Черный замок на Драконьем холме

Матрас прогнулся и слегка спружинил под спиной. Шин раскинул руки в стороны и прикрыл глаза, но тут же широко распахнул снова. По его губам блуждала чуть пьяная улыбка. Свободен. Он – свободен. Шин не помнил, как дошел до комнаты. Ноги решили наконец смилостивиться и дотащили остальную тушку сами, без помощи головы. Это оказалось очень кстати: глупая голова Шина была занята совсем другим. Он свободен, и все будет хорошо. Больше никаких бессонных ночей; ноющей боли в мышцах с утра, оттого что он снова долгие часы ворочался на удобной кровати, перекатывался с одного бока на другой юлой, думая о Драконе, вспоминая Дракона, пытаясь выбросить из головы Дракона. Больше не нужно прикасаться к шее, чтобы проверить, не появилась ли цепочка, не нужно ловить на себе тот особенный взгляд Миры и понимать, что неосознанно делаешь это прямо сейчас. Навязчивая привычка, въевшаяся под кожу сильнее черничного сока; то, без чего Шин уже плохо представлял себе дни. Равно как и без страха, без тревоги, без унижения. Ничего этого больше не будет. Из жизни Шина в Замке вырезали отравляющую ее гнильцу, и теперь останется только хорошее. Только приятные вещи, только… Вкусная жратва? То есть это правда все, что тебе нужно? Нет. Конечно, нет. Но ведь на Мире и ее кастрюлях Замок не заканчивается. Здесь есть… Что? Твоя спальня? Коридоры, по которым ты крадешься, как вор, надеясь, что никто не увидит? С чего бы тебе так радоваться, Шин? Неужели ты и правда посчитал себя свободным? Тогда, может, попытаешься открыть Замковые ворота и уйти домой? И как насчет всего остального? Милостивый Дракон пообещал, что не возьмет тебя против воли, замечательно. Но позволит ли он тебе наконец умереть? Или, может, он рассказал, как достать эту штуку из твоего живота? Шин почувствовал, как хорошее настроение испаряется, будто его и не было. Через минуту он уже и правда не мог понять, отчего ощущал себя таким счастливым. Спальня Луа… Да, его избавили от спальни. Но, как и любой житель Замка, Шин не прекращал принадлежать Дракону. Душой и телом. Всецело. Навсегда. Он никогда не будет свободен. Скривившись, как от внезапной боли, Шин сполз с кровати. На месте больше не сиделось. Знакомые стены не помогали отвлечься и забыть, наоборот – глубже затягивали в лабиринт мыслей. Ему нужно было посмотреть на что-то другое… поговорить с кем-то – пусть даже с Мирой. Все лучше, чем переливать из пустого в порожнее, сидя в своем закутке. Он вышел из комнаты и прикрыл дверь. – Батюшки, да что с тобой приключилось-то? – Шин благополучно успел забыть про нос во второй раз, поэтому едва не подпрыгнул, но, проследив за взглядом Миры, тут же успокоился. Ей неоткуда было узнать про Дракона – и прекрасно, Шину совсем не хотелось рассказывать. Ему вообще не хотелось об этом говорить. Желательно – никогда. – Я упал, – попытался снова отделаться кратким ответом Шин, но потом кое-что вспомнил. – Знаешь, я видел дракона во дворе. Он выглядел точь-в-точь, как Луа. Я их чуть не перепутал. – Похожий на Луа? – Мира нахмурилась и как-то посерьезнела. – Думаю… Думаю, это мог быть Амро. А он заметил тебя? – Да. Потому я и побежал… не знаю… я подумал… Глупо, наверное. – Может, оно и к лучшему. – Мира покусывала губу. Ей не нравится этот Амро, понял Шин. Луа – нравится, Рунме – тоже. То есть дело не в том, что они – не люди. У Миры нет предубеждений. Но этот конкретный дракон… – А кто он? – решился спросить Шин. – Наш следующий Дракон, – выплюнула Мира. – Тот, кого Луа прочит в наследники. А спроси меня – так кроме лица, ничем больше они не схожи. – А кто подошел бы лучше? Рунме? – как можно небрежнее уточнил Шин. Из Миры редко удавалось