Черный замок на Драконьем холме

– Вставай. Необязательно всем видеть, что ты слабак. Шин не услышал шагов Рунме: не вслушивался; впрочем, и двигался тот почти бесшумно, походкой хищника. Он поднял голову и с некоторой опаской посмотрел на дракона. Вдруг теперь… Нет. Ничего не произошло. Нигде не закололо, не сдавило, не напряглось. Заодно Шин вспомнил и про цепочку, но та тоже растворилась, будто ее и не было. Сейчас он не нужен. Ему сказали уйти. Губы Рунме чуть заметно скривились, будто он увидел что-то уродливое или грязное. – Ты сейчас радуешься, да? «Какое облегчение, Дракон меня пощадил!» Добрый Дракон, милостивый Дракон; спаситель и вызволитель… Каждое слово вырывалось изо рта Рунме с усилием, будто плеть, которой он размахивался, чтобы ударить посильнее. И хотя радость была последним, что чувствовал Шин, они все равно врезались в кожу. Больно и глубоко. – Так вот, маленький глупый мальчик. Ты еще захочешь, чтобы он убил тебя. Или позволил умереть – это здесь тоже роскошь. А пока ты будешь жить, да. Жить столько, сколько ему захочется; так, как ему захочется, – не думай, что хоть немного принадлежишь себе. Ты не виноват, что понравился ему, – но тебе придется за это расплатиться. И о каменном алтаре ты еще будешь вспоминать с нежностью. Так он хоть убил бы тебя быстро. – Рунме… – Я сказал, вставай. Хватит унижаться. Он не подал руки. Просто стоял рядом и смотрел, как Шин неловко подтягивает к себе колени и упирается ладонями в пол. Каменная стена царапнула спину через рубашку; кожу опалило жаром, и Шин снова невольно подумал о Драконе. – Ты пришел за мной? – Если бы я не пришел, ты просидел бы тут до утра. Рунме отвернулся и зашагал вперед, не оглядываясь. Показывал дорогу назад? Шин не был уверен, но все-таки пошел следом. Он все равно уже забыл, куда сворачивать. Впрочем, это неудивительно. Он и имя свое вспоминал с трудом. Этаж Шин узнал сразу, но Рунме все равно довел его до дверей. Остановился, уколол Шина очередным взглядом сверху вниз. Раньше Шин никогда не подумал бы, что бронза может быть настолько холодной. – Наверное, тебе недолго осталось тут жить. Переедешь наверх, к другим… таким же. «В гарем к Дракону. К шлюхам», – перевел Шин. Он снова почувствовал, что краснеет. – Я… мне нравится здесь. – Дракон решит, – выплюнул Рунме. Он повернулся, чтобы уйти, – и Шин вдруг понял, что должен спросить. Прямо сейчас. – Рунме… почему мне неприятно на него смотреть? «На него» прозвучало жалко и по-детски. Будто Шин боится произнести: «Дракон». Рунме тоже это заметил. – Ты просто не привык, мальчик. Не каждый готов к тому, что увидит, когда Дракон откроет ему свое лицо. Видал я тех, кто без чувств валился на пол от одного его слова или улыбки. Луа всегда было и есть слишком много. Поставь его рядом с солнцем – затмит. Это было не то. Шин спрашивал не о том. От восторга рядом с Драконом может, наверное, заколоть сердце. Можно залиться румянцем или глупо хлопнуться в обморок, да. Но то, что чувствовал Шин… – Нет, я имею в виду… Он начал и вдруг замолчал. Рунме не поймет, если не рассказать ему всего. А это «все» займет уж слишком много времени. К тому же… они ведь даже не приятели. Они друг другу никто, просто живут в одном и том же замкнутом мирке, где можно запросто не видеться годами, если знать, каких лестниц избегать. – Ты привыкнешь, – сказал Рунме то, что сказал бы на его месте любой. Человек, дракон… Главное – чужой. Шин кивнул, как кивают чужим. И молча зашел к себе. Больше всего на свете ему хотелось вымыться. Залезть в бочку и вылить на голову ведро кипятка, постоять под стеной ливня, с моста прыгнуть в реку. Пусть бы вода смыла касания Драконьих рук, унесла с собой этот взгляд Рунме: «Шлюха, шлюха!» Все-таки зря Шин думал, что Рунме можно доверять. Он такой же, как все. Ничем не лучше других. «Ты рад, да?» Будто Шин просил Дракона о милости, будто