Пат и мат

Поднявшись в свои апартаменты, Шон долго стоял у зеркала и жадно пил воду. Неплохо было бы откупорить бутылку, но слуги заняты гостями, и вино придётся ждать до ночи, да и с Эриком лучше встречаться на трезвую голову. — Вот так я себя и видел. Как в зеркале, — сообщил он своему отражению и усмехнулся: — А фрак всё-таки удачный. О! — он цокнул языком, оценив мелькнувшую мысль. Развязав галстук-бабочку, Шон хаотично расстегнул несколько пуговиц сорочки, снял запонку, подумал с минуту и достал из ящика туалетного столика духи матери — то немногое, что осталось из её вещей, — вынул из нагрудного кармана платок, нанёс каплю парфюма, аккуратно сложил и вернул его на место. Глянув в зеркало, Шон взъерошил волосы и надменно вскинул подбородок. Нужно выпить. Шон открыл бар, очень надеясь, что не успел прикончить бутылку Шато Лафит-Ротшильд, потому других заначек у него не осталось. Вина едва хватило на глоток. Прикрыв веки и покатав напиток на языке, Шон в очередной раз сказал себе, что если он где и встретит старость, то в коммуне Пойяк. В каком другом месте люди смогут подарить вину оттенки миндаля и фиалок? Захватив шахматную доску и пустую бутылку, он отсалютовал зеркалу и закрыл за собой дверь.

*

Быстро шагая по коридору, Шон не единожды проклял свою идею поддеть брата. От мысли, что прислуга или какой-нибудь заблудившийся гость увидит его таким расхристанным, и пойдут слухи о спивающемся бастарде, холодела кровь. К счастью, Шона никто не заметил, кроме одной горничной. Девушка возилась с ключом, пытаясь закрыть дверь одной из гостевых комнат, у её ног лежал пакет со смененным постельным бельём. Шон надеялся проскользнуть незамеченным, но горничная оглянулась на звук шагов и встала, как вкопанная. — Дай пройти. — Прошу прощения, ваше высочество, — она посторонилась, опуская голову. Наклонившись к её уху, Шон проговорил со всей смертельной убедительностью, которую успел натренировать в допросах везенов: — Если ты кому-нибудь скажешь, что видела меня, я тебе вырежу сначала язык, а потом сердце. Поняла? Горничная в ужасе отпрянула и вжалась в дверь. — Д-да, да, конечно, я ничего… никому… — девушка подхватила пакет с пола, прижала к себе, будто он мог её защитить, и бросилась прочь. Тяжело вздохнув, Шон зашагал к покоям брата. Буквально один поворот, и… Вот уж что он не ожидал увидеть, так это охрану. Судя по тому, с каким азартом летели карты на консольный столик, парни считали, что во время бала больным принцем точно никто не заинтересуется. Увидев Шона, оба охранника вскочили со стульев и встали навытяжку. Смерив их надменным взглядом и постучав пальцами по столешнице, где лежали карты и деньги, Шон произнёс: — Я не видел, что вы играете в преферанс, а вы не видели меня. Ясно? Парни переглянулись и отчеканили: — Да, ваше высочество. — Приберите на столе. Встанете на углу и в конце коридора. Едва Шон зашёл в апартаменты, как услышал: — Кажется, меня хотело проведать какое-то высочество, — Эрик приподнялся на локте. — Ты его не встретил, случайно? Шон пропустил приветственную колкость мимо ушей. Он подошёл к постели, отодвинул шёлковый полог, закрепляя ткань на крючке, и положил шахматы на прикроватный столик. Меланхолично посмотрев на бутылку, поставил её на пол, потом скользнул взглядом по комнате, выбрал себе кресло, придвинул его к кровати и сел. — Ну и вид, — поморщился Эрик, который редко видел Шона в состоянии задумчивости, и обычно оно предшествовало новому витку обмена гадостями. Решив, что лучше спровоцировать гадость непродуманную, нежели дать ей вызреть, он продолжил наступление: — От тебя разит женскими духами. Где вторая запонка? Заплатил ею за работу? Шон откинулся на спинку кресла, не отрывая