вытащить что-то подобное. Важное, настоящее. То, о чем и правда стоило говорить. – Рунме сильнее всех, кого я знаю. И мозгов у него хватает – или что там у драконов в башке. – Мира помолчала. – Но решаю не я – и славно. Ничего я не понимаю в этом, сказать по правде. Дракон у нас есть, чтобы править и выбирать, вот его голова пусть и болит. – А сам Рунме хочет стать Драконом, да? Потому они с Луа и не ладят? Потому и… – Шин! Он замолчал, удивленно глядя на Миру. Она всегда была шумная и громкая, всегда суетилась и причитала, но в этом ее окрике он услышал какие-то новые нотки. – Я ведь уже говорила тебе. Не лезь в это. Предостерегающе. Твердо. Самую капельку раздраженно – мол, сколько можно повторять одно и то же? И правда, повторяла она не раз. Не лезь в это, не лезь в то. Не задавай лишних вопросов. Не высовывайся. Будь просто рабом – зверушкой. Или ребенком, которому не следует вмешиваться в дела старших. Медленно, дюйм за дюймом и день за днем в душе Шина прорастала, пускала стрелки новых соцветий злость. Им не хватало всего-то лучика солнца, чтобы раскрыться. И вот, от слов Миры… – Значит, спрашивать мне тоже нельзя. – Он еще не кричал, но крик клокотал у него в груди, почти видимый, почти ощутимый пальцами. – Нельзя говорить ни с кем, нельзя ни на кого смотреть. Значит, я должен по команде раздвигать ноги перед Драконом, а в остальное время не высовываться из своего чулана. И молчать, о да, я должен молчать! Слова с трудом проталкивались сквозь стиснутые зубы, кровь прилила к лицу, кулаки сжимались и разжимались, будто пытались найти, кому здесь взрезать; не находили и начинали высматривать жертву снова. – Хорошо, пусть. Дракону удобно, чтобы я был таким. Но ты-то, Мира, на чьей ты стороне? Последние слова все-таки получились громкими. Слишком громкими – Шину показалось, что тарелки на столе подпрыгнули. Или не показалось. Или они подпрыгнули от удара его кулака. Шин уже плохо понимал, что происходит. Ярость застила глаза; он повернулся и зашагал прочь. Прочь, скорее прочь, и никогда не возвращаться сюда, никогда не говорить с ней снова, интересно, дверью столовой ведь можно хлопнуть? – Шин! А ну стой! Мира рявкнула уж никак не тише его; Шин и не представлял, что ее глотка способна издавать подобные звуки. Догнала, схватила за плечо, развернула к себе. Мира была плотнее и ниже его; если поставить их рядом, то он напоминал вырванную из забора штакетину, а она – пенек. Но теперь пень вдруг вырос до размеров целого дуба, и возвышался над Шином, угрожая навалиться и переломать все кости. – Ты так ничего и не понял, да? Я-то все думала, когда до тебя дойдет, когда ты успокоишься, уберешь с лица эту кислую мину… А ты… Наверное, он все еще мог сбежать. Ну что стоило оттолкнуть ее и вырваться? Мира ведь не по-настоящему держала его – так, слегка касалась руки. Но яростные всполохи ее зеленых глаз парализовали не хуже, чем умели драконы. И потом… Что-то сразу сказало Шину: если он уйдет – это и правда будет последний раз, когда они говорили. И вовсе не потому что так выбрал Шин. Он остался. Смотрел на нее, моргая и ощущая, как злость отступает. И ждал. – Послушай, – сказала Мира, удостоверившись, что он больше не собирается делать глупостей. – Послушай меня внимательно. Дракон ничего тебе не должен. Ресницы Шина захлопали еще сильнее. Того и гляди оторвутся от век и улетят. – Ты считаешь иначе, да? Недоволен, потому что думаешь, что оказываешь Дракону услугу. Жить в его Замке, раздвигать ноги по команде, как сам сказал. Ты думаешь, что за это тебе тоже кое-что причитается. Особое отношение – вот чего тебе нужно, так ведь? Чтобы тебя гладили по головке, хвалили, спрашивали, как у тебя сегодня