Давай будем друзьями

      Не смотря на то, что неделя длилась бесконечно долго, этот день все же настал. Я достиг той точки на шкале своего времени, когда смело могу сказать: «Четверть века позади». Я дожил до того возраста, когда люди оглядываются назад, делают какие-то выводы, строят конкретные планы на будущее, отчаянно пытаются что-то сохранить в памяти, а что-то стереть из нее навсегда. Итак, сегодня мне стукнуло двадцать пять. Позади несколько сумасшедших лет съемок, которые теперь кажутся каким-то далеким и нереальным сном. Позади колледж и студенческие годы. Хотя, не так далеко я от них ушел. А еще позади самое странное лето в моей жизни, к которому я все чаще и чаще возвращаюсь в своей памяти в последнее время. Это бесит. Бесит, потому что, теперь перед моими глазами самое нелепое прощание с девушкой за всю историю прощаний Мира.       Я будто видел со стороны, как пытаюсь поцеловать ее в щеку на прощание, а она дергается в сторону от неожиданности. Как я раскрываю свои руки для объятия, а она, в это же время, протягивает мне свою тонкую ручку для пожатия. Дружеского пожатия. Как нервно звучит мой смех, и как быстро она удаляется от меня, вцепившись в лямки своего рюкзака обеими руками. Господи, как же я до такого докатился? Сегодня все должно быть иначе. Сегодня я должен все расставить на свои места и никогда больше не перекладывать и не передвигать. У меня ведь День рождения. Могу я хотя бы раз в году делать то, что хочу и находиться в компании тех людей, с которыми Мне хочется быть? Разумеется. По этому, на празднование своего двадцатипятилетия я позвал только Ее. Правда, ей я сказал совершенно другое. Так что, когда она оказалась на пороге моей квартиры, в цветном дождевике поверх черной косухи, с нескрываемым удивлением на лице, мне пришлось крайне быстро придумать себе оправдание, чтобы она не развернулась и не ушла сею же секунду. — Я и забыл какая ты пунктуальная! — преувеличенно бодро произнес я, принимая ее мокрый дождевик, — проходи и будь как дома, остальные должны вот-вот подойти.       Ксюта прищурила глаза, будто прикидывая, можно верить моим словам или нет. И только когда я выдержал ее взгляд, она разулась и, разгладив низ своего трикотажного темно-серого платья сказала: — Нужна помощь на кухне? Или Джен сама справилась?       Жестом пригласив ее войти в гостиную, а не стоять на пороге, я, мысленно приготовившись к истерике, произнес, не оборачиваясь: — Джен сегодня не будет.       Ксюта села на диван, поджав под себя ноги, и положила маленькую подушку к себе на колени даже не удосужившись изобразить удивление. — А что так? Заболела? — в ее голосе сквозит неприкрытая ирония, — хотя нет, не то. Если бы она заболела, ты бы быстро поставил ее на ноги. День рождения же, в конце концов.       Я хотел было возразить, но она приложила указательный палец к своим губам, и снова продолжила. — Тсс, не подсказывай. Дай самой угадать. Итак, Джен не заболела, тем не менее ее здесь нет и не будет. Вы поругались? Вряд ли. Она не может злиться на тебя в твой день рождения. Это ведь слишком. Или все же может? Хмм, как вариант. Но, думаю, тоже не то. Ааа, — она хлопнула ладонью себе по лбу, — как же я сразу не догадалась? Ты. Никого. Не. Позвал. Так?       Последние рваные слова прозвучали без иронии. Жестко и с упреком. Она хмурит брови и смотрит на меня в упор. Так серьезно, что я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. — Почему же, никого? Тебя позвал. — И только? — А мне больше никто и не нужен.       В комнате повисла тишина. Ее глаза все так же буровят меня, и если бы взглядом можно было испепелять, то на моем месте уже давно лежала маленькая горстка серого пепла. К моему счастью, такими способностями Ксюта не обладает. Однако, во рту у меня все же пересохло.       Она откладывает в сторону подушку, которую нервно теребила, будто та виновата в чем-то, и не отрывая от меня глаз, встает с дивана. — Хватит, Скандар, шутка затянулась, — ее голос звучит надтреснуто, и у меня нет никакого желания как-либо отшутиться. — Да какие тут шутки? — я развожу руки в стороны, — просто сегодня особенный день для меня, и я хочу разделить его только с тобой. Да не смотри ты так!       