ползал перед ним на коленях – или, может, старался выглядеть покрасивее: «Вот он я, Дракон. Разве я тебе не нравлюсь?» «Чувствуешь облегчение?» Чувствую, что снял бы с себя кожу от унижения. И до боли в желудке страшно от того, что будет дальше. «Ты не виноват». Тогда почему ты делаешь все, чтобы я чувствовал себя таким? И почему у тебя получается? Шин положил ладонь на живот, на то самое место. Вдавил пальцы до упора, просунул под ребра, насколько смог. Ничего. Как только Дракон исчез из виду – успокоилось. Спряталось. Только вот – откуда-то Шин знал точно – не навсегда. Дракон еще захочет, чтобы Шин на него посмотрел. Во рту стало кисло, будто сейчас его и правда стошнит. Шин не заметил, как начал ходить кругами по комнате: от шкафа до двери, от двери до кровати, от кровати до подоконника. Потом – так же резко остановился. Облокотился на каменную плиту и выглянул наружу. Люди-муравьи… Деловитые – и крошечные, каждый не больше ладони. Тут высоко. Дракон – птица крупная и хищная, гнездо вьет так, чтобы видеть, что вокруг. Орел, а не курица. Расправит широкие крылья, взмоет в небеса. Круг – облетит замок, еще один – оглядит владения. Высмотрит добычу, возьмет, что ему понравится… Разве не так Дракон поступает всегда? Но если подумать… Шин ведь тоже может стать птицей. Мысль кольнула, обожгла горло – потом взорвалась в животе, как маленький острый перчик, которые выращивала иногда мама. Рика и Сай не понимали, как можно любить такие штуки: наверное, до них просто нужно дорасти. А Шину нравилось это чувство. Будто вот-вот произойдет что-то ужасное – но не происходит. Шин привычно подтянулся на руках и забрался на подоконник. Ничего ужасного не произойдет и сейчас. Совсем наоборот. Снаружи пахло знакомой смесью лошадиного навоза, выпечки и плесени. Еще почему-то цветами. Может быть, где-то наверху у Дракона есть сад. Почему бы и нет, у него есть все, что душа пожелает. Вкусная еда. Красивая одежда. Любовники. Шин подобрался к краю и свесил одну ногу вниз. Потом вторую. У Дракона есть целый этаж для него самого. Два или три – для уборщиков. Столько же – для шлюх. Шин продвинулся еще немного вперед. Уперся руками в подоконник – так, что острая грань врезалась в ладони. Ветер ласково щекотал ему лицо. Здесь, наверху, всегда ветрено, но сегодня почти штиль. Ничего. Еще пара дюймов – и в ушах засвистит, завоет голодным волком. Может, это даже будет похоже на музыку. Шин не знал: самое высокое, откуда ему приходилось падать, была верхушка вишни, после того как под ногами хрустнула и обломилась ветка. Приземляться оказалось больно, а само падение он не запомнил. Слишком быстро все случилось: раз – и уже рассматриваешь ободранные локти на земле. Но сейчас полет предстоит подольше, можно успеть о чем-нибудь подумать – или вот, прислушаться к ветру. Шин чуть наклонился и посмотрел вниз. Голова закружилась. Оказывается, развлекаться, разглядывая двор, когда спина надежно прижата к шершавой кладке проема, а между тобой и краем легко поместился бы еще один ты, – совсем не то же самое, что вот так… слегка покачиваясь вперед-назад и всем телом ощущая чуть ли не милю пустоты под ногами. Нет, конечно, замок был не настолько высок. Но поди объясни это судорожно вцепившимся в камень пальцам! Шин сглотнул. Очень хотелось отвести взгляд – как тогда, с Драконом, – хоть и по другой причине. Нет. Смотреть нужно. Говорят, бездна притягивает. Шепчет тебе на ухо. Ну же, скажи что-нибудь. Что-нибудь, чтобы застывшее тело снова оттаяло и сделало то, что нужно. Поговори со мной, пустота. Сердце Шина отчаянно билось о ребра, он чувствовал, как на спине и под нижней губой выступает пот и стекает по коже холодными тяжелыми каплями. Откуда-то сверху пахло цветами – ландышами, понял наконец Шин. У Дракона пахло ландышами. Только бы все-таки удалось пошевелиться. Шин правда хотел умереть. Хотел умереть уже давно, много об этом думал, выбирал: веревка покрепче или омут там, за поворотом реки, к которому мама наотрез запрещала им даже подходить. Но он был теперь в семье за отца; дань нужно было собрать, а когда не вышло… что ж, встреча с Драконом показалась хорошим решением. Его семья была свободна – надолго, братишка успеет повзрослеть, сестренка – вырасти. Трудиться на себя и трудиться на Дракона – разные вещи. Им придется тяжело, но они справятся. А Шин умрет. Как и хотел. Так ведь? Это правда то, чего ты хочешь? Раньше он не знал, чем опасны мягкая постель и вкусная еда. Знал бы – попросился бы на нижний этаж сразу. Может быть, чистка сортиров помогла бы ему отчаяться. Или хоромы рядом с Драконьим садом – они ведь работают даже лучше? Что угодно, только не уютная болтовня Миры, не свобода этого «быть никем, которого звать никак», не честная скромность комнаты, в которой, сколько ни пытайся себя вымарать и стереть, даже пыль уже пахнет совсем знакомо, а подушка сама принимает форму головы. Как странно. Весь последний год Шин заставлял себя жить, а когда наконец стало можно прекратить, он струсил. Или передумал – причины, в общем-то, не важны. Важно то, что сделать это оказалось не так легко. И все же – необходимо. Шин дал себе небольшую поблажку: отодвинулся на полдюйма назад – и одну руку получилось оторвать от подоконника. Ладонь снова – в который раз за день? – легла на привычное место под ребрами. И леший бы с ним, Драконом, – хотя Шин чуть не плакал от унижения, а жизнь в пропитанном запахом ландыша гареме – это не жизнь. Но нельзя забывать о главном. О моментах, когда на него… находит. О том, что бывает тогда. Шин закрыл глаза. Снова прижал ладонь к камням. Сдвинулся чуть вперед. Качнулся. И оттолкнулся руками от подоконника. Шин стал птицей. Не той, которая во всю ширь расправляет крылья, чтобы поймать ветер и парить. Не той, которая в пару взмахов устремляется к облакам. Другой. Руки-крылья к бокам, съежиться и стать меньше, лететь быстрее, как можно быстрее – вниз. Как сокол, пикирующий на добычу, – только без добычи. Просто вниз. На волю. Из клетки. И… Что-то обвилось вокруг его шеи – быстрым, хлестким движением. Сдавило так, что Шин закашлялся и судорожно задергался, как перевернутый на спину жук. Рука мазнула по чему-то твердому за спиной – стене? – и сама собой зашарила по поверхности, пытаясь нащупать опору. Шин открыл глаза. Далеко он не улетел. Он вообще никуда не улетел – край подоконника дразнился всего в футе от его головы. Не перепутать: на камне еще оставались мокрые следы от ладоней. Шин болтался у замковой стены, отчаянно молотя ногами, будто пытаясь наступить на воздух. А вокруг его шеи плотно обвивалась серебряная цепочка. «Ты будешь жить, – сказал Рунме. – Так, как ему захочется, и столько, сколько ему захочется». Задыхаясь и ощущая, как вздуваются вены на висках и наливается красным лицо, Шин понял, что именно дракон пытался ему сказать. «Умереть – роскошь». Ты еще не заработал на умереть. Больно. Руки скребут по камню, цепочка врезается в кожу, и кожа, кажется, поддается. Может быть, Шин даже не успеет задохнуться – ему просто оторвет голову, и та пролетит свою милю или сколько там до земли и расколется, как арбуз, забрызгав всех вокруг ошметками влажной мякоти. Тело тяжело шлепнется чуть поодаль: почти не ношеная рубаха, сбитые кончики пальцев и эта самая цепочка, по которой Шина потом и узнают, – знак принадлежности, Драконье клеймо. Как странно… в первую секунду Шин подумал, что Дракон не хочет его смерти. Но петля тоже убивала. Медленнее. Страшнее. И все же… Шин вдруг понял, что его ладони сами собой нащупали подоконник и пытаются подтянуться, лишь бы ослабить давление на горло. Тело хотело жить. Шин вполне мог его понять – но он уже принял решение. Одно из тех, которые не меняют. Медленно, по одному, он начал разжимать пальцы. Так