взгляда от брата. Вот он — результат нехитрого зелья. Эрик исхудал до неузнаваемости: глаза запали, от щёк осталось одно воспоминание, сквозь батистовую сорочку торчали ключицы и плечи, а длинные пальцы, которые порой хотелось переломать, походили на кости скелета. Странно, что не усох язык. Где-то внутри Шона шевельнулся страх: все ли компоненты смешаны правильно, все ли условия соблюдены? В конце концов, зельеварение не являлось его сильной стороной — обычно препараты готовила мать, она же и наставляла Шона: не пачкайся, вари зелья чужими руками. Теперь Шон в полной мере осознал, от чего его хотели уберечь. Зелье действительно может «испачкать», соединив невидимым мостом с жертвой. И глядя на измождённого брата, от которого никогда не видел добра, но противостояние с которым всегда бодрило, Шон ощутил тонкую связь, глухой всплеск боли. Да, впредь нужно быть осмотрительней. — Распробовал амазонку, — протянул Шон, сгоняя наваждение и закидывая ногу на ногу. Фыркнув, Эрик откинулся на подушки. — Если амазонка питается запонками до и после оргазма, то об её удовольствии ты, очевидно, не позаботился. Хотя ублюдка называть ублюдком неспортивно, ты самый настоящий ублюдок: хоть бы вино мне принёс! — Ошибаешься, ублюдок — это состояние души, и тут мне до тебя далеко, — парировал Шон и потянулся в кресле. — Вообще, я нёс кларет, но по дороге всё выпил. Зато есть шахматы. Неплохая пища для ума. Кстати, почему ты не в уборной? Неужели в тебе стала задерживаться еда? Эрик прикрыл глаза, не чувствуя в себе силы даже как следует разозлиться. — Стервятник. Слово «шахматы», между прочим, означает «смерть королю»*. Тебе не кажется, — он взял паузу, чтобы отдышаться, — что это преступление — желать мне смерти, пусть и косвенно? — Уже себя короновал? — Не будь идиотом. Я принц крови! Единственный законный наследник престола. Конечно, я готовлю себя к управлению империей. Шон закусил губу. В любой другой раз он не преминул бы съязвить, но сейчас его вниманием полностью завладели тонкие пальцы Эрика. Того явно мучили боли, он комкал покрывало, и вены на руке проступали особенно чётко. Шона трудно было чем-то удивить или растрогать после уроков, во время которых его мать демонстрировала на подопытных везенах действие того или иного варева. Но те зелья варил не он. — На самом деле, я встретил королеву. Она посчитала, что лучше сиделки не найти, и мне не удалось её разубедить. Поэтому либо сыграем в шахматы, либо подвинься — я целый день на ногах. Приоткрыв один глаз, Эрик озадачено посмотрел на брата: — Хочешь, чтобы нас обнаружили вдвоём в постели? Ну уж нет, мне достаточно слухов о миньонах. Шон снова впал в молчаливое оцепенение, и Эрик забеспокоился. — У тебя растерянный вид. Я так плохо выгляжу? — Аделис набьёт себе синяки, седлая твои мослы. — Что ты знаешь о сексе, мальчик, — поморщился Эрик, подавляя желание натянуть одеяло до самых глаз. — Расставляй фигуры. Но в игре без приза нет азарта. — Да, приз должен быть. Победитель идёт на банкет и… — Возвращается с Шато Шеваль Блан и шлюхами. Заодно проверим, на ком из нас набьют синяки. — Хочешь, чтобы в этой постели застали четверых? — Шон выразительно выгнул бровь. — Нет. Ты будешь трахаться под кроватью, — огрызнулся Эрик. — Вина и шлюх здесь пруд пруди. Другое дело бал. Итак! Победитель танцует с нашей дорогой сестричкой на глазах у восхищённой публики, а проигравший обхаживает Женевьеву Орлеанскую. — Кошмар. Со старухи же песок сыплется. — Зато не поскользнёшься. — Как же тебя припекло, — протянул Эрик, повернувшись на бок, чтобы лучше видеть лицо брата. — Но знаешь… — он отстранился, освобождая возле себя место, — ты на бал не попадёшь. Шон пересел на кровать, разложил доску и невозмутимо принялся расставлять фигуры. — Какого чёрта здесь происходит?! От неожиданности Шон выронил ферзя. — Диарея сопровождается бредом? Доктор уже в курсе? — Не прикидывайся! — Эрик сел на кровати. — Ты пришёл, и у меня появились силы. Что ты вытворяешь, чокнутый хэксенбист? Шон сдвинул брови. — Ещё раз услышу это слово, и ты будешь месяц выблёвывать свои кишки. Обещаю. — И тут же, не меняя тона, добавил: — Если ожил, надевай фрак. Сегодня праздник, и я хочу развлекаться. — Дай руку. — Сам справишься. — Дай сюда! — Эрик схватил его за запястье и с минуту прислушивался к ощущениям. Вся выдержка Шона ушла на то, чтобы не сбить дыхание и пульс. Не хватало ещё, чтобы Эрик утвердился в правильности своей догадки. — Не могу нащупать пульс... Кошмар. В моей комнате живой мертвец! — Эрик хрипло рассмеялся, опустился на подушки и отрывисто проговорил: — Ненавижу. Твоё. Чёртово. Самообладание. Всякий раз хочу взять нож и взрезать… — он протянул руку и провёл ногтем по щеке обескураженного брата, — эту маску отрешённости. Чтобы кровь брызнула во все стороны! Чтобы боль оживила лицо! — Точно спятил, — Шон брезгливо поморщился и отстранился. — Хочешь сыграть? Давай. Но на моих условиях. Если выиграешь ты, то пойдёшь на бал — с разрешения наследного принца. Если выиграю я, — глаза Эрика лихорадочно заблестели, — то возьму с тебя клятву. И по первому моему требованию ты отдашь мне любую вещь или любое живое существо. — Неравноценное пари. Неинтересно. Шахматы можешь оставить себе. Шон поднялся с кровати и направился к двери. — Уйдёшь, и я всем расскажу, что твоя мать жива. Дверная ручка жалобно скрипнула под пальцами Шона. Он медленно развернулся. — Что? — Абсолютно неважно, правда это или нет. Достаточно моего слова, и ты моментально станешь интересен всем. Ты ведь об этом мечтал? Выйти из тени? Интересно, сколько ты протянешь, когда правду начнут вытягивать щипцами. Но самое забавное другое! — Эрик закрыл глаза, продолжая улыбаться, и лицо его светилось восторгом. — Если Жульенн и вправду обвела всех вокруг пальца, то двор ждёт лакомое зрелище — воссоединение семьи на пылающем костре. Дань традициям. Обожаю традиции! Что скажешь, Шон? — он с вызовом посмотрел на брата. — Точно не хочешь со мной сыграть? — Неважно, уйду я или нет, ты при любом раскладе откроешь охоту на ведьм. — Нет. Если примешь мои условия игры, то я… — До следующего раза, когда тебе снова что-нибудь потребуется. Это вилка, — Шон опустил голову, словно признавая своё поражение. — Какой умный мальчик, — Эрик даже порозовел от удовольствия. — Но если итог един, то зачем мне помогать тебе выздоравливать? Пустая трата сил, — Шон смерил презрительным взглядом исхудавшее тело брата и пожалел, что у фрака нет карманов, — негде спрятать предательски вспотевшие ладони. — Мучайся дальше. — Дешёвый ход. Дешёвый даже для бастарда. Фыркнув, Шон направился к двери и бросил через плечо: — Когда полезешь на стенку, не порви мильфлёр, её величеству нравится рисунок. — Мерзавец, — рассмеялся Эрик, нервно сжимая простыню. — Конечно же я не отдам тебя палачу. Ты моя любимая игрушка. Сядь. Я готов играть. Помедлив, Шон повернул к нему голову и выгнул бровь. — Игрушка? Ты готов играть мной? Ну и самомнение. Запомни, Рик, я найду способ отравить твою жизнь прежде, чем ты на меня замахнёшься. — Готов играть в шахматы, идиот! Мне скучно, и я развлекаюсь, как могу. Сядь, тебе говорят! Видя, что брат не торопится повиноваться, и отлично понимая, что перегнул палку, Эрик выставил вперёд ладони: — У меня есть компромат на тебя, у тебя есть компромат на меня, равновесие сторон соблюдено, всё в порядке, расслабься. Слушай, закажи нам бутылку-другую. На трезвую голову с тобой