Черный замок на Драконьем холме

– Спрашивай. В комнате Дарин – так ее звали – предложила Шину что-вроде мягкого кресла у стены, в котором он чуть не утонул, а сама устроилась на кровати. Кровать была широкая, куда шире даже той, на которой уже привык спать Шин, с кучей подушек и блестящим покрывалом теплого бронзового цвета. Кожа Дарин почти сливалась с ним, а вот желтое платье выделялось ярким, кричащим пятном и притягивало взгляд к тому, что так искусно обрисовывало. Нет, в наряде Дарин не было ничего вызывающего: никаких полуголых грудей или бесстыдных разрезов, которые Шин воображал себе раньше, думая об обитательницах гарема. Но бедро лежащей на боку девушки поднималось над талией так круто, а лиф был так удачно и продуманно скроен, что Шину едва удавалось перевести взгляд куда-то еще. И это она его еще не соблазняла. Ну, может быть, совсем чуть-чуть. Просто чтобы не терять формы. – Вас здесь много? – Шин зашел издалека. С ничего не значащего вопроса. Дарин неопределенно пожала плечами. – Человек тридцать… а может быть, пятьдесят. Не знаю. Если ты думаешь, что мы тут как одна семья... Луа не любит, чтобы мы воевали – то есть, всерьез воевали. Но не заставлять же ему нас дружить. – И он правда… – Шин замялся, подбирая слова. Нормальные слова – не одно из тех выражений, которыми при каждом удобном случае сыпали мужики в деревне. Дарин не особенно нравилась ему – и уж точно не относилась к благородным дамам, – но Шин не собирался опускаться до их уровня. Все, что ты скажешь, точно так же относится и к тебе, парень. Не забывай об этом. – Он проводит время с каждой из вас? – С каждым. – Дарин не преминула исправить его и с явным удовольствием проследила за реакцией. – Но не столько, сколько бы нам, конечно, хотелось. Сил у него и на сотню хватило бы, можешь мне поверить. А вот времени – времени недостает. Она перекатилась на живот, и Шин наконец сумел отвлечься от созерцания ее грудей. Скользнул взглядом по комнате. Большая, раза в два больше его. И совсем другая. Ему, Шину, полагались только нужные вещи: кровать – чтобы спать, шкаф – чтобы положить одежду. А здесь было много такого, без чего обойтись легко. Все эти подушки, картины, полупрозрачные занавески, безделушки... Шкаф был тоже огромный, и Шин не сомневался, что он ломится от вещей. Одних расчесок на столе – штук пять разных. Излишество. Сплошное излишество. Нет, если честно, Шину нравилось здесь. Уютное место, и даже от ярких красок, сколько бы их тут ни было – не болит голова. Весенний луг же не будешь обвинять в том, что на нем слишком много цветов? Но вот он сам вряд ли бы смог придумать, чем украсить такую комнату. Что, уже примеряешь хоромы на себя? Шин поморщился и снова посмотрел на Дарин, которая наблюдала за ним с кошачьим любопытством. – Когда Луа увлекается кем-то, он сюда не заходит. Его не интересуют другие. Помню, как это было со мной… Когда он впервые пригласил меня к себе. Я ведь родилась в замке, и Луа еще с детства иногда вызывал меня к себе: поговорить, посмотреть на меня. Он всегда называл меня красивой. Говорил, что я займу место здесь. «Эй…» «Было бы жаль терять такое сокровище». «Повернись ко мне, мальчик». Шин вдруг задохнулся. Это было ему знакомо. Все, что говорила Дарин. Ну да, не с детства, но… «Ты красивый». «Можешь смотреть на меня, когда захочешь». Понимающий взгляд Луа. Пальцы Луа, зарывающиеся ему в волосы. Мягкость голоса, где-то внутри кристаллизующаяся в гранит. – Я хотела раньше. Даже просила его, но он все говорил, что надо подождать. А ждать было ой как трудно. «Ко мне приходят сами». «У тебя красивые глаза». «Посмотри на меня, мальчик». – И забыться с кем-то другим было нельзя. Понимаешь, он