будет хуже. Страшнее, мучительнее. Шин выбрал себе легкую смерть, но Дракон не позволил ему. Что ж, значит, будет так. Не птица, а маленький зверек в силке. Не удар, а сломанная шея или воздух, которого еще чуть-чуть – и не останется совсем. Но если поддаться – все кончится быстрее. Шин поддался. Отпустил обе руки, снова закрыл глаза и повис безвольной, только что не разделанной тушкой. Надо чуть-чуть подождать. Посчитаю до десяти. И умру. Раз. Шейные позвонки слишком тонкие и хрупкие, чтобы удержать тело. Два. Что-то натягивается и потрескивает внутри. Три. Так хочется еще раз вдохнуть. Всего раз, последний. Пожалуйста… Четыре. В груди жарко и тесно. Пять. Цепочка дернулась. Сначала легко, будто невидимый рыбак просто пробовал леску на прочность перед тем как подсечь. А потом все-таки подсек. Едва успев сгруппироваться, чтобы не сломать себе что-нибудь о подоконник, Шин влетел обратно в комнату и рухнул на пол. Какое-то время он не шевелился. Ему показалось, что довольно долго, хотя вряд ли прошло больше нескольких минут. Шин рассматривал потолок, который казался еще темнее после пронизанного солнцем неба снаружи, и мохнатые клубки пыли под кроватью. Он прожил здесь слишком недолго, чтобы всерьез задуматься об уборке. Кто-то должен был сделать это за него. После него. Шин осторожно пошевелил всеми пальцами по очереди, даже на ногах. Они работали – как и шея, и спина. Шин попытался сесть, но, охнув, повалился обратно. Больно. Болело все. И дышать все еще было не так легко. Будто… Он ощупал себя и понял, что цепочка не исчезла. Не растворилась как обычно, когда была не нужна, – все еще плотно оборачивалась вокруг шеи, мешая глотать или вдыхать полной грудью. Немного ослабла, да, – но не пропала. – Ладно, – сказал Шин и закашлялся. – Твоя взяла. Я больше не буду. Обещаю. Он говорил на удачу: довольно странно пытаться что-то сказать вещи, пусть даже и магической, но с другой стороны… Кто сказал, что сейчас Шина не слышит ее хозяин? Он не знал, как это работает. Он не был уверен, что когда-нибудь узнает. Но это сработало. Цепочка еле ощутимо вздрогнула, будто сомневаясь. А потом растаяла. Когда Шин надышался и снова решился коснуться шеи, то нащупал уже только корку подсохшей крови. Все-таки не показалось: удавка и правда впивалась так, что разрезала кожу. Дракон очень недвусмысленно дал понять, что не шутит. Что такие номера с ним не пройдут. Если Шин попытается утопиться – его вытащат из воды. Добудет нож – выдернут из руки, ведь так? А если повеситься? Что припасено у цепочки на такой случай? Но Шин уже знал, что не будет проверять. В глубине души он сдался в тот самый момент, когда стукнулся спиной о пол. Дракон победил. Шин еще немного полежал на полу, а потом подтянулся на спинке кровати и встал. Отряхнул от пыли одежду и, пошатываясь, вышел в коридор. Шею он инстинктивно втягивал в плечи, пытаясь спрятать раны. Но это, конечно, было бесполезно. Каждый видел. Многие, наверное, могли понять. Мира встретила его радостным визгом. Она тут же сгребла Шина в охапку и, не слушая сдавленных протестов, закружила по кухне. – Ты живой, живой! – повторяла она. – Я же говорила! Груди Миры, которые распластались по его животу, были мягкими; от нее пахло чем-то кислым и пряным, вкусным, – и у Шина немедленно заурчало в животе. Он невольно усмехнулся: глупое, глупое тело. Ему разве объяснишь, что к чему. Шин не ел со вчера: не думал, что вообще понадобится. А теперь, значит… Ну да, теперь ему снова нужно есть и пить, справлять нужду, закрывать глаза вечером и снова открывать их по утрам. Видеть сны. Разговаривать. Жить. И, конечно, спать с Драконом. Мира быстро поняла, что ему не весело. Ослабила хватку, чуть отстранилась и заглянула в лицо. На шею она будто нарочно не смотрела. Добрая. Мира была самым добрым существом на свете. – Ты не думай, что я не знаю, – сказала она. – Я