совершенно невозможно общаться. Но Шон словно врос в ворс ковра. — У меня нет на тебя компромата. И моя мать мертва, поэтому и у тебя на меня компромата нет. Эрик закрыл глаза, выдохнул и представил, как на брата падает массивная люстра, и её кольца нанизываются на тело, как на палец. — Ладно. Туше. Но согласись, было весело! — Обхохочешься. — Нет, правда, мне нравится выжимать из тебя эмоции. Видишь, я с тобой откровенен. Жульенн была бесподобна, настоящая жемчужина королевского двора, — Эрик поддел его взглядом и, развернув шахматную доску белыми фигурами к себе, сделал ход. — Буду оригинален: e2—е4. У тебя остались какие-нибудь её вещи? — Обязательно. Метла и сушёные лягушки. — О, похоже, моя маменька сожгла не только тело ведьмы. С другой стороны, традиция есть традиция — хэксенбист кремируют, блутбадов предают земле, меллифер вощат… Каждому своё. — Я даже пепла не увидел, — отрезал Шон, подошёл к окну, отдёрнул портьеру и с тоской посмотрел на светящийся огнями парк. Если бы не промозглая погода, недалеко от лабиринта поставили бы шатры. Сейчас же видны только машины на парковке. — Эй, твой ход! — Пешка на е6. Это ведь ты подрезал подпругу, чтобы я вылетел из седла, — проговорил Шон, проводя взглядом по освещённым дорожкам парка и вспоминая детство. — Когда тебе было семь или когда девять? — Когда я сломал ногу. — Нога не шея. Вывожу коня, g1—g3. — Пешка на d5. — Пешка на e5. Теперь у них любовный треугольник. — Пешка на c5. — Пешка на b4. Шон подошёл к доске и снял пешку Эрика с поля: — Я ломаю тебе ногу. — У меня их ещё семь, — фыркнул тот, с радостью отмечая, что вот уже минут десять его не мучают колики. — Слейпнир калечный, — Шон сел на кровать, краем глаза замечая, как брат двигает пешку на d4 и ответил конём. — Как тебе удалось заманить полчища крыс в подвал? — Делать мне больше нечего. — Не отпирайся. Мой День рождения. В одной из коробок лежал ключ и записка с инструкциями. Я был уверен, что это почерк отца. Он же часто говорил: предвкушение важнее подарка. Я спустился в подвал, нашёл нужную дверь, открыл её… — Эрик содрогнулся и сдвинул пешку. — Мерзкие твари! Ненавижу! — А… Вспомнил! Ты отказывался выходить из своей комнаты, пока я не сказал, что крысы отлично лазают по дымоходам. — И тебя я ненавижу тоже. — А я ломаю тебе вторую ногу, — невозмутимо отозвался Шон и снова снял с доски пешку. Эрик бросил на него острый взгляд. В груди разливалось такое сытное и спокойное тепло, что даже голод отступил. Он подложил под спину подушку, поставил пешку на c3 и сказал: — Не стану тебя есть. — Ну и дурак. Конь на f5. — Помнишь рыжеволосую ведьмочку? Ты сопляком был, а уже подкатывал к девчонке. Какое-то цветочное имя… Анте? Флёр? — Маргарита. Мне было девять. — Точно! Маргарита. Она ужасно расстроилась, узнав, что её рыцарь мочится в постель… А ещё я беру твою пешку. Эрик осклабился, любуясь, как бледнеет брат. — Видишь ли, mon cher, нет никакой разницы между правдой и ложью. Я вот даже не знаю, мочился ты в постель или нет. И остальные не знают. Всем наплевать. Важно только то, что озвучено, и то, кем озвучено. Моё слово всегда побьёт твоё. Шон передвинул коня, с трудом сдерживаясь, чтобы не всадить фигуру в глаз Эрику. Тот самодовольно усмехнулся и тоже сходил конём. — Помнишь псовую охоту на оленя? Я только переболел воспалением лёгких и остался дома, а ты поехал. С моим отцом, словно наследный принц! — Иду пешкой на a6. — G2—g4. Первый снег. Лошади, гончие… — Слон на b7. — Слон на g5. Гарде. Шон провёл рукой над доской, будто примеряясь к фигурам. — Шулер, — нахмурился Эрик. — Открой обзор. — По себе людей не судят. Слон на e7. — Именно по себе людей и судят. Смерть коню! — Эрик щелчком отправил его за