любит, чтобы ему доставались невинными. Свежими. Если ты ему нравишься, он будет приходить и снова, даже потом. Даже если ты будешь спать с кем-то другим – он позволяет, он не требует верности. Иначе мы бы все давно вцепились друг в другу в глотки. Но вначале… вначале ты должен быть только его. «Мне не хочется, чтобы ты боялся». – И это – лучшее время. Правда, лучшее. – Дарин мечтательно закатила глаза. «Я больше не позову тебя». – Он днями напролет не отпускал меня… не давал одеться. Слуги приносили еду ему в комнату. До сих пор помню, как… «Приходи». Шин встал – точнее, с трудом выкарабкался из кресла. – Эй! – рассмеялась Дарин. Шин не ответил. Он уже выходил из комнаты. – Ты чего? А и правда, чего он? Шина мутило. Оказывается, утро было еще ничего: наверное, прогулка по Замку помогла отвлечься, или Луа ослабил на время невидимую цепочку, давая ему привыкнуть. Во всяком случае, несмотря на те вспышки у картины и в библиотеке, Шин все еще оставался собой. Но теперь, после всех этих откровений Дарин… Слова бились у него в голове. Трепыхались, как выброшенные на берег мальки, – одни и те же слова, голосом Луа, интонациями Луа, одновременно ласкающие и царапающие изнутри. Вообще-то они не так уж много сказали друг другу – даже с Оссой разговор получился содержательнее и длиннее. Не так уж много между ними произошло. Подумаешь, поцелуй – ну, парочка поцелуев, о которых Шин не просил. Подумаешь, разбитый нос или запах моря, который нравился им обоим. Разве это повод, чтобы так изводить себя? А он именно что себя изводил. День за днем, час за часом – то запрещая себе нырять в воспоминания, то бросаясь в них снова, очертя голову и не думая о последствиях. Проживал каждый миг по кругу, заново, острее и полнее, чем это было на самом деле. Может быть, Дракон контролировал его мысли? Да нет же! Эту медленную пытку Шин устраивал себе сам. Но… почему он это делал? Из страха? Ну да, поначалу его трясло от одной мысли о том, что Луа может с ним сделать. Это представлялось ему хуже смерти – болезненной смерти, если точнее, потому что об обычной он привык думать с интересом и вожделением. Но теперь Шин едва ли не равнодушно пожимал плечами. Что вообще Луа собирался с ним делать? Что такого необычного или ужасного? Тут тридцать, а то и пятьдесят мужчин и женщин… людей, которые днями и ночами греют постель в надежде, что Дракон наконец смилуется и нырнет под бархатный занавес именно их спальни. Будет противно? Да ладно, кому он врет. Стоит вспомнить хотя бы дурацкий сон… Из стыда? Быть зверушкой Дракона – нет, даже хуже: вещью. Позволять собой пользоваться, принадлежать. Это унизительно, кто бы спорил. Но унижение – штука, к которой привыкаешь. Которая сглаживается день ото дня, забывается, уходит на второй план. От стыда он уже давно должен был излечиться. Разве только не начал стыдиться теперь уже сам себя. Так неужели… из влюбленности? Это было бы, конечно, хуже всего. И все же, прислушиваясь к себе, Шин понимал, что не влюблен. Конечно, он не мог похвастаться большим опытом в подобных чувствах, но сейчас с ним происходило что-то другое. Не было обычного в таком случае восхищения. Не было нежности. Вожделение – наверное, пора было признать, что это все-таки произошло, – да. Одержимость. Зацикленность. Но не любовь. Ни в коем случае не любовь. «Приходи ко мне». Шин плохо помнил остаток этого дня. Он придумывал новые и новые способы вытеснить Дракона из головы: считал ступеньки, поднимаясь по лестнице, распевал про себя детские песенки, повторял какое-нибудь слово, пока оно не превращалось в ничего не значащее сочетание звуков, – но Дракон каждый раз возвращался, чтобы забрать свое. Шин видел вырез