Неотправленные письма

Привет, моя родная. Чем больше ты отдаляешься от меня, чем больше времени проходит, тем чаще мыслями я возвращаюсь к началу. Играю иногда на скрипке. Как тогда, не на концертах, а дома, среди рассыпанных по полу нотных листов. Соседи помогают держать ритм: исправно стучат по батареям, если меня уносит после двадцати трех часов. Игра помогает погружаться. Берешь первую ноту, закрываешь глаза, музыка звучит, и когда звучание во вне совпадает с тем, что внутри, мне становится хорошо. Почти легко. Оставь мне эту ноту на память о себе. Я все пытаюсь найти ту исходную точку, с которой начался конец. Крах. Хочу записать ее нотами следом за скрипичным ключом, но она теряется где-то посреди строки, и прежде, чем я понимаю это, новый блестящий ключ открывает новую строчку… Погрязли мы, выходит, совсем погрязли, и случилось это так постепенно, что не заметили почти. Пока не рванула мина. Собственно, как и в самом начале, разве нет? Пока не рвануло. Мне все казалось, что чувства мои не взаимны. Меня не сковывала робость, нет, никогда ее не было, тем более не было стыда. Неуверенность и страх. Неуверенность из-за твоих полупрозрачных намеков, брошенных, словно исписанные словами листы, надежд, которые ты давала и тут же забирала обратно, манила и сразу отшивала. Как заправский моряк. А страшно потерять было дружбу и совместное творчество. Страсть страстью, нежность нежностью, привычка привычкой, но меня тогда постоянно раздирало два противоположных желания. Одно – признаться в том, насколько больше дозволенного нашими рамками я люблю тебя. Второе – сдерживать лавину нежности, молчать и бороться со своим эгоизмом, желанием обладать тобой до потери пульса, до порванных струн и глоток, до журавлей в небе. Превозмогало над ними третье: беречь тебя. А еще мое безумно эгоистичное: хочу, чтобы ты улыбалась. Чтобы чаще, шире улыбалась. Внутри меня была и продолжается война. Я помню, когда это возникло впервые. Я же не планировала влюбляться в тебя. Вот чего никогда не планировала. Так получилось. Помню, день был теплый такой и мне отчего-то так радостно, хотя причин тому нет, шла по Питеру, вспоминала, как по той же улице ходили мы вместе и меня буквально пронзило: хочу. Хочу прикоснуться. Я в тот момент впервые была так полно и абсолютно согласна со Станиславским: любить равно хотеть касаться. А ты была так далеко. И писем мне уже не хватало, хотелось взахлеб говорить, пока не выпьем весь чай и не перестанут шевелиться губы. Просто рядом с тобой быть. Ближе. Думаешь, почему так сорвалась и полетела? Интересно, если бы я этого не сделала, как бы все сложилось? Сложилось бы хоть что-то? Никто не знал, как я завидовала людям, живущим с тобой в одном городе! И ревновала тебя к этому городу, ко всему, что разделяло нас!.. Иногда в моей голове возникала мысль: ну зачем я ей? Вот у кого недостатков полон мешок, да еще целый ворох болячек… Ко всем моим болезням добавилась еще одна: кровь заражена тобой. Хотя, какая разница? Если о болезнях не вспоминать, можно жить и радоваться, и даже называть себя счастливым человеком. Я помню то колечко, спасибо за него. Сначала позволить себе поверить было сложно. А потом… Потом я просто не задумываясь, наслаждалась каждым мигом рядом. Никогда не ставила сроков, сколько это может продлиться, но точно знала, что вот сейчас – я счастлива. Больше, чаще, чем сотни вокруг. Отчетливо помню наш «первый» поцелуй. Смеяться хочется каждый раз, когда думаю о нем. Но если бы не он, не так, может, другого и не случилось бы. Нас трое в дверях, кто был третьей? Не скажу точно, прощаемся уже. И тут мы обе промазываем и вместо чмока в щеку получается длинный такой чмок в губы друг другу. Случайно. И твои круглые глаза напротив. Ошарашенные зеленые глаза. Никогда не забуду, даже если ты забудешь. Ты выглядела смешно, только мне не до смеха было. И отпустить не могу, и удерживать нельзя. У меня тоже, наверное, глаза были круглые. От нахлынувшего счастья. У меня никогда не было такого дурацкого первого поцелуя. С послевкусием клубничного варенья. Зато и запомнился только один первый поцелуй за всю жизнь. До чего же меня бесили твои надуманные недостатки: фигуры, волос, кожи! Я же хочу тебя независимо от этих параметров, хочу изнутри, глубже, абсолютно. Хочу, потому что это желание родилось не от того какая ты, а от того, кто ты для меня. Оно рвалось наружу, оно даже стало жить отдельно от меня, оно как Эйфелева башня в Париже: сначала казалось даже диким, а теперь кто может представить Париж без этой конструкции из железа? Или Питер без разводных мостов? Я помню наши бессонные ночи, храню секунды в памяти, на бумаге, на старых кассетах и пленках, – я помню. Теперь самолеты не в силах стереть между нами расстояния, встречи не назначены, сроки истекли. Поэтому временами зябко, не хватает тепла твоих рук. Мне не хватает твоей ладони перед сном. Просто сжать ее в своей. Хочется еще и еще греть твои пальцы, рисовать круги и знаки на ладошке, изучать линии, будто я понимаю в них что-то, чувствовать, какие мягкие у тебя руки, действительно, – мягкие. И засыпать, напоследок еще раз взглянув в твои сонные глаза. Мне бы понять, что разлуки неизбежны, но я понимаю, что родным не говорят «прощай». Родным говорят «люблю».