доску. — Какую редкую удачу нужно иметь, чтобы найти огнедемона вместо оленя! И какое везение — чтобы выжить. А я ведь дежурил потом у твоей постели. В первую ночь, пока не приехала Жульенн. Сновали доктора, иногда к кровати прибивало сочувствующий придворный мусор… Ты лежал как мертвец. Холодный. Бледный. Бредил. Отец был в ярости. Не знаю, что потом случилось с егермейстером. Жульенн всю неделю не отходила от твоей постели и смотрела на тебя так, словно… — Эрик закусил губу. — Редкая фаворитка откажется сопровождать короля, чтобы остаться с сыном. Тогда я понял, что погорячился. Игрушке стоит отрывать лапы, а не голову. — Смерть и твоему коню, — обрубил Шон. Эрик вытянул губы трубочкой, наблюдая, как у брата заходили желваки, а потом занёс руку, чтобы взять чёрную пешку, но Шон перехватил кисть и развернул её внутренней стороной вверх. — Было приятно довести тебя до края, — сказал он, задрав рукав его сорочки и проведя пальцем от запястья к локтю. — Никакая боль не сравнится с безысходностью, правда? Казалось, ещё немного, и хрупкие кости хрустнут в жёстком захвате. Шон разжал пальцы, переводя взгляд с просвечивающей кожи брата на его вытянувшееся лицо. У Эрика расширились глаза. — Блядь. Блеф. — Нет никакой разницы между правдой и ложью, верно, Рик? Но если ты скрывал шрам, а потом свёл его, то откуда я о нём знаю? Отдёрнув руку, Эрик продолжал буравить взглядом брата, но тот расслабленно сидел на кровати, наслаждаясь произведённым эффектом. — Убиваю пешку, — процедил Эрик и не глядя снёс её с доски. — Пешка убивает пешку, — ответил ходом Шон и прищурился: пока разыгранный миттельшпиль его устраивал. Эрик молча рассёк ладьёй доску и скинул на постель чёрную ладью. — Зря разбрасываешься фигурами, — Шон взял её ферзём. — А я ни к чему не привязываюсь и ерундой не дорожу. Тогда не так больно терять любимых… — Эрик сдвинул ладью к слону и закончил: — собак. Сколько протянул твой босерон? Лет пять? Да ладно, ты же знал, — он вскинул подбородок, заметив, как напряглась шея Шона, как раздулись его ноздри, и прикрыл рот ладонью: — Ой, или не знал? Ну прости-прости, сегодня у нас вечер откровений. Знаешь, я иногда подумывал завести себе такую же овчарку. Упрямая, уверенная в себе псина, сильная, не терпящая грубости. Всё, что ей нужно, — правильное воспитание, игры и лакомства… А потом подумал: зачем мне ещё одна? — Эрик весело оскалился. — До сих пор любишь крокенбуш? — поинтересовался Шон, угрожая ферзём пешке и нацеливаясь объявить шах. — Решил угостить? — Иной десерт может выйти оспой. Даже жаль, что тебе так быстро подправили кожу. Слон, занесённый над пешкой, покатился по доске. — Да тебя четвертовать мало!.. — выдохнул Эрик, подавляя желание провести ладонью по лицу, проверяя, не изуродовано ли оно. — «Зачем жить, если ты некрасив?!» — передразнил его Шон и издевательски улыбнулся. — Кстати, у меня сохранилась пара снимков, ты там сразу после болезни. Эрик сел на кровати, поджав под себя ноги, и навис над братом. — Да ладно, ты же сам натравил на меня того папарацци. Я лишь немного его… перепрофилировал. — Снимки! — Эрик требовательно щёлкнул пальцами. Повертев головой, Шон поднял брови: — Что, не материализовались? Негодники! И как только они посмели проигнорировать желание принца крови? — Встреча с огнедемоном покажется тебе насморком, — сощурился Эрик, наклонился к уху брата и выкрикнул: — Принеси мне фотографии и плёнку! Сейчас же! Шон поморщился, уклонился и посмотрел ему в глаза. — Расслабься. Между правдой и ложью нет разницы. Я соврал. Твой ход. Сухо рассмеявшись, Эрик провёл пальцем по полурасстёгнутой сорочке брата, остановившись на последней пуговице, у горла. — Ладно. Тогда я совру, что твоя гувернантка