белой рубашки, отражающийся в керамических тарелках, которые он ожесточенно надраивал на кухне; вздрагивал, если Мира случайно до него дотрагивалась. Он сходил с ума – медленно, но неизбежно. Проваливался, как в болото, которое втягивало его в себя с благодарным урчанием и переваривало живьем. Перед тем как прийти в замок, Шин решил, что у него нет души. Больше нет: он думал, что продает ее, а на самом деле – просто отдал. Подарил. Но теперь он понял, что ошибался. Душа у него была, и именно сейчас он отчетливо ощущал, как с нее ссыпаются целые куски, будто с бабочкиного крыла, если провести по нему рукой. Отсюда не было выхода. Никакого – кроме самого очевидного. Может быть, потом станет еще хуже. Пожалуй, даже наверняка. Но, по крайней мере, в голове у него начнет крутиться немного больше слов и – да что же это, почему так трудно прямо сказать даже самому себе? – прикосновений, страх неизвестности отступит, и он хотя бы будет знать, чего именно так отчаянно пытался избежать. Может быть, последние сутки и не так отчаянно. Но тогда с этим тем более пора разобраться. Из чистого упрямства Шин продержался еще два дня, а потом смиренно бросил себя к ногам Дракона. Не буквально – хотя это теперь не казалось ему таким уж унизительным. Просто утром четвертого дня (чуть ли не на рассвете, той ночью он так и не смог уснуть) Шин, едва одевшись и плеснув водой себе на лицо, поднялся на нужное количество пролетов вверх, а потом свернул в уже знакомое крыло. Бой был окончен. Шин перестал барахтаться, на ощупь раздавая легкие тычки во все стороны и получая в ответ удары, от которых каждый раз разгорались звезды в глазах. Тогда – не позволив Шину умереть, отобрав ненависть к себе – Дракон побеждал еще не окончательно. Ему нужно было кое-что еще. Вот это: удары драных башмаков Шина о гранитный пол. Несколько секунд тишины. Неуверенный стук в дверь. Да, вот это. Шин стоял у Драконьих покоев, заранее прижав подбородок к груди и глядя только себе под ноги. Шаги с той стороны он услышал не сразу: наверное, Луа был занят чем-то… или кем-то – странно, что Шин об этом не подумал. Наверное, о своем визите Дракона следует извещать заранее. Через какого-нибудь Драконьего секретаря… или вот цепочку. Можно ведь попросить цепочку, если она и вправду такая магическая? – О, – сказал Луа, распахнув наконец дверь. – Это ты. Его голос не звучал ни рассерженно, ни раздраженно. Может, никакого ужасного промаха Шин пока и не совершил. – Проходи. – Мягко, почти ласково. – Я рад тебе. – Тихо, почти шепотом. Вроде бы обычным тоном, но кровь все равно прилила к лицу. Шин сделал несколько шагов вперед и остановился. Дракон скользнул мимо, будто случайно задев шею Шина волосами и плечо – рукой. Дверь закрылась, оставляя чужие голоса и звуки снаружи. Забавно, Шин не обращал ни малейшего внимания на других людей, пока шел сюда. Для него коридоры были все равно что пусты. Но теперь… да, теперь он услышал. Тишину Драконьего логова. Луа был босиком, пальцы на ногах у него тоже были длинные и изящные, ногти овальные, гладкие и ровные. Тонкие кости проступают через полупрозрачную кожу на верхней части стопы. Да, хорош, подумал Шин, уставился на ноги Дракона, как идиот; впрочем, взглянуть куда-то еще он не решался. Его собственные башмаки на фоне этих совершенных стоп смотрелись еще более убого и неуместно. Дважды идиот – нет, трижды. Надо же было привести себя в порядок, хорошенько вымыться, приодеться… Не менее совершенные ладони легли ему на плечи, потом скользнули к подбородку, мягко направляя его вверх. Шин не открывал глаз. Наверное, ничего страшного, что он их не открывал? Ведь люди обычно не смотрят друг на друга, когда… Он не