Cranberry fields forever

В то лето, когда мне было семь лет от моего рождения, я переехал жить к дедушке с бабушкой, в их старый деревянный дом. Тем летом очень часто звучало слово "Развод" - неприятное, грязно-розовое, зазубренное. Я постоянно царапался об него у себя внутри. А не внутри всё как-то разваливалось, совсем как та красивая мамина чашка с золотым краешком, которую я разбил и потом склеил пластилином, чтобы никто не узнал. Вот только пластилин не лип как следует, и белые кусочки бывшей чашки никак не хотели снова стать одним целым. Мама уехала на вахту - мохнатое и серое слово, пыльный ковёр из сарая во дворе. Про папу вообще было совсем непонятно. В нашу квартиру пришли другие люди, стали жить. А я долго-долго ехал в тряском пыхтящем автобусе, где пахло луком и солнцем, вместе с моей бабушкой, про которую почти не помнил. Она давала мне пирожок с яйцами, но я не брал, потому что как можно в пирожок класть яйца, это же ужас, так быть не должно. Вот так я и переехал. Моя новая комната была лакированной квадратной коробочкой, шкатулкой, только без картинок с конями и добромолодцами. В ней что-то тикало, и пахло там опилками и диким, звериным, это напоминало цирк. Бабушка спросила, буду ли я суп рассольник. Но после слишком долгих солнца и лука мне хотелось молчать в своей шкатулке, так что я помотал головой и лёг на постель. На мягком покрывале было вышито то, как я себе представлял брюкву и кулебяку, у него были глазки, усики и ботва. Бабушка вздохнула, назвала меня почему-то Горюшком и ушла. Я остался вместе с тиканьем и запахом. Мы были совсем не знакомы, но я думал, что если лежать неподвижно, то мы сможем подружиться. Рано или поздно, но уж точно. Внутри комнаты стемнело. К тиканью добавились звуки когтей, стучащих по деревянным стенам и полу - вначале редко, а потом всё быстрее и быстрее. Так что сердце внутри тоже начинало колотиться колёсами поезда в метро, когда он разгоняется до свиста. На минуту стук стихал, а потом начинался в каком-нибудь другом месте. Кто-то потрогал меня за ногу в носке, возможно, ему до этого никогда не приходилось видеть носки с Чебурашками, ведь вряд ли моя бабушка такие носит. Я похлопал рукой по покрывалу: - Ты живёшь здесь? Привет! Выходи, давай дружить. Рядом появилось горячее, сильно пахнущее цирком, когда в нём выступают тигры. Оно было длинное, слегка блестящее, цвета ирисок, с раскосыми глазами как бабушкины бусы из янтаря. Из его лба тянулись два длинных гибких уса. Я подумал, а не кулебяка ли это, но постеснялся спросить. Оно потрогало мою переносицу одним из усов, и я внутри своей головы как-то сразу много всякого понял. Что моего нового друга зовут Бебе, что он недавно вывелся в этой комнате, что любит пить мысленичный сок и питается страхом. Мой мысленичный сок ему был вкусный, а вот страха у меня не было, и это было неудобно. Бебе был сильно голоден, но я его не боялся, потому что а зачем. Мне хотелось помочь моему новому другу, и я рассказал ему у себя в голове, чего боюсь на самом деле. - Когда телевизор включен, но он не показывает никаких каналов. Лестниц без перил. Пустых цоколей от лампочек. Ночи, в которую цветёт папоротник. Трещин на стенах. Квартир с номером 21. И того, что живёт у бабушки в бане. Я это видел, когда мы шли. Бебе ответил в моей голове, что пустые штуки, куда вкручивают лампочки, называются патроны, и что того, кто в бане, он сам боится. А потом сказал закрыть глаза и спать. Я послушался, и спал, и во сне спускался по лестницам без перил, с дырами в ступенях. С сильно потрескавшихся стен на меня смотрели пустые цоколи, которые по правде патроны. А на одной из площадок, в приоткрытой двери квартиры с номером 21, шуршал и шипел телевизор. И всё это было правда страшно, и хотя я не кричал, потому что а зачем, всё моё внутри дрожало. Удары электрическим током, вот что я ощущал. Один за другим. Потом я открыл глаза и долго дышал. Бебе, свернувшись у моей головы