настроение. Совета спрашивали. Отвечали на глупые вопросы. Так вот. Скажу еще раз. Дракон. Ничего. Тебе. Не. Должен. Шин молчал. Он не знал, что сказать. На самом деле, он даже не до конца понимал, справедлива ли к нему Мира. Он… считал, что заслуживает особого отношения? Шин никогда не задумывался об этом. И даже если Мира права – почему она ярится так, будто Шин задел ее лично? – Зачем ты пришел сюда, Шин? «Чтобы умереть», – едва не сказал он, но вовремя успел закрыть рот. Правда? Именно за этим? На самом деле… нет. – Я спасал свою семью. Мира кивнула. – Так и есть. Ты отдал свою жизнь за их жизнь. Дракон выполнил уговор, ведь так? Все по-честному. И больше он ничего тебе не должен. У Шина были тысячи возражений. Точнее, он мог придумать тысячи возражений. Но глядя в открытое лицо Миры, он понимал, что ни одно не покажется ей достаточным. А может быть, и ему самому – тоже. – Мира… – Хочешь, я расскажу, как очутилась здесь? Он хотел, да. Но об этом он боялся спрашивать куда сильнее, чем о хитросплетениях замковых интриг или собственном будущем. – Я тоже спасала свою семью. Дочку. Какая-то хворь на нее напала, так и не знаю, что это было. Но она в один день улыбаться перестала, моя Ани. Сначала – улыбаться, потом есть. По ложечке ее уговаривала, запихивала в рот. Не бегала больше, не веселилась. Отощала так, что косточки пересчитать можно было. Чахла. – Мира помолчала. – Было ей пять всего. Уж кого я ни спрашивала, кому в ноги ни падала: помогите! Никто не знал, что с ней. Пробовали лечить… чего только ни пробовали… Потом я узнала про одного лекаря в городе. Поспешила к нему сама, весточку передавать побоялась – вдруг потеряют? Он сказал… сказал, можно Ани вылечить. Встречал он такую хворь. Но у всего есть цена. – Тебе нечем было заплатить, – понял Шин. – И ты… – Я искала деньги. Просила. Снова в ноги падала – да только… Все соседи вокруг – бедняки, ничем не лучше меня. Не было у них ни гроша лишнего. Собрали мы чуток – да этого и близко не хватало. Осталось последнее. Последнее место, куда можно пойти. Интересно, как ей пришло это в голову, подумал Шин. Кто сказал Мире, что Дракона можно просить о помощи, что Дракон принимает, как добрый доктор или советник, выслушивает, ссужает деньгами в обмен на вечное рабство? Конечно, он шел сюда сдаваться, а не просить. Он, Шин, умудрился задолжать самому Дракону. Но если бы он знал раньше… если бы кто-то хоть намекнул ему… может, тогда и не было бы долгов? Может, отец был бы жив, он бы выздоровел, тот человек прошел бы мимо, потому что Шину не о чем было бы с ним говорить… И тогда… – Он сам ко мне вышел. Я не поняла, конечно. Увидела фигуру в капюшоне – они все такие носят, если нужно высунуть нос за ворота. Выслушал меня… Спросил, чем я буду ему платить. Денег у тебя нет, это я понимаю, сказал. И не девочка ведь уже, ясное дело. Про то что не красавица, не сказал, спасибо ему – да это я и сама понимала. Ни в гарем, ни в жертву я не годилась. Сережки последние – и те неделю назад продала. У меня была только я, ничего больше. Так ему и сказала. А ему хватило. Этого он и ждал, понимаешь? – Мира пристально посмотрела на Шина. – Он хотел мне помочь. Просто… кто будет бояться Дракона, если каждый знает: приди и проси у него, что хочешь? Он хотел мне помочь, но только если я никому об этом не расскажу. Не смогу рассказать. Мира обвела комнату задумчивым взглядом, а потом опустилась на скамью. Шин остался стоять. Только руками оперся о стол за спиной. – Дракон сказал, чтобы я не волновалась больше. Он нашел человека – тут же, не заставил ждать до утра. Отрядил его со мной. Дал лошадей. Сказал, человек обо всем договорится. Заплатит, сколько надо, а