не дура. Когда Дракон кого-то щадит – это обычно значит одно. Но я и надеялась, что так выйдет. Ты хорошенький – в его вкусе. Да, я надеялась. Еще несколько дней назад Шин залился бы краской. Это было так же естественно – и так же неизбежно, как урчание в животе. Но теперь, после всего, что было там, за окном… Он просто стоял и смотрел на Миру. С почти каменным, как ему казалось, лицом. Потому что внутри он и был камнем. Шин не спросил, почему. Мира сама догадалась. – Жить – лучше, чем умереть, – сказала она. – Может, ты сейчас думаешь иначе, но это так. У тебя еще будет хорошее, Шин, – потому что ты жив. А если бы ты умер, то оно случилось бы не с тобой. Вот так все просто. Проще не бывает. Мира не знала всего – поэтому так говорила. Но Шин все равно немного позавидовал ей. Он бы тоже хотел не знать. Не думать. Заботиться только о том, хватит ли хлеба на сегодня и куда запропастилась любимая прихватка. У Миры-то наверняка на шее нет никакой цепочки. Для Дракона она уже слишком старая, да и прыгать из окна ей незачем. Мира всем довольна. Поэтому ей легко говорить. – Поешь? Шин не стал отказываться, хотя и подумал, что кусок не полезет в горло. Полез, да еще как! Оказывается, поход к Дракону занял совсем не много времени и до обеда еще оставалось не меньше часа. Но у Миры как обычно почти все было готово: и тушеные овощи, и хорошо отбитые куски свинины, обвалянные в травах, и его любимый душистый хлеб. Мира не мучила Шина вопросами – просто смотрела, как он ест. Мама тоже иногда так делала по вечерам. Сама умаивалась за день и пропускала ужин, а детям только шепни: «К столу!» – мигом налетят; рты разевают, как воробьята в гнезде. Тогда мама садилась на свободную табуретку – чуть поодаль, у окна, чтобы не мешать, – и смотрела, смотрела. Любовалась ими. Главное, чтобы дети накормлены были, а остальное – приложится. Шину тогда казалось, что они растут прямо там, не вылезая из-за стола. Каждая картошина мигом перетекает в кости и мышцы. Может, так оно и было, кто знает. Отложив вилку, Шин еще посидел на лавке, глядя в пустую тарелку и чувствуя на себе выжидающий взгляд Миры. Она не хотела первой нарушать молчание. Ждала, что Шин скажет. И он сказал – простое, глупое, до сих пор его почему-то гложущее: – Он поцеловал меня. И снова замолчал. Странно, что именно это не давало ему покоя. Не цепочка, которая привязывала и не давала уйти – ни в дверь, ни в окно. Ни Рунме, каждое слово которого оставляло кровавых ран не меньше – пусть их так легко и не рассмотреть со стороны. Поцелуй. Даже не настоящий. Настоящие у Шина были – не один и не два. Ему было с чем сравнить. Прошлый август, когда земля рассыхалась и шла трещинами, сверчки заводили песню с последними лучами солнца, а воздух пряно пах отяжелевшими колосьями и сеном. Жар, струящийся отовсюду, даже ночью: с неба, от бревенчатых стен дома, из закипающей речки. И Уна. Шин сбегал из дома, как только мог. Как только заканчивал жать или косить, рубить дрова и укладывать их штабелями на зиму, носить воду, чтобы полить скудную, помирающую зелень на огороде. Говорил, что идет искупаться, – а сам забывал даже волосы намочить перед тем как идти домой. Так и шел – раскрасневшийся, с травинками, тут и там торчащими из волос и одежды, даже более потный, чем до того. И счастливый. Он ждал Уну за одним из желтых, хрустящих стогов чуть поодаль от реки, чтобы не было видно ни из домов, ни с берега, если кто-то все же решит перед сном освежиться. Она приходила – иногда почти сразу, иногда через час или два, когда Шин почти успевал уснуть, глядя в будто усыпанное светлячками небо и вслушиваясь в неугомонный стрекот. Приходила – и улыбалась как-то так по-особому, как могла она одна, опускалась рядом, тоже прячась в тени стога, и замирала. Уна всегда замирала в дюйме от его лица, каждый раз заставляя мучиться и гадать, что она сделает