не доехала до Орлеана. Та, которую тебе подобрала Жульенн, — он оскалился, видя, как Шон захватывает белого слона и сжимает в ладони. — Такая трогательная привязанность к простолюдинке. Между прочим, я выиграл пари, поставив на то, что после пластики ты её не узнаешь. А ещё говорят: у хэксенбист исключительная интуиция. Вообще, может и правда. Только ты-то серединка на половинку. А бедняжка бредила тобой. Пришлось угостить её кокаином. Как ты сказал? Никакая боль не сравнится с безысходностью? Наркотик притупляет и то, и другое. Кто знает, может, Мадлен ещё жива. Только что от неё осталось? Раздался хруст. Эрик вскинул брови и покачал головой с притворным осуждением: — Фигура-то чем провинилась? Тебе нужно винить себя. Питомцы, люди — все, кто тебя любит и кого ты должен защищать, мрут как мухи. Ты чума, Шон. Убей себя, спаси мир. Взяв ладьёй чёрного слона, он снова опустился на подушки. Чем сильнее злился Шон, тем теплее становилось у Эрика в груди, тем больше прибывало сил. Такая тенденция принцу нравилась. — Шах, — объявил Шон, взяв ферзём пешку. Эрик дёрнул плечом и увёл короля на соседнее поле. В ответ Шон провёл рокировку. Белый слон «съел» последнего чёрного коня и тут же был атакован слоном противника. Переставив короля на клетку вперёд, Эрик закинул руки за голову, поднял глаза к потолку, демонстрируя длинные ресницы, и улыбнулся своим мыслям. — Гарде! — не дал ему расслабиться Шон. Перестав рассматривать роспись, Эрик вернул взгляд брату: — Это ведь ты меня отравил. Чтобы я корчился от боли, пока ты развлекаешься на балу. Доктор списал всё на амебиаз, но он идиот. Только… знаешь что? — он увёл ферзя на соседнее поле. — Справедливость существует. Отец отдал мне место в Наблюдательном совете Феррат, и наши интересы буду представлять там я, а не ты. Да-а! Да! — Эрик захлопал в ладоши, видя, как по лицу Шона проходил волна, искажая черты. — Обожаю, когда ты бесишься! Настоящая «Ночь живых мертвецов»! Слушай, если тебе отрубить кисть, она сможет, например, ползать по полу? — Твой ход, — процедил Шон, с трудом возвращая себе человеческое обличье. — Я только что ходил, — удивился Эрик. — А, ты подставляешь слона. Нет, разменивать ферзя я не хочу. Он шагнул конём, но Шон напал слоном на короля, и пришлось закрываться пешкой. — Снова шах. — Я сегодня не в форме, — пожаловался Эрик и выбил конём угрожавшую ладью. — Шах. — Между прочим, я сейчас убью твоего последнего слона. Эрик нервно пригладил волосы и снова сел на кровати, поджав ноги. — Ходи, — Шон кивнул на доску, где почти не осталось фигур. — Спасибо, что разрешил. Оскалившись, Эрик резко схватил Шона одной рукой за шею, второй толкнул в грудь и опрокинул на кровать. Не давая опомниться, оседлал его и дёрнул сорочку в стороны так, что сорвал пуговицы не только на ней, но и на пикейном жилете. Пользуясь ошеломлённостью брата, Эрик ударил ребром ладони в его грудь, словно хотел раскроить её надвое. На это ушли все силы. Обхватив пальцами запястье Шона и тяжело дыша, Эрик алчно всматривался в искажённое болью лицо. — Всё равно дело шло к пату, — выдохнул он. — Ненавижу ничьи. О, кажется, я нащупал твой пульс! Шон хватал ртом воздух, но не мог ни вдохнуть, ни закричать. Острая боль прошила тело насквозь уже второй раз за день — так же, как во время встречи с королевой. Потолок перед глазами кружился, рот наполнился горечью. Скатывающиеся с кровати фигуры падали и падали на паркет, словно снаряды, и грохот разрывал барабанные перепонки. Отпустив запястье, Эрик провёл ладонями по обнажённой груди брата, и тот отчётливо почувствовал, как ледяные пальцы проходят сквозь кожу и мышцы, будто ножи сквозь масло. Дрожа от предвкушения, Эрик сжал сердце, но Шон выгнулся