еще – решит, что будет с Ани потом. Кто о ней позаботится без меня. И не торопил меня: погляди, сказал, удостоверься. Убедись, что девочке полегчало. А уж потом я тебя жду. – Мира еще помолчала. – Так все и было. Слуга Драконий дал лекарю денег, сколько надо. Все решил. И ушел. – Просто ушел? – Шин не поверил своим ушам. – Да, взял и ушел. Напутствия не оставил на прощанье. О долге не напомнил. Просто кивнул: мол, мне пора – и все. Вернулся себе в замок. Видно было, что рассказ не давался Мире легко. Обычно слова лились из нее свободно и весело, речным потоком, спешащим вперед, не замечая камней и едва вписываясь в повороты, – но теперь ее речь звучала отрывисто, Мира то и дело замолкала и на несколько секунд задумывалась. Взгляд ее все чаще начинал блуждать по комнате и все реже обращался к Шину. Да, она начала историю как поучение, но Шин больше не был главным героем этой пьесы. Ему казалось: исчезни он сейчас – Мира и не заметит. Так и будет выдавливать из себя слова по капле, как гной из ранки, обращаясь к стенам и самой себе. – У лекаря я была еще неделю. Спала в комнате с Ани, на матрасе. Мне его туда принесли – и еду тоже приносили, утром и вечером. Про деньги уже никто ничего не говорил: видать, и о том Дракон позаботился. Я сначала не ела почти, не хотелось есть. Но потом, когда Ани начала оживать, – тут уж и я ожила. А ей правда легче становилось – день ото дня легче. Значит, знал свое дело лекарь. Спас ее. – Человек Дракона пришел через неделю? – Нет. – Мира слегка улыбнулась. – Не пришел он. Он вообще больше не приходил. Шин задохнулся. – Так значит, ты… ты сама… – Да. Я сама пришла сюда. – Ты боялась, что он вас найдет? – Нет. Не стал бы он искать нас. Просто долги надо отдавать, Шин. Вот и все. Странная была у нее улыбка – не веселая и не грустная. Спокойная, подумал Шин. Отрешенная. Улыбка человека, который давно принял все, что с ним происходит. – И кто, думаешь, встретил меня в замке? Это было просто. – Рунме. – Кто ж еще. Так мы и познакомились. Долго смотрел на меня, когда я в ворота зашла. Тоже не понимал, зачем я Луа сдалась. Спросил: что вообще ты умеешь? И что мне было сказать? Мне не так давно двадцать стукнуло, грамоте не училась, про иголку знала разве только, какой стороной держать. В поле работать – это бы я еще смогла, да где тут у Дракона поля? Расстроилась я – посильнее Рунме, тому хоть бы хны. Стою, голову опустила. А он спрашивает: может, ты хоть готовить умеешь? И тут я снова расцвела что твоя яблоня по весне. Про стряпню я не подумала просто: это ж все умеют. А в Замке, оказалось, женщин много – да все не того сорта. Не до кастрюль им. – Шин при этих словах поморщился. – На весь Замок трое всего стряпали, еле спать успевали бедные. Так и пошло. Луа потом меня тоже принял, поговорили мы. Ну и… – А что стало с Ани? – А ее доктор у себя и оставил. В ученицы взял – умная моя Ани была всегда. И есть. Все у нее хорошо, я знаю. Рунме мне весточки приносит. Поговорить нам нельзя и письмо тоже нельзя отправить, но когда кто-то из замковых в город идет – всегда про Ани узнают. Первым делом. В город. Кто-то из замковых. Выходит, не так и непроницаемы стены. Кто-то просачивается иногда. Шин отметил это в уме, чтобы поразмышлять потом. – Теперь ты понимаешь? – спросила Мира. Договорив, она будто освободилась. Села на скамье поудобнее, расправила плечи, подняла голову. Да чего уж тут не понять… Какое-то время Шин молчал. Забавно, он еще не начал говорить, а они уже поменялись местами: теперь Шин смотрел куда-то сквозь и барабанил пальцами по столешнице, не замечая. Наверное, еще можно было просто поблагодарить за рассказ и уйти. Но он чувствовал, что уже вошел в реку и течение гладит бока и ноги, в любую секунду готовое подхватить его и утащить за собой. Шин расслабился и позволил воде себя нести. – У нас тоже все было из-за хвори. Только заболел отец – и совсем иначе. Жар у него был – сначала несильный, отец крепился, делал вид, что все в порядке. Вечером валился без сил в кровать, к еде даже не притронувшись, – а утром опять в поле выходил, как ни в чем не бывало. Так дня три. А потом он к ужину не пришел. Там в поле его и нашли – лежал без чувств, горячий как печка. Отнесли мы его в постель, выходить пытались – да все без толку. Очень быстро он умер. И… Очень быстро – но не сразу. Кое-что успело произойти до, кое-что важное, кое-что, о чем ты не расскажешь, да? – Понимаешь, у нас в деревне все делают по-особому. Дань Дракону по-особому платят. Другие, я слышал, собирают всем миром, когда время подходит, а у нас – по порядку платят, по очереди. Один год – одна семья. Это удобно, если подумать. Расплатился – свободен. На двадцать, на тридцать лет. Многие до следующего раза и не доживают. И… это был наш год, ты ведь уже поняла. Мы к нему готовились, как же иначе. Собирали потихоньку деньги, чтоб на них купить то, что не сумеем вырастить. Нам хватало, чуть-чуть поднапрячься летом – и все. Но отец заболел… пришлось платить лекарю… Не только ему, конечно. И не только деньгами. Отец бы тебя через колено перекинул и выдрал бы лозиной, если бы узнал. Не посмотрел бы, что не маленький. А то и сказал бы страшное: «Лучше б раньше умер. Все лучше, чем…» – Мы потратились, только это не помогло. И работать тоже стало некому: я и так делал, что мог, а Сай мал еще совсем, ну не заменит же он мужика… Время еще было, но мы видели: не успеем. Что бы мы ни делали, как бы из кожи вон ни лезли. Нам бы еще год-два… Но Дракона разве попросишь об отсрочке? – Шин кривовато усмехнулся. Ему не нравилось об этом говорить. Нет, даже не так – не нравилось вспоминать. Каждый раз, когда он возвращался мыслями к отцу, что-то сжималось у него в желудке. – И ты решил: ничего не попишешь, отдам себя? – Жертва всегда покрывает долг. Весь, полностью. Тебе ли не знать? Мира кивнула. На лице у нее застыло болезненное выражение, будто у нее прихватило спину или крутило колени на непогоду. – Почему вы не попросили никого? – Так, как ты? – Шин невесело усмехнулся. Потому что дело было не только в том, чтобы заплатить. Потому что смерть была не жертвой, а наградой, ну ладно, пусть избавлением. Потому что… – Много ли помогли те, у кого просила ты? – сказал он вслух. Еще один кивок. Мире и в голову не пришло, что это может быть не вся правда. – Это очень грустная история, – сказала она. – Очень плохая. Мне жаль, Шин. Мне тоже. – Но… – Дракон не виноват? – Да. Конечно, не виноват. Не Дракон натворил дел, а кое-кто еще. Он сам. Просто… злиться на Луа было куда проще. – Я постараюсь ненавидеть его чуть меньше. Мира слегка улыбнулась. – А большего и не нужно. Вот такой у них получился разговор. Странный. Не самой историей: самопожертвование было вполне в характере Миры, и Шин ожидал чего-то подобного – ну, может быть, без Дракона, собственной персоной встречающего людей на пороге и в два счета решающего любые проблемы. Не тем, как Мира защищала Луа, – из того, что она говорила раньше, и, особенно, о чем умалчивала, Шин уже догадывался, что так будет. Но… послевкусием? Шин еще не дошел до комнаты, а уже понял, что ощущает себя иначе. Ничего особенного сказано не было, ничего не было сделано, мир не перевернулся от этой беседы на кухне. И в то же время, Шин вдруг почувствовал пустоту. Будто от высоченной башни его ненависти в один миг осталась даже не ровная площадка – котлован. Будто Дракон – пусть и