Но Ксюта не отводит взгляд. Ее лицо задумчиво, будто решает, как ей сейчас поступить. — Почему именно со мной? — она, наконец, опускает глаза, рассматривая пальцы на своих ногах, — не думаю, что я особенный человек в твоей жизни. — Представь себе, — я раздраженно взмахиваю руками, — иначе я бы не поступил так. — С трудом. — Что с трудом? — С трудом могу это представить, — она мнется с ноги на ногу, будто не знает, куда себя девать, — знаешь, для человека, который является для тебя особенным, за все то время, что я здесь нахожусь, я крайне редко с тобой вижусь. Наши встречи за эти три месяца можно перечислить пальцами одной руки. Так что нет, Скандар, не особенный.       Она снова смотрит на меня, и взгляд ее колючий. От ее слов на языке возникает привкус горечи, а ладони сами собой сжимаются в кулаки. — Не наказывай меня. Да, я кретин и идиот. Да, ты не заслужила того, что тебе пришлось пережить из-за меня. Да, такое не прощается. Но, прошу, не наказывай. Хотя бы не сегодня. Ты же не такая!       В моем голосе столько мольбы, что я едва не содрогаюсь от того, как он прозвучал. Но мне становится плевать на это после того, как после короткой усмешки на ее лице появляется легкая улыбка. — Ты прав, — она быстро заправляет волнистый локон за ухо, — извини. Сейчас не лучшее время, чтобы бросаться обидами. Не каждый день исполняется двадцать пять, а?       Она улыбается искренне. И я в тысячный раз ловлю себя на мысли, что она какая-то особенная. Ведь ей сейчас наверняка хочется одеться и уйти, но она не сделает так, потому что тогда я останусь один в свой День рождения, а она не из тех, кто может это допустить. Она не из тех. Похоже, я немного затерялся в своих мыслях, потому что, подойдя ко мне и встав на цыпочки, Ксюта приложила ладонь к своему рту и на ухо мне, будто открывая страшный секрет, прошептала: — По правилам сейчас ты должен предложить гостям легкие закуски и напитки.       От ее шепота по моей шее бегут мурашки, и я мысленно ругаю себя. — Точно, какой же я кретин! — отойдя на шаг, чтобы не стоять к ней так близко, сказал я, — вино, виски?       От Ксюты не ускользает мое поведение, и я замечаю, что эта ситуация ее искренне веселит. Черт, почему же я веду себя, точно школьник? — Так, — она потирает подбородок, будто решает сложную головоломку, и начинает рассуждать вслух, — вино нужно для того, чтобы развязать язык. Виски — залить неприятности. Но, по скольку у нас сегодня праздник, то я хочу шампанское. — И с каких пор ты стала таким экспертом в классификации алкогольных напитков? — я смеюсь, вспоминая, не завалялась ли где бутылка шампанского, потому что иначе придется идти в супермаркет. — Ооо, — протягивает Ксюта, — когда ты постоянно находишься один в четырех стенах, и не в таком можно стать экспертом.       Она произносит это беззлобно, без задней мысли. Но я снова ощущаю больной укол совести. Пожалуй, это никогда не изменится. Я всегда буду чувствовать себя виноватым, если разговор так или иначе будет касаться этого времени. — Шампанское так шампанское, — я хлопаю в ладони и потираю руки, — но, если что, приготовься.       Стараясь скрыть свое замешательство, я быстро скрываюсь на кухне. — Приготовиться к чему? — доносится до меня ее заинтересованный голос.       Я не могу сдержать улыбки по двум причинам. Первая — как же легко можно вызвать любопытство у Ксюты, и вторая — в навесном кухонном шкафу я нахожу аж три бутылки шампанского. Даже вспомнить не могу, откуда они тут. Одно можно понять наверняка, стоят они довольно давно. Так давно, что успели покрыться тонким слоем пыли. — К праздничному настроению, конечно же, — я вышел из кухни, с бутылкой шампанского в одной руке и с двумя бокалами в другой, — сегодня его будет в избытке.       Ксюта улыбается, принимая из моих рук оба бокала. Я быстрым движением снимаю блестящую обертку, и пробка с громким хлопком тут же выстреливает в потолок. Густая пена струей вырывается из горлышка бутылки, и проливается прямо на пол. Она смеется, подставляя бокалы под бьющее шампанское, заражая меня своим смехом. Я про себя отмечаю, что она идеально подбирает напитки к случаю.       Бокалы полны, но в них больше пены, чем шампанского. Протянув мне один, Ксюта серьезно спрашивает: — Скажи, ты таким представлял себе свой День рождения?       Я принимаю бокал и внимательно смотрю на нее, пытаясь уловить подвох. Но подвоха нет. Только неподдельное любопытство. И все же, я не сдерживаюсь и задаю вопрос: — Почему ты спрашиваешь? — Just curious, — она пожимает плечами и делает глоток шампанского, но тут же, широко раскрыв глаза, быстро прикладывает ладонь ко рту, — прости, нужно же было чокнуться сначала!       И, тут же исправив свою ошибку, она стукает своим бокалом о мой. — С Днем рождения!       Я смеюсь, глядя на нее, и понимаю, что другого Дня рождения я и желать не мог. Махом осушив бокал, я жду, когда Ксюта сделает то же самое и разливаю шампанское заново. В этот раз до краев.       Ксюта внимательно рассматривает мою гостиную, и я мучительно пытаюсь вспомнить, не оставил ли чего лишнего на видном месте. Она ненадолго останавливает свой взгляд на фото в рамке, лежащем на журнальном столике, где мы с Джен стоим в обнимку на набережной Темзы, но, заметив, что я наблюдаю за ней, резко переводит взгляд на шторы. Обычные серые шторы в горизонтальную зеленую полоску. Но Ксюта старательно делает вид, что они ее невероятно заинтересовали.       Я усмехаюсь и пью шампанское. Праздничное настроение уже практически накрыло меня. — Это что, винил? — Ксюта вскрикивает так неожиданно, что я едва не роняю бокал. Свой она ставит на журнальный столик, рядом с фото, и подбегает к шкафу, где хранится моя коллекция, — Можно?       Она смотрит на меня так, будто выпрашивает самую большую конфету в магазине. И в этот момент я ни с того ни с сего вспоминаю кадры из далекого прошлого. Шли съемки Хроник Нарнии: «Лев, колдунья и платяной шкаф». Я, Анна и Уилл сидели рядом с Эндрю в студии, которую невероятными усилиями превратили в заснеженную поляну. Я никогда не забуду, как Эндрю сказал: «Приготовились иии начали!» По щелчку хлопушки в студию ввели Джорджи с завязанными глазами. И когда ей сняли повязку с глаз, началось волшебство. Волшебство неподдельного детского восхищения и удивления. Я сидел и всеми фибрами чувствовал, как через меня проходят невероятные энергетические волны, исходящие от Джорджии, которая поверила в чудо.       Сейчас я почувствовал то же самое. Я одобрительно киваю, не в силах сдержать улыбки. Осторожно пробежав кончиками пальцев по названиям на обложках пластинок и, вытянув одну, оборачивается ко мне. — Coldplay на виниле? — на лице не скрываемое удивление, а глаза горят, как рождественская гирлянда, — есть на чем послушать? — Спрашиваешь еще, — мне трудно сдерживать чувство удовлетворения и гордость, когда поставив шампанское туда же, на журнальный столик, я отодвигаю в сторону оконную штору и снимаю с подоконника старенький проигрыватель. Он довольно тяжелый, так что я не без труда ставлю его на пол, рядом с диваном, и, облегченно вздохнув, забираю из ее рук пластинку.       Она так внимательно наблюдает за моими действиями, что мне больших усилий стоит унять мелкую дрожь в своих пальцах, когда я ставлю тонкую иглу проигрывателя на черную пластинку. Винил тихонечко затрещал, заиграла музыка: — Call it magic, call it true        I call it magic when I’m with you.       Ксюта зажмурилась, я полагают, от удовольствия, и еле слышно произнесла: — Господи, такое ощущение, будто это у меня День рождения и я получила самый заветный подарок. Спасибо.       Я просто киваю, мол, не стоит благодарности, потому что понимаю, что свой заветный подарок я тоже получил.       А дальше, пластинка сменялась за пластинкой. Red hot chili peppers, Imagine Dragons, Scorpions. Первая бутылка шампанского ушла так же быстро, как и вторая. Мы незаметно переместились на пол. Лежа на паркете, макушками друг к другу, мы уже не пользовались бокалами, а просто передавали темно-зеленую бутылку друг-другу. Разговаривали и смеялись. Лучшего дня рождения я и пожелать не мог.       Шампанское как-то быстро ударило в голову, да и Ксюту сложно было назвать трезвой в этот момент. Мы долго не могли просмеяться после очередной моей истории про студенческую жизнь. — А я ведь, представляешь, — продолжая смеяться неожиданно произнесла Ксюта, — я ведь так и с кем не встречалась, когда улетела домой.       Она не перестает смеяться, и я понимаю, что у нее истерика, и что она пьяна гораздо больше чем я. — В смысле, ни с кем не встречалась? — я стараюсь, чтобы мой голос звучал беззаботно, чтобы не спугнуть изливающееся откровение. — В прямом, — от смеха у нее текут слезы, — я же думала, что это любовь всей моей жизни. — А сейчас? — весь алкоголь будто бы мигом выветрился из меня, я резко сажусь и поворачиваюсь к ней, чтобы видеть ее лицо. — А сейчас я думаю, какой же дурой надо было быть, чтобы так думать, — Ксюта резко прикрывает рот ладошкой, сдерживая очередной приступ смеха, — тавтология получилась.       Спустя еще секунду, к ней приходит осознание того, что она произнесла. Она резко поднимается и испуганно смотрит на меня. Ощущение такое, будто она сейчас разревется. — Так ты меня любила? — я хмурю брови и внимательно смотрю на нее, мое сердце готово разбить грудную клетку и вырваться наружу. — Какая разница? — она прячет лицо в ладонях, и, похоже, тоже в момент отрезвела. — Любила? — теперь мой голос звучит жестче, я беру ее за запястье и с силой оттягиваю руки от лица. Ксюта зло сбрасывает мою руку со своего запястья. — А ты любишь Джен? — она практически кричит, а я на секунду нахожусь в замешательстве. -При чем тут Джен? Речь вообще не о ней. — Любишь?       Она смотрит так прямо, что я понимаю — мне не уйти от ответа, но и от нее объяснений я тоже добьюсь. — Нет, — коротко произношу я, — я не люблю Джен. — А она тебя?       Я на секунду задумываюсь. — Говорит, что любит. — И тебе все равно на то, что творится между вами? Как ты можешь так играть на ее чувствах? — в голосе столько удивления и упрека, что я в очередной раз понимаю, какой же она все-таки еще ребенок. — Это тут еще при чем? — я даже не пытаюсь скрыть раздражения. — Да при всем, Кейнс! — Ксюта резко вскакивает на ноги, а я с удивлением замечаю, что это первый раз, когда она назвала меня не по имени, — тебе просто плевать на чувства человека, который рядом с тобой, который тебя любит! Ты даже не задумываешься, каково это! Любила ли я тебя? Да конечно любила, черт тебя подери! Но ты даже не удосужился ни разу со мной поговорить по человечески!       Ее дыхание сбилось, а на глаза наворачиваются слезы, которые она яростно пытается смахнуть. — Я не знал, — глухо произношу я, но понимаю, как глупо звучит эта фраза. — Конечно! Это же так не ясно! — она шмыгает носом и уже не пытается сдерживать свой голос, — ты просто слепой дурак! Иди к черту!       Резко развернувшись, она быстрым шагом направляется в коридор, на ходу подхватив свой рюкзак. — Мы еще не договорили! — я кричу ей в спину и срываюсь с места, чтобы преградить ей путь, — ты никуда сейчас не пойдешь! — Это еще почему? — возмущенно вскрикивает она, — решил, только тебе позволено пропадать, когда только вздумается? — Нет, не решил, — я выхватываю из ее рук дождевик, — да постой же ты! — Я могу и без него уйти! Да хоть босиком! — она рвется к двери, бросив свои вещи, и я даже не сомневаюсь, что она способна на такое. — Стоять! — кричу я и ударяю кулаком в дверь.       Это срабатывает, потому что она тут же останавливается и испуганно смотрит на меня, хлопая своими огромными глазами. — Ты. Никуда. Не. Пойдешь. По крайней мере, пока мы не поговорим, — я стараюсь выровнять дыхание. — Спустя столько времени ты решил поговорить? — она горько усмехается, — уже поздно о чем-то говорить, Скандар. — Разве? — в тон ей отвечаю я, — ты меня больше не любишь? — Нет, — слишком уж быстро отвечает она. — Тогда поцелуй меня. — Что?! Ты в своем уме? — Вполне, — я отталкиваюсь спиной от двери и приближаюсь к ней, — если ты меня больше не любишь, то ты ничего не почувствуешь и для тебя это ничего не будет значить. Считай это твоим подарком мне на День рождения. — У меня есть для тебя подарок, — она пятится от меня, но упирается спиной в стену, — и это далеко не поцелуй. — Всего один. И все сразу станет на свои места, — я приближаюсь к ней настолько близко, что могу различить оттенок цвета ее глаз и упираюсь руками в стену по обе стороны от нее так, что она оказывается точно в ловушке. — Ты спятил что ли? Только что ты просил о разговоре, — она упирается руками мне в грудь, пытаясь оттолкнуть. — Потом и поговорим, — я резко наклоняюсь к ней и делаю то, что должен был сделать вечность назад.       Я ее целую. Точнее, пытаюсь, потому что она отчаянно бьет своими кулачками мне в грудь и силится укусить. Но мне плевать. Я ждал этого так долго, что не обращаю на это никакого внимания. Она продолжает упорно сопротивляться, но и я не сдаюсь. Я прижимаю ее к себе так, что ее руки оказываются зажаты между моей грудной клеткой и ее. И вот, когда во рту появляется медный привкус крови, она резко вдыхает и раскрывает свои губы.       В этот момент я задохнулся. Я просто перестал существовать. Мой мир перевернулся с ног на голову, и только сейчас я осознал, как много времени потерял, пытаясь сбежать от этого.       Спустя вечность Ксюта резко отстраняется от меня. — С Днем рождения, Кейнс, — чуть ли не выплевывает она, и пока я нахожусь в замешательстве, хватает свои вещи и выскакивает из моей квартиры босиком.