Давай будем друзьями

      Каково это просыпаться утром вместе с любимым человеком? Не знаю. Я знаю, каково засыпать под утро с человеком, притягивающим сильнее, чем магнит. Что такое Любовь? Тоже не знаю. Но наверняка могу сказать, что это слово, требующее определений. Не люблю определения. Они вгоняют тебя в рамки, которые со временем начинают душить. Сейчас я дышу полной грудью.       После того, что случилось между мной и Томом, мир вокруг не заиграл новыми красками, вокруг не запорхали бабочки и купидоны. Холодный лондонский дождь не превратился в загадочный и волшебный, нет. Все вокруг осталось прежним. Только вот теперь мне есть кому жаловаться на противную морось и ужасный холод, на мерзнущие ноги и зябнущие руки. Теперь есть тот, кто спасет меня от этого холода.       Я проспала все на свете. Я не вышла на работу в кофейню и не позвонила Аарону, чтобы сообщить о своем решении. Меня захватил в плен мир из одеяла и подушки, и мне хотелось вечно оставаться его заложницей. Тем более, в компании сероглазой беды. Глядя на него, лежа рядом с ним на боку, подперев голову рукой, я не задавала себе вопросов о том, правильно ли я поступила, что делать дальше и кто мы теперь друг-другу. Я просто была ему благодарна. За понимание и свободу. За то, что на мой любопытно-изучающий взгляд он отвечает такой уверенной полуулыбкой, что весь мир сужается до ее изгибов.       — Hey, stranger, — Том пропустил между своих пальцев волнистый локон моих волос, который, следуя движению его руки, распрямился, и вновь скрутился в непослушную волну. Я поймала себя на мысли, что Том, почему-то, не равнодушен к моим волосам. С самого нашего первого разговора он пытается к ним прикоснуться. Теперь, когда я практически перестала их выпрямлять, особенно часто.       — Почему stranger? — я откидываюсь на подушку, и мой локон выскальзывает из его пальцев.       — Потому что, — Том нависает надо мной так, что его лицо находится прямо над моим, — каждый раз я знакомлюсь с новой тобой.       — Знаешь, — в его расширившихся зрачках я вижу саму себя, — порой мне кажется, что я и сама не была знакома с собой, а теперь я будто нашла путь к себе. Спасибо.       Он молчит и смотрит слишком уж серьезно, между бровей образовалась морщинка, а жилка на шее пульсирует так четко, что я даже не противлюсь желанию коснуться ее. Пальцы сами тянутся к его шее и ведут линию по просвечивающей через тонкую бледную кожу голубой вене. Это все мое гипертрофированное временем любопытство. И, непонятно откуда появившаяся в последнее время, смелость.       — Мы так никогда не покинем эту постель, — Том поймал мою ладонь и крепко сжал.       — Сегодня я не против этого никогда.       И правда, сегодня я хочу, чтоб мой мир ограничился этой квартирой, этой комнатой и этим взглядом. Не важно, что будет завтра. Завтра, как правило, не наступает. Есть только сегодня и сейчас. Есть он и есть я. Остальное пусть остается за пределами этой квартиры. Хотя бы сегодня.       На медленном выдохе слова сами вырываются из моей груди: — Когда я слушаю любимую музыку, по моей коже бегают мурашки. Когда ты так вот смотришь на меня — тоже. — Нельзя говорить такие слова, — Том зажмурился, — от них люди сходят с ума. — Сходить с ума неплохо, — я на секунду задумалась, — если делать это не в одиночестве.       Том махнул головой и резко сел на кровати, отодвинувшись от меня. Я прислонилась к стене, поджав колени к груди и непонимающе посмотрела на его сгорбившуюся спину. Широкую, с вбитыми под кожу черными строками на латыни, с выступающими позвонками. Впервые, за все то время, что я его знаю, он не казался уверенным и каменным. Наоборот. Беззащитный и безоружный юноша. Эта мысль болезненно сжала что-то в животе, заставив почувствовать себя виноватой. — Я сказала что-то не то? — Нет, ничего подобного! — Том обернулся, — просто теперь, после того, что между нами произошло, мне сложно будет засыпать здесь в одиночестве.       Я беззлобно фыркнула: — Тоже мне. У тебя давно есть ключи от моей квартиры. — Ах, вот ты, оказывается, какая коварная! — В глазах Тома заиграли озорные искры. Он схватил меня за лодыжку и резко дернул на себя так, что я скатилась прямо к нему. — Ага, — вырываясь из его схватки, засмеялась я, — с первого дня думала, как же затащить тебя в постель. — И тебе таки это удалось, — одной рукой борясь со мной, другой он начал заворачивать меня в одеяло. — Вот видишь, какая я целеустремленная, — оказавшись в одеяле, как в коконе, я не могла перестать смеяться, — и что ты теперь собираешься делать? Ждать, когда я в бабочку превращусь?       Том нетерпеливо закатил глаза: — Вот еще чего. Чтоб ты упорхнула? К тому же, — хмуря брови добавляет он, — в это время года бабочке в Лондоне не выжить.       В эту секунду, не смотря на то, что меня завернули в кокон, я отчетливо ощутила себя бабочкой. Не мотыльком, летящим на огонь или бьющимся в стекло, пытаясь выбраться наружу. Нет. Бабочкой. Которой однажды сбили тонкие чешуйки с крыльев. Которой в это время года в Лондоне не выжить. Смеяться резко расхотелось. — Выпусти меня.       Том улавливает изменение моего тона и настроения, и внимательно смотрит не меня. — Даже не подумаю.       Я начинаю дергаться и извиваться, силясь самостоятельно выбраться из чертова одеяла, но Том бесцеремонно садится сверху, не позволяя мне этого сделать. — Выпусти, говорю.       Мной овладевает злость. От беспомощности, от его упрямства и серьезного тона. От того, что в одеяле мне становится чертовски душно и от того, как легко меняется мое настроение. — Нет.       Как бы я ни брыкалась и ни дергалась, мне не удается ни выбраться из одеяла, ни сбросить с себя Тома. По этому, я прекращаю свои попытки освободиться и просто закрываю глаза, пытаясь выровнять дыхание. — Успокоилась, наконец? — не смотря на тон, в его голосе появилась мягкость.       Я киваю, не открывая глаз. Сразу же становится легче, потому что Том отпускает меня и помогает выбраться из хлопкового кокона. В этот момент в комнате будто больше воздуха стало. — А теперь посмотри мне в глаза и скажи, что не так.       Том берет меня за плечи и разворачивает к себе лицом. Я чувствую себя ужасно глупо, проговаривая в голове фразу, из-за которой истерила буквально минуту назад. По этому, закусив губу, просто отрицательно мотаю головой. Он тяжело выдыхает и сильнее сжимает мои плечи. — Ну же. Мы будем сидеть так до тех пор, пока ты не скажешь. Уж поверь мне.       Я верю, что так и будет. Так что, набрав побольше воздуха в легкие, твердо произношу: — Я никогда не буду бабочкой. — А теперь посмотри на меня.       У него такой голос, что сопротивляйся сколько угодно — все равно сдашься. По этому, я подчиняюсь и открываю глаза, изо всех сил силясь не разреветься. Еще большей дурой я не могу выглядеть.       Его руки продолжают сжимать мои плечи. Где-то в голове мелькнула тихая мысль о том, что завтра там будут неплохие кровоподтеки. Сейчас меня это не беспокоит. Да и потом не будет, потому что, скорее всего, меня потопит волна расплавленного олова его глаз. Они не мигают и смотрят так, будто пытаются растворить меня в звенящей тишине, повисшей в комнате. — Ты вымирающий вид, бесспорно, — уголок его рта дергается, — но ты далеко не бабочка. — Так значит, мне место в Красной книге? — я пытаюсь соскочить на шутку, потому что иначе, разорвусь от переполняющих меня противоречивых мыслей. — О, нет, — Том отмахивается, — там все слишком скучно. Тебе место в книге, которую ты напишешь сама.       Он целует меня в макушку и выпускает из своей железной хватки, а я сижу и думаю, какими бы строчками заканчивалась это книга. Какими бы она начиналась, я, похоже, уже придумала.