успел додумать и эту мысль. Чужой язык скользнул по его губам, раздвинул их, чуть ли не с боем пробивая себе дорогу: Шин опять забыл, как нужно себя вести, и окаменел, превратился в не слишком искусную статую мальчишки в человеческий рост. Он не мог ответить на поцелуй, не мог пошевелиться – вообще ничего не мог, кроме как мелко дрожать всем телом. Все это уже было. Все повторялось, даже не пытаясь притвориться чем-то иным. Какой же он трус. Дракон оторвался от его губ с отчетливым влажным звуком, от которого Шин покраснел бы еще сильнее, если бы его щеки и так не пылали, как два уголька из печки. – Зачем ты пришел? – спросил Луа, и Шин от неожиданности уставился прямо на него. Серебряные глаза смотрели спокойно, почти без выражения. – Ты ведь все еще боишься. Конечно, Дракон ведь так любит неудобные вопросы… – Ничего, – неопределенно пожал плечами Шин. Он снова опасливо опустил взгляд на подбородок Луа и не увидел, с каким лицом тот произнес следующую фразу. – Я сказал, что ты можешь прийти, когда захочешь. Это могло означать сегодня, через год… или никогда. На мгновение Шину показалось, что кабинет Дракона – огромен, что потолок поднимается на полтора десятка футов вверх, а стены едва можно охватить взглядом. Последнее слово Луа ударилось об одну из них и отозвалось эхом. Никогда. Никогда. Никогда. У Шина пересохло в горле, он едва выдавил из него хоть какой-то звук. – Я… – Ты мог и не приходить, да. Я сдержал бы слово. Вот оно что. Вот оно как оборачивается. Все было зря, все его мучения – не нужны, бессмысленны, бестолковы. Он спешил сюда, потому что не хотел оттягивать неизбежное. Потому что лучше броситься в омут с головой, чем сидеть и ждать, когда неизбежное соизволит произойти само. Но это слово… «никогда» имело совсем другой привкус. Можно было… просто жить, как он и хотел сначала. Не думая ни о чем. Не оглядываясь. Просто жить здесь. Свободным. – Но теперь… – начал он, хотя уже догадался, каким будет ответ. – Теперь ты пришел ко мне. И значит, ты будешь моим. Свобода тогда просвистела совсем рядом с его лицом, только руку протяни – поймаешь. Теперь она сидела на верхушке здоровенной сосны и ехидно посматривала на него с высоты. Все еще рядом. Но теперь уже – не достать. Луа снова коснулся его плеча. – Идем со мной. Вот сюда. Шину больше ничего не оставалось, кроме как поплестись за ним. В Драконью спальню. Он уже знал, что это будет Драконья спальня. Именно там ему, дураку, и место. Комната была светлая – жемчужно-серая, бежевая и белая – и, наверное, уютная. Шин не мог сказать точнее: едва он прошел под арку, его взгляд притянул один-единственный предмет. Кровать Дракона была огромной – на ней легко бы уместились трое или четверо, и Шин вовсе не хотел развивать эту мысль. Спинки были не деревянные, а металлические, тускло поблескивающие, покрывало – однотонное, серое, без намека на вышивку или рисунок. Три больших, раздутых от пуха подушки и штук пять маленьких. Еще – бумаги, в беспорядке рассыпанные по постели. До того как Луа подошел к кровати и спиной закрыл ему обзор, Шин успел понять, что на них рисунки – не записи, но ничего больше рассмотреть не смог. Он все-таки от чего-то отвлек Дракона. Но, видимо, это оказалось не таким важным, как его визит. Теперь Луа некуда было спешить. Он собирал листы целую вечность – так долго, что мелкая дрожь, сотрясающая глупое тело Шина, превратилась в крупную. Он будто замерз – у него зуб на зуб не попадал – и не знал, куда деть руки. Скрестить на груди – все равно что отгородиться, обхватить себя за плечи – спрятаться; за спиной их сцепляют разве что пленники или каторжники. Конечно, он и есть пленник, но ведь Дракон хочет от него