чужими руками – умудрился забрать у него последнее. Сначала – свободу. Потом – самоуважение. И вот теперь – ненависть. К тому моменту, как Шин забрался под одеяло, он был выжат до капли. Был оболочкой, за которой не скрывалось больше ничего. Засыпая, он понадеялся, что это не навсегда. Так и вышло. Дракон пришел к Шину той же ночью. Присел на край кровати, будто меньше всего желая разбудить. И смотрел. Свеча не горела, но Луа отчего-то не нужен был свет – как и Шину, который ощущал взгляд Дракона, даже не открывая глаз. Он затаил дыхание и не шевелился, притворяясь то ли спящим, то ли мертвым. Глупо. Будто, увидев его таким, Дракон разочаруется и уйдет. Скрип кровати, прохладное движение воздуха, теплое движение воздуха уже возле самого лица – дыхание Луа, потом… У него горячие губы. Горячие и влажные. Они не просят – требуют, и Шин вдруг забывает, что нужно притворяться мертвым, тянется к ним – сам, вжимается, два жадных языка находят друг друга и отчаянно двигаются в этом новом общем, неразрывно спаянном рте. Пальцы Луа шарят у него под одеждой, чертят линии вдоль позвоночника, впиваются в шею. От этого становится еще жарче и все более неудобно, тянущее чувство там, внизу, хочется немного отодвинуться, но Луа не позволяет. Его руки опускаются Шину на бедра, они держат крепче металлических скоб, но самое главное – от них не хочется сбегать. Шин тоже нащупывает затылок Луа, пропускает волосы сквозь пальцы – они чуть холодят руки, хотя от шеи Дракона исходит жар. Ладони ныряют под рубашку – едва ли не обжигаются, что-то еще едва не обжигается – это Луа наконец добрался… нашел… он… Шин сел на кровати. Сердце выскакивало из груди, ощущение реальности не спешило возвращаться. Он даже принюхался – будто Дракон и правда мог спрятаться под кроватью или раствориться в воздухе, оставив только едва уловимый запах цветов. Нет. Конечно, никакого Луа здесь не было. Просто сон, ничего больше. Но… Губы еще горели от этих ненастоящих поцелуев, по коже пробегали мурашки, а одеяло, сбившееся до талии, у бедер приподнималось отчетливо и стыдно. Во сне к Шину приходил Дракон – и это не было противно. Не было грязно и отвратительно, даже по-настоящему пошло – не было. Возбуждающе. Сладко. Маняще. Так осязаемо и правдоподобно, что теперь уже точно хотелось спрятаться. Как только сон кончился, ощущения изменились. На душе было погано, по рукам бегали мурашки, но совсем не те, что пять минут назад. Будто Шин случайно скребнул ногтем по металлу. Мерзко. До чего мерзкий сон. От Луа нигде не спрятаться, никуда не деться. Он найдет тебя повсюду. Даже во сне ты не можешь чувствовать себя в безопасности. Потому что ты принадлежишь ему не только телом, но и душой. Полностью. Безраздельно. Помнишь? Кисло усмехнувшись, Шин повернулся к окну. Небо только начало сереть, вставать не было ни малейшего смысла. Шин снова лег, закрыл глаза, и… Его снова накрыло. Тут же. Не сном – он не успел бы уснуть так скоро – воспоминаниями. То, что ему только что привиделось, смешивалось с тем, что было днем, переплеталось плотно и тесно, и Шин едва мог теперь отделить настоящее от выдуманного. Руки Луа, изучающие его тело, жаркий рот, серебристые волосы, щекочущие шею и плечи… Хватит. Пожалуйста… Шин снова распахнул глаза, но теперь это уже не помогало. Запах ландышей, невозможно правильные черты, невозможно ровные зубы слегка прикусывают губу, белая, белая, нет, металлическая гладкая кожа. Пальцы прикасаются к нему, где хотят, им можно, это их собственность, все его тело – их собственность, стон сам собой карабкается из груди… Луа не было здесь – и все же он был. В голове Шина. В его памяти. В нем. А значит, бежать и правда было некуда.