения, с его-то замашками... И вот, я здесь... - Старший пожимает плечами, почти физически чувствуя, как доверие молодого омеги возрастает на глазах. Того такой расклад явно устраивает. – И у вас, значит, все получилось... Вы все исправили? - Теперь уже в допрос включается и сам Лухан, все еще пытаясь не подавать виду, но камень с его души уже спал, и он готов броситься старшему в объятия, с одним только «спасибо», что он не отступил и не отказался от своих слов, когда стало трудно и когда он узнал, насколько все серьезно. – Насколько это возможно. Он все еще огрызается и даже немного дерется, но сейчас все по-другому. Все наладится. - Старший мягко улыбается, и его улыбку невольно перенимает и сам омега, чувствуя облегчение, но не Сэхун, его все еще волнует одна вещь. – А ребенок? - Для него этот вопрос принципиально важен. Не то чтобы он на самом деле горел желанием породниться с Луханом как-то еще, кроме штампа в паспорте и метки на плече, сейчас он даже не думает об этом. Ему куда важнее счастье собственного отца и душевное спокойствие папы своего мужа, и ему все еще хочется верить, что все это будет у них только вместе. Джинхо не сомневается, что Вей, который несомненно их подслушивает, сейчас очень обеспокоен и напряжен. Все же нет никакой гарантии, что их дети спокойно воспримут еще и их общего ребенка. Это, так или иначе, сделает их отношения слегка странными в плане общественности, и здесь уж придется выбирать, либо внебрачный ребенок, либо инцест в легкой степени, все же братья сводные, но братья. Старший лишь коротко кивает в ответ на вопрос. Что-то объяснять и вдаваться в подробности он не хочет, да и зачем, те и так знают слишком много. Не смотря на всю их слегка странную ситуацию все кажется таким правильным. И это заставляет Сэхуна мягко улыбнуться, так же как и Лухана. Ему счастье папы важнее того, кем они с Сэ будут друг другу приходиться. – Мы завтракать собирались, останетесь? - Мужчина поднимается со стула, отвлекаясь на то самое мясо, которое вскоре должно было подгореть. И только сейчас, наконец расслабляясь, Лухан чувствует, как сильно проголодался. Он тихо угукает, вдыхая вкусный запах его потенциального завтрака, и чуть улыбается, глядя на Сэхуна. - Сэ, позовешь Вея, а то он там так и останется сидеть... Тот лишь тяжело вздыхает, ведь почему это именно он, если рядом сидит Лухан, которому с этим будет явно проще, но тот и не думает спасать своего мужа, смотря блестящими от предвкушения глазами на старшего альфу в ожидании завтрака. Маленький предатель, продался за еду. Ему и не остается выбора, кроме как подняться и двинуться на поиски старшего, который очень быстро нашелся в гостиной, умостившись на диване и с важным видом щелкая каналы телевизора - видимо, рассчитывая, что разговор будет долгим. Сэхун так и останавливается недалеко от проема, слегка растерянно. Не может же он щелкнуть пальцами и сказать «эй ты», ему эти пальцы переломают к чертовой матери и засунут в задницу по самый пилорический сфинктер (читай до самого желудка). По имени как-то и вовсе не прилично, да и за «дядюшку» ему один раз чуть ухо не оторвали, и куда не сунься - ни одного допустимого варианта. И все же, какой сложный этот омега, видимо его, Сэхуна, отец - просто законченный мазохист. А время идет, и из кухни слышится приглушенный щебет Лухана, которому не иначе как тарелку с едой дали, стоит поторопиться, и он не может придумать ничего лучше, чем просто еще раз получить по щам. – Дядюшка... - Сэхун тянет излишне трусливо, почти мяучит, тут же втягивая голову в плечи, зная, что сейчас прилетит, но... ничего не происходит. Тот сидит с пару секунд, словно придумывая наиболее изощренную пытку, а после вытягивает руку в сторону юного альфы и манит того тонкими пальцами к себе, следом хлопая по диванной подушке рядом с собой, стоит только тому подойти чуть ближе. Сэхун предчувствует бурю полную боли, но все равно садится рядом, как бы невзначай поглядывая на старшего с некоторой опаской. Не зря. Стоит только заднице коснуться дивана, как тонкие пальцы безошибочно впиваются в хрящик его уха, оттягивая в сторону, вызывая тем самым поток бесконечного «ай-ай-ай». – Я тебе что говорил про дядюшку? - почти незаметно, словно между делом, тянет омега, хотя в голосе ощущается холод недовольства. – Но я не знаю, как мне к Вам обращаться, - Сэхун тихо хнычет. Он, конечно, взрослый мужик, высокий, да и голос у него вот-вот и начнет басить, и муж имеется, да и все тому подобные плюшки, что и делают из него того самого «взрослого мужика», но этот омега... Рядом с этим омегой быть взрослым мужиком не то что не получается, а даже страшно. И затянувшееся молчание с видом явно задумавшегося омеги – напрягает. – Попробуй папа... - это звучит до того странно, что Сэхуну требуется с пол минуты, чтобы понять смысл этих слов. «Папа». За все свои уже двадцать лет он никого и никогда не называл так. Он не знал своего папы, даже не видел его фотографии, и сейчас для него «папа» это что-то несбыточное. Что-то настолько нереальное, эфемерное. Не настоящее. Он даже не уверен, что сможет сейчас выдавить из себя это слово так, как оно должно звучать – искренне. – Ну или хён, только не дядюшка, договорились? - Вейшенг почти смягчается, видя растерянность на чужом лице, и даже отпускает ухо альфы. Ему все это, конечно, совершенно не близко, но в общих чертах понятно. Вей знает не все, лишь то, что мельком рассказывал Джинхо, но Сэхуну наверняка чертовски сложно назвать папой того, кто и не папа ему... Если и вовсе нет отвращения к этому слову, ведь настоящий, родной папа бросил его совсем маленьким. После таких мыслей стыдно и неловко становится самому омеге. – Так что там такое, зачем тебя прислали? - Вей тихо вздыхает, надеясь, что это отвлечет альфу от плохих мыслей. Получается, кажется, не очень. Сэхун поднимает на омегу такой же задумчивый взгляд, неуверенно прикусывая нижнюю губу. Он сомневается, стоит ли ему это делать, он не уверен, что это будет правильно, даже несмотря на сложившуюся ситуацию. И кто бы мог подумать, что в конечном итоге все сложится именно так и внезапно окажется так непросто. А еще он и подумать не мог, что когда-нибудь Вейшенг сможет предложить ему такое. Взгляд невольно скользит вдоль низкого худощавого омеги, словно видя его в первый раз. Он все так же еле дышит Сэхуну в ключицу, даже и того ниже, а уж с отцом-то... столь хрупкого омегу наверняка и не увидишь за спиной того. Вей все еще такой же пугающий, как и в первый день их знакомства, и даже больше, сейчас молодой альфа на собственном опыте проверил все, что тот только может сделать, и как это больно. Вейшенг кажется совершенно не таким, как Лухан, хоть они и очень похожи внешне, то внутри совершенно разные. Вей уже взрослый, зрелый омега, опытный и самостоятельный, он уже давно состоялся как папа и смог в одиночку поставить на ноги юного омегу, это показывает сколь крепкий стержень внутри него, и именно это заставляет беспрекословно его уважать. Почти восхищаться им и смотреть с неподдельным восторгом. Это нравится Сэхуну, это кажется ему настолько естественным и родным, что… – Папа, пойдем завтракать? - Эти слова даются альфе на удивление легко, и кажется, будто он говорил это сотни тысяч раз именно ему, Вейшенгу. Словно самой судьбой уже давно вычерчено, что он должен был рано или поздно сказать ему это «папа». От этого хочется смеяться и плакать одновременно, глаза слезятся, и становится только хуже, когда старший подается чуть вперед, обнимая Сэхуна за плечи и мягко прижимая к себе, давая выдохнуть с облегчением. – Все хорошо, милый, - Вей шепчет совсем тихо, но это слышит даже Лухан, замерший в проеме, только вышедший на поиски, как ему казалось, трупа своего мужа и папы с руками по локоть в крови, но так как есть сейчас все же лучше. - Я рядом… – Папа… - Сэхун не плачет, нет. Просто это кажется ему настолько волшебным, ненастоящим, но теплые объятия убеждают в обратном. Он уже давно перестал мечтать о настоящей большой семье, в которой кроме любящего и доброго отца будет еще и ласковый, нежный папа. Вейшенг, конечно, в большей степени вспыльчивый и строгий, и даже та нежность, что есть в нем, сокрыта очень глубоко, но именно он кажется самым лучшим папой, о котором только мог мечтать Сэхун. Его папа…