и закатил глаза, и хватку пришлось ослабить. Наклонившись, Эрик ласково проговорил: — Тише. Тише, не бойся. Ты хлебнёшь столько боли, сколько сможешь переварить. Не больше. Я умею рассчитывать дозу. Но если увлекусь, ты же меня простишь, правда? — Прижавшись виском к виску брата, он прошептал: — К твоему сведению, наш разговор записывается на плёнку. Представляешь, в какой ярости будет король, когда узнает, сколько раз ты покушался на мою жизнь? Он отказывался слушать обвинения без доказательств, а фундировать я не мог, зато смогу сейчас, — Эрик победно улыбнулся. — Ты лучший подарок от папочки! Любимая игрушка, увечный оловянный солдатик. Развиваешься и не надоедаешь. Эрик то сжимал пальцы, то любовно водил ладонью, будто гладил воду, Шон же почти терял сознание, а главное — не мог выбить себя из тела. Его уже не пугало то, что дух может не вернуться обратно, — он был согласен на всё, лишь бы пытка прекратилась. Приблизив лицо к лицу брата, Эрик восторженно прошептал: — Видел бы ты себя со стороны! Кусаешь губы, задыхаешься, корчишься подо мной. Лоб в испарине, глаза слезятся, пальцы сводит судорогой. Теперь ты такой… живой! Жаль, под рукой нет фотоаппарата. Очень жаль. И жаль останавливаться, я ведь только вошёл во вкус. Но будет обидно, если тебя парализует. Ничего. Это не последняя наша встреча. Мы обязательно продолжим. Помедлив, Эрик выпрямился, поднял руки и выставил их под свет люстры. Ладони постепенно теряли прозрачность, обретая материю. Снявшись с бёдер Шона, Эрик отсел к спинке кровати и стал наблюдать, как брат шумно пытается отдышаться, как дёргается, стараясь быстрее вернуть чувствительность конечностям, как скатывается на ковёр и поднимается далеко не с первой попытки. Эрик украдкой дёрнул за верёвку звонка и поморщился от звона, когда Шон снёс трельяж, не удержав равновесие. — Чёрт, теперь вся комната пропахнет духами. Эй, осторожней! Шон ударился о шкаф, схватился за него и теперь опирался ладонями о дверцы, дрожа от ярости, боли и унижения. Выждав несколько минут, Эрик снова перешёл в наступление: — Славно я тебя разыграл, правда? Если снова решишь отравить меня перед балом, чтобы потом так чудесно развлечь, знай — я только «за». Ногти царапнули полировку шкафа. Шон развернулся к брату. — Ну и вид! — развеселился Эрик. — Надумаешь выйти, приведи себя в порядок, а то гости решат, что тебя отымели в подсобке. Впрочем, они всё равно так подумают. Моё слово против твоего, — он ощерился. — В конце концов, слух о миньонах пустил ты. Я отплачу той же моне… Шон в два прыжка преодолел расстояние до постели, схватил брата за волосы и впечатал в дубовую спинку кровати. Второй удар разбил ему нос. Но прежде, чем Шон сомкнул пальцы на тонкой шее, Эрик закричал во всю силу лёгких: — На помощь!!! Охрана ворвалась в апартаменты, словно ждала сигнала за дверью. Шона мгновенно оттащили от принца. — Выродок! — прохрипел Эрик, держась за шею. — Наручники на него! Он оторвал кусок простыни, приложил к разбитому лицу и тут же отдёрнул руку: — Эта тварь сломала мне нос! — Эрик! Mon petit aigle!** — раздался испуганный голос королевы, в котором тут же лязгнул металл: — Чего ждёте? Приведите врача! Шон обернулся и обмер. Король стоял в дверях и переводил взгляд с одного сына на другого. Королева тем временем взяла супруга за руку: — Видите теперь, ваше величество, какую змею пригрели на своей груди? А я ведь предупреждала: бастард начнёт расчищать дорогу к трону! ------------------------------------- * С персидского языка «шах» — король и «мат» — умер. ** Mon petit aigle (фр.) — королева любит Эрика больше остальных детей и называет его "мой маленький орёл", чем очень походит на Екатерину Медичи, обожавшую Генриха III.