в клубок и чуть блестя в темноте, как стекло, густо урчал. Он наелся. Его горячесть и глаза как бусы из янтаря меня успокаивали. И я радовался тому, что у меня появился такой новый друг. В старой квартире со мной никто играть не хотел. Ни дети из двора, ни даже девочка из-за зеркала. Она только кидалась в меня вещами и хныкала. И от неё вяли мамины цветы фиалки. Даже не знаю, почему эта девочка себя так вела. Может, её внутри было как склеенная пластилином чашка и всё время разваливалось, а может, просто не хотела с мальчишкой водиться. Девочки - очень непонятные люди. Даже если не из-за зеркала. Поэтому я очень дорожил дружбой с Бебе. Кормить его страхом было достаточно раз в неделю, а все остальные ночи мы плескались мысленичным соком и иногда выбирались в огород поиграть в салочки. Главное, тихо - чтобы не услышали дедушка, бабушка и тот, кто в бане. Правда, днём от этого мне всё время хотелось спать, и я клевал носом, и приходилось ходить в поликлинику - скользкое и холодное слово, как трубочки у врача, которым он слушает грудь. Дышите - не дышите. Мне было интереснее не дышать, но приходилось слушаться взрослых. И пить неудобные таблетки, которые царапали горло. Шло время. Я начал ходить в школу, где со мной так же никто не хотел дружить, но это было не особенно важно, только бабушка почему-то расстраивалась и продолжала меня называть Горюшком, хотя я на самом деле Саша. Я читал дедушкины книги, потому что уже давно умел читать, и ходил с ним в лес за ягодами и грибами. Их - леса и дедушки - молчание было надёжным и не могло никуда укатиться или иначе пропасть. Целая скала - прислонился и сидишь спокойно. А вот мама совершенно пропала, исчезла в пыльных мохнатых пространствах вахты, и так никогда и не вернулась в наш город. Я потом что-то слышал про другую семью и новую жизнь, но не очень поверил. Скорее всего, серый вахтенный мох пророс её насквозь, и она стала его неотъемлемой частью. Так бывает. - Ты такого исхода боишься? - спросил меня в голове Бебе, когда я ему рассказал про эту пропажу. Я честно сильно задумался и так же честно ответил: - Не-а. В этом нет ничего страшного. Я гораздо больше боюсь перестать тебя видеть... - Такой твой страх я не хочу есть. Я даже не хочу, чтобы он в тебе рос, - Бебе положил мне длинную узкую морду на грудь. От его урчания мне было горячо в самом ядре моего внутри, и немного пьяно, наверное. Похоже на конфеты с вишней в ликёре, тайно по одной поедаемые из коробки в бабушкином серванте. Только куда ярче. - Не бойся, ты не станешь таким, как другие дети. Ваши врачи не придумали способа это сделать. - А кто-нибудь другой придумал? - Да, - помедлив, как-то вязко ответил Бебе, и его мысличный сок стал сворачиваться прокисшим молоком. - Мы знаем такой способ. Только не проси меня его рассказать. - Не стану, - я положил ладонь Бебе между усов, на источающий жар лоб. - Обещаю. Время шло, я вырастал из прежних одежды и страхов, и находил новые. Самого меня в школе боялись, не любили и не трогали. Меня это вполне устраивало. Бебе вырос тоже - его лоснящееся карамельно-бронзовое тело теперь еле помещалось на моей постели, но он всё равно складывался на меня бухтой корабельного каната и густо гудел. Некоторые мои страхи он отвергал, находя их пресными и невкусными, а от некоторых оторваться не мог. Больше всего ему нравился мой страх встретить в студёный зимний день в лесу белую лошадь с осколками зеркала вместо глаз. А зимы в нашем краю были долгими... Зато лето - очень жарким, пусть и печально куцым. В то лето, когда мне было тринадцать лет от моего рождения, в соседний, пустовавший много лет кирпичный дом переехала семья. Пластилиновый папашка - никакое другое слово к нему не клеилось, отваливалось моментально. Мать - тугой узел воспалённых нервов, обкусанные до мяса ногти и красные полоски на скулах. От неё и пахло мясом - точнее, дешёвым фаршем категории Г, как писали на упаковках. И дочь - острый оскал, выжженные солнцем и перекисью волосы, длинные и гладкие ноги, загорелые в цвет лещины. Уже на следующий день я обнаружил её у нас во дворе, рвущей тутовник и всё вокруг разглядывающей с долей язвительного любопытства. - Привет, - заявила она, закидывая в рот горсть ягод. - Мне сказали, по соседству живёт стрёмный псих, который считает прутья в школьной ограде и таскает с собой амулет из патрона для лампочки. Это ты, что ли? - Ты говоришь, - ответил я. - А тутовник лучше мыть перед тем, как им лакомиться. - Вроде не дебил, - вслух сделала вывод соседка и убежала к себе, где на неё тут же наорала мать, ударив по затылку. Я привык, что с другими так бывает, но смотреть всё равно было неприятно. Когда в комнате стемнело, соседка появилась снова. Она пробралась в окно, откинув тюль и чуть не сбросив на пол горшок с Германом, моим геранью. Бебе, клубившийся вокруг люстры в любимой игре уроборос, заинтересованно замер, поводя усами. - Ты только не говори, что я тут была, мамка прибьёт, - соседка без спроса уселась на одну из брюкв, вышитых на покрывале, и отпила из стакана холодный чай с лимоном. Я его всегда оставлял у изголовья, чтобы было легче дышать после своих страшных снов. Видимо, бесцеремонность была второй натурой соседки. И первой. - У тебя девчонки точно нет. Тебя все тронутым считают, но мне ты нравишься. Так что я согласна с тобой встречаться. Меня Света зовут, кстати. - Саша, - я пожал протянутую мне ладонь, пахнущую семечками и маслом для загара. Покосился на потолок, но Бебе ничего не говорил в моей голове. Лишь наблюдал очень внимательно янтарными чуть раскосыми глазами. Я подумал и вежливо предложил: - Будешь бутерброды с вареньем? Бабушка очень вкусное варит, абрикосовое. - Гони, - деловито скомандовала Света и развалилась на кровати, оккупировав кулебяк. Всю ночь мы разговаривали. Я - про прочитанные книги, Света - про свою сложную девочковую жизнь. А ещё мы ели бутерброды с вареньем и целовались. Всё это было невероятно вкусным. В моём внутри мельтешили лимонные мотыльки. Я в первый раз со дня своего рождения целовался с девчонкой. Сколько ни читай про поцелуи, не узнаешь, как это на вкус, пока не попробуешь. Мы поцеловались семнадцать раз - очень хорошее число, как прохладно-голубоватая вазочка с белыми ландышами, на окне, перед самым рассветом. Потом Света сказала, что её рубит, сгребла мою подушку, уткнулась в неё лицом и тут же уснула. А Бебе соскользнул с потолка и коснулся её переносицы одним из усов... - Ну и жуть же мне снилась, - сказала Света на рассвете. Капельки пота на её лице поблёскивали бисером из бабушкиной шкатулки с рукоделием. Тонко и таинственно. Но я не мог спокойно смотреть на них - в моём внутри будто рассыпали соль и перец. Это было так сильно, что я даже не расстроился из-за того, что Света поцеловала меня в восемнадцатый раз перед тем, как выбраться из окна. Прячась за кустами боярышника, она пробралась на свою территорию. Только тогда я посмотрел на Бебе, лоснящегося и сытого. Мой мысленичный сок разъедал, как соляная кислота, хотя в нём не было слов. - Не бойся. Я обещал не оставлять тебя, - голос Бебе обволакивал моё болящее внутри ласковым киселём. - Но у этой девочки такие простые и сильные страхи... даже от тех деликатесов, которыми ты меня угощаешь, можно устать. Пресытиться. Пусть Света у тебя иногда ночует. Поверь - для неё даже это куда лучше, чем ночевать у себя дома. И ещё... пожалуйста, честно расскажи про меня Свете. Она слеплена из солёного теста. Она всё поймёт правильно. Я ничего не ответил, но Бебе и так понял - по изменившемуся вкусу мысленичного сока. Я согласился. В то лето, когда мне тридцать лет от моего рождения, я сижу перед мерцающим прямоугольником экрана. От острого мускусного запаха чуть щиплет где-то за глазами. Слежавшаяся жара давит на затылок косматой меховой ушанкой. Тиканье, и клацанье клавиш ноутбука, и перестук гладких когтей по лакированному дереву. Я пишу, прикрