Пат и мат

Шон не единожды слышал от короля фразу «Не так сложно принять решение, как пережить его последствия». Сегодня она была актуальна как никогда. Не стоило травить Эрика перед балом. Вернее, даже не травить, а проводить ему тотальную чистку кишечника и речи. В конце концов, ещё никому не сходили с рук оскорбления в духе «ведьмин выкормлеш». Но кто же знал, что королева решит сделать Шона сиделкой больного? Сначала Шон удивился, услышав настоятельную просьбу, а потом понял: это предлог не пускать его на бал. А значит, не удастся ни обратить на себя внимание Рокфеллеров, Морганов и других влиятельных семей, ни прислушаться к разговорам в кулуарах, ни пошептаться с графом де Бриссак о своей матери, ни щегольнуть в отлично сшитом фраке перед дамами. Глядя в стальные глаза королевы, Шон старательно держал маску светской вежливости и благодарной покорности бастарда. Злость и нервозность выдавало только поглаживание шрама на указательном пальце. — Ваше доверие — для меня большая честь, — Шон выдавил из себя улыбку и склонился в лёгком поклоне. — Мне отправиться к принцу сейчас или после бала? — Разумеется, сейчас! — веер в тонких руках с треском захлопнулся. — Эрик так ждал праздника. Ему сейчас скучно. «Ну да, а я, стало быть, буффон», — скрипнул зубами Шон. — Это большое несчастье, — кивнул он, проглатывая невысказанное «Для меня так точно…» — Твой вид… — веер описал в воздухе изящную дугу, но даже она сочилась отвращением. — Сын короля, пусть и принесённый в подоле, не имеет права выглядеть, как самодовольный фат. Переоденься. — Будут ли ещё пожелания, ваше величество? — ладони, благоразумно заведённые за спину, сжались в кулаки. — Будут. Королева сделала всего один шаг, не занявший и пары секунд, но для Шона время растянулось, как при замедленной съёмке. Он с предельной чёткостью увидел, что кожа её шеи и плеч увяла, и даже гипюр не может этого скрыть; что мешки под глазами, густо замаскированные косметикой, выдают бессонницу и больные почки; что морщины уже заметно портят лицо; что королева подалась вперёд, будто намереваясь схватить его за грудки, а то и вынуть сердце… Шона прошиб холодный пот. Отпрянув, он едва не выставил руки в защитном жесте. — Правильно, бойся. Помни своё место, полукровка. Жульенн умерла, и тебе недолго осталось пользоваться милостью короля. Можешь забыть о блестящем будущем. Ни званий, ни титулов, ни земли ты не получишь. И если хочешь выжить… — королева сделала ещё шаг, и теперь Шон не мог ни разорвать визуальный контакт, ни сдвинуться с места, — не мельтеши. Поднимешь голову, и её отсекут. Если, конечно, я не решу сделать так… Цепко держа взгляд, королева коснулась атласных лацканов фрака, провела пальцами, будто раскрывала грудную клетку, и Шон почувствовал, как по мышцам разливается леденящий ужас, обездвиживает и вмораживает в пол. В его ушах грохотала кровь, перед глазами роились цветные мошки, а сердце… «Так вот как они это делают», — отрешённо подумал Шон, и страх уступил место хирургическому любопытству. В памяти всплыли слова матери: «Они могут сжать твоё сердце в кулаке и раздавить его, только если ты останешься в своём теле». И в следующий момент Шон смотрел на себя будто со стороны. Бледный до синевы, дрожащий, закатывающий глаза, едва удерживающийся на ногах. Какое унижение!.. Хорошо хоть коридор пуст, и только портреты на стенах безучастно наблюдают немую сцену. Королева сморгнула, чуть сдвинула брови и влепила ему пощёчину. Ноги подкосились, и Шон упал на колени, вновь обретая тяжесть собственного тела. Схватившись за сердце, он с шумом втягивал в себя воздух. Голову вело, во рту горчило. — Идиот! Твой дух мог не вернуться в тело! Не смей повторять выходки своей скудоумной матери, — отчеканила королева и властно взяла его за подбородок: — Понял меня? — Понял, ваше… величество. Шон с трудом сфокусировал взгляд и с удивлением заметил, что королева напугана. Ну хоть одна хорошая новость. Значит, её угрозы не имеют под собой силы, пока король помнит свою фаворитку. Официальную фаворитку. А забыть её он сможет только тогда, когда закончится действие зелья. Не в ближайшие двести лет. В груди заметно потеплело. — Приведи себя в порядок, бастард. И не смей попадаться мне на глаза. В ушах Шона ещё долго раздавался шелест серо-зелёного платья, деликатно скрывающего недостатки увядающей, уязвлённой, а потому особенно опасной женщины. Силы подняться с колен нашлись не сразу. Неяркий свет бра ещё слепил глаза, потолок медленно опускался на свою прежнюю высоту, голова гудела, и Шон сжимал виски, подавляя, подавляя, подавляя в себе волну хлёсткой ярости, которая всегда накатывала вместе с трансформацией. «Как маме удавалось доводить эту стерву до белого каления и всякий раз выходить сухой из воды?.. — думал он, прислонившись спиной к ножке геридона. — Хотя нет. Иначе зачем маме инсценировать свою смерть?»