теперь: поцелует, как вчера и позавчера? Скажет, чтобы больше не приходил? Никто и никогда не предупреждал Шина, что Уна может так сказать. Но он все равно отчего-то ждал этого. И радовался, что она не видит, как он краснеет и дрожит. Каждый раз, как в первый. Уна вдруг отмирала и тянулась к нему. И целовала. Она его. Так и только так. Они почти не говорили друг с другом. Так странно – с подружками Уна щебетала без умолку, то и дело звонко и переливисто смеялась, как ручеек, перепрыгивающий с одного камня на другой; да и Шин не был никаким молчуном. Но им не приходилось болтать по душам. Шин говорил Уне: «Привет», – когда они встречались на улице, поглядывал на нее издалека, выхватывая глазами то выцветшую на солнце светлую челку, то ровные ряды молочно-белых зубов. И все. Шин не пытался понравиться ей: Уна была далека, как Драконий холм с Черным замком, подпирающим небосвод. А потом однажды она сама подошла к нему – высокая, тонкая, с золотисто-коричневыми, набравшими солнца руками и лицом, странно серьезная – и сказала: – Придешь вечером к реке? И Шин, конечно, пришел – потому что такое предлагают только раз. И еще потому что от жары юбка у Уны прилипла к ногам, и так плотно охватывала икры и щиколотки, что казалась коконом, сквозь который уже теперь виднеются яркие разноцветные крылья. Уна встретила его с прямой спиной и гордо поднятым подбородком – и если бы не уговор, Шин и вовсе не решился бы к ней подойти. – Вон туда, – сказала Уна и указала пальцем куда-то в сторону. – Видишь стога? Туда пойдем, там никто не увидит. Шин не знал, зачем она позвала его, но сделал вид, что знает. Спокойно кивнул и пошел следом, не забывая выпячивать грудь. А когда они остановились, Уна резко повернулась и оказалась с ним почти лицом к лицу. Точно так же, как всякий раз потом. С широко распахнутыми глазами и этой своей улыбкой. Шин подумал, что надо что-то сказать, но не мог придумать слов. Нерешительно приоткрыл рот – и тут Уна поцеловала его. По-настоящему. Так по-настоящему, как вообще можно целовать. После вечеров с Уной болели не только губы, но вообще весь рот. Язык, десны, даже зубы. Болели руки от того, как сильно он прижимал ее к себе. И очень долго не хватало дыхания. Вот что значит целоваться. А не то, как это сделал Дракон. И все же… думалось об этом не меньше, чем о тех августовских встречах. Может быть, даже больше. Даже больше, чем когда Уна просто перестала приходить. Так и не сказав Шину ничего из того, чего он боялся. Пощадила. Она тоже, наверное, была добрая. – Он… не нравится тебе? Шин все еще смотрел куда-то в стол, но все равно знал, как именно Мира произносит эти слова. Даже губы ее двигались осторожно, опасливо. – Он красивый, – сказал Шин так же тихо. – Только… Рунме сказал, чтоб я не радовался. Что ничего на свете нет хуже, чем… принадлежать ему. Он поднял на Миру взгляд, ожидая, что на ее лице хоть на миг промелькнет виноватое выражение. Так всегда бывает, когда врут в глаза. Но Мира только вздохнула – сочувственно и понимающе, но безо всяких угрызений совести. По крайней мере, Шин не сумел их разглядеть. – Рунме… Ты не слушай его. В этом – не слушай. У него своя история, у тебя – своя. Многие любят Луа. Не притворяются – правда любят. И кто сказал, что тебе непременно будет с ним худо? Снова скажу тебе: не бойся заранее. Поглядишь, поймешь. Может, тебе понравится быть с ним. Рунме, Рунме… Снова какая-то история, которую из Миры и клещами не вытащишь. Шин только раскрыл рот – а уже понял: не ответит. – Я… не могу смотреть на него, – сказал он вместо этого. – Неприятно. Всего скручивает изнутри. Так бывает? – Не знаю, – нерешительно сказала Мира. – Я не слышала о таком. Она помолчала, а потом вскинула голову. И сказала уже твердо. Уверенно: – Ты не меня об этом спрашивай. Спроси его. Он ответит. Дракон великодушен, подумал Шин. Как же нам всем повезло.