иного. Шин криво усмехнулся и схватился за края рубашки. Вот оно. Вот что ему нужно сделать и чего от него ждут. Он потянул рубашку вверх – торопливо, все еще в глубине души боясь передумать. – Нет. Не спеши. – Горячие ладони легли поверх его и остановили на полпути. Руки Луа едва ли были больше его собственных – маленькие, почти женские. Но держали крепко. – Не надо так. – Я не знаю, что нужно делать, – признался Шин. Он выпустил из пальцев ткань, и руки безвольно повисли по бокам, как чужие. – Тебе… – Даже не поднимая головы, Шин чувствовал, как внимательно Луа на него смотрит. Изучает слипшиеся от пота волосы на лбу, еще немного припухший после удара о ступеньку нос, ресницы, подбородок. Губы. – Попробовать не бояться. Это будет сложно – но ты ведь сильный, да? Сильный, смелый мальчик. Такой маленький, а такой умница. Луа говорил с ним, как с ребенком, и это немного задевало. Даже если у него было право так говорить. Даже если это было правдой. Шин ничего не ответил. Подчинился новому прикосновению маленькой руки, подошел к расчищенной кровати и уселся на край. Дракон опустился рядом, близко – так, что его тепло ощущалось кожей. – Я бы хотел, чтобы ты смотрел на меня. Нет, это не просьба. – Он мягко остановил Шина, еще до того как тот оторвался от изучения собственных коленей. – Просто так было бы лучше. Но раз ты не можешь… Закрой глаза. Шин рассматривал переплетения нитей у себя на штанах. Внимательно. Сосредоточенно. Будто во всей комнате не было ничего интереснее. – А вот это, – теперь голос прозвучал чуть тверже, – уже просьба. Не «приказ». Он никогда не говорит: «приказ». – Послушай, – сказал Луа, когда мир послушно погрузился во тьму. Он развернул подбородок Шина к себе и оказался еще ближе. Одно легкое движение – и их лица бы соприкоснулись. – Не знаю, поверишь ли ты, но мне важно, чтобы тебе было хорошо. По-настоящему важно. Но это не получится, если ты не будешь мне доверять. Доверять. Доверять ему. Это могло бы показаться смешным, если бы Шин услышал такую историю от кого-то еще. Но здесь и сейчас… наверное, это было просто нелепо. – Шин… – Я… понимаю. – Нет, пока еще нет. Ты привык за всех отвечать, да? Что? Или даже вслух: – Что? – За тех, кто остался у тебя дома… извини, я не спрашивал тебя о них и не знаю. И за себя. Главное – за себя. Я вижу это по твоему лицу. По тому, как ты сидишь. Как держишь руки. Руки его вцепились в покрывало и почти сжались в кулаки. Шин увидел это, на секунду приоткрыв глаза, и с трудом уговорил их отпустить добычу. – Но сейчас… пожалуйста, перестань. Попробуй – если это возможно – не быть собой. – Я не совсем.... – Доверься мне. Позволь мне отвечать за все. За тебя. Обещаю, этого того стоит. Он все еще не понимал. Потянулся навстречу губам Луа – но только потому что этого от него ждали. Поцеловал медленно, осторожно. С закрытыми глазами и правда было легче: можно попробовать забыть, кто рядом. Просто привычно двигать губами и языком… – Нет, не так. Не потому что я этого хочу. Потому что этого хочешь ты. Луа отстранился, теплое дыхание скользнуло у Шина по щеке, возле уха вдруг стало влажно и горячо. Потом – на шее. У ключицы. Во впадинке под кадыком. У Шина перехватило дыхание. Жар разгорелся и прошел волнами от живота к груди и обратно, почти как тогда, когда он смотрел на Луа, – и все же иначе. Это жар был в миллион раз страшнее и куда опаснее. Его не утихомиришь, просто отвернувшись. Он… – Не думай. Сейчас не нужно думать. – Луа прекратил его целовать и на секунду – всего на секунду! – Шин почувствовал что-то похожее на сожаление. – Я буду думать за тебя. Руки тоже подключились к этой медленной пытке. Луа не пытался его раздеть или забраться под одежду, но даже так его пальцы без труда отыскивали чувствительные места. Затылок. Шея. Чуть надавили и медленно спустились вниз, будто пересчитывая позвонки. Шин шумно выдохнул – на самом деле, это куда больше напоминало стон. Лицо Луа тут же оказалось рядом: короткий поцелуй – очень короткий – снова отстранился. Шин едва не потянулся следом, но успел остановить себя. Даже если хочется, он не должен. Или наоборот? Ему не хочется, но он должен? Шин окончательно запутался. Горячо. Везде горячо – и не от той штуки в животе, все-таки он ошибся. Куда больше напоминает недавний сон. Любой из снов – сейчас он вдруг вспомнил, что Луа приходил к нему каждую ночь, по многу раз за ночь. Десятки ярких, отвратительных, тягуче-сладких, невозможно реальных снов. – Тебе не будет больно или неприятно. Не бойся. Будет хорошо. Обещаю. Теперь губы Луа задержались подольше. Язык уверенно нырнул к нему в рот, дразняще скользнул по его языку – давай, мол, разве не этого ты хочешь? Глаза уже слезились от черноты. Забавно, раньше рядом с Луа веки всегда хотелось прикрыть, а теперь – напротив. Темнота обостряла чувства, издевалась; пока она не отступит, Шину не станет легче. Луа сказал: лучше бы ты все видел. Слукавил, соврал – сам ведь наверняка радовался, что Шина так просто убедить закрыть глаза. Ты ведь и не можешь смотреть, ну же, не мучай себя. А теперь он милостиво обещает, что больно не будет… Впрочем, почему нет – он может себе позволить… У него же так много… Мысли путались. Шин едва мог соображать и понимал, что именно этого Луа и добивается. Убрать самое последнее, что у него осталось. Сделать Шина совсем своим… Как же он целовался… Нет, правда, как никто. Шин забывал, как дышать; что вообще нужно дышать; тянулся, проваливался… То есть… это правда случится, да? Прямо здесь и сейчас, возьмет и произойдет? Ну… да. Забавно, что ты только теперь понял. Сражался до конца, маленький отважный воин. Только с кем? … проваливался… Наверное, я не верил до конца. Ждал, что в последний момент случится чудо. Что кто-то придет – и спасет меня. Тебя не нужно спасать, глупый. Тебе хорошо сейчас – лучше, чем когда-либо. И ведь это еще не все… … проваливался… Что будет… тогда? Узнаешь. Ты все узнаешь. Ну же. … в пропасть. Пальцы снова сжались в кулаки – как-то сами, и Шин опять не заметил, когда. Он разогнул их – с трудом – и отпустил, и позволил делать то, что им хочется. Им хотелось скользнуть по шелковым рукавам Луа снизу вверх, пройтись по плечам – что же я делаю, что я делаю? – замереть в тысячной доле дюйма от обжигающей белой – не надо смотреть, все знают, что она белая и серебряная; белая, как серебро – кожи. – Не бойся. Можно. Луа пришлось оторваться от его губ, чтобы это сказать, и Шин едва не взвыл. Он потянулся – пальцами к шее Луа, ртом к его рту. Мягкие волосы щекотали его руки и одновременно лицо. Подцепить ногтями тонкую ткань, пробраться под нее… позвонки чуть выпирают, он такой тонкий и хрупкий на ощупь и на вид… Луа тоже понял, что Шин уже сорвался вниз, – может быть, даже раньше него самого. Теперь Луа сам схватился за его рубашку – Шин задрал руки вверх, не просто покорно, а с готовностью. Сейчас хорошо. Но будет – лучше. – Что мне делать? – спросил он опять, будто прежний ответ Луа уже не считался. Наверное, так и было: его задавал другой Шин, который нуждался в других ответах. – Ничего, – сказал Луа. – Просто ложись. И будь моим. Покрывало тоже было гладкое и скользкое. Оно холодило голую спину Шина, когда тот опустился на кровать. Луа стащил с него остатки одежды и перевернул на бок. Прижался сзади (горячо, горячо, когда он тоже успел раздеться?), обнимая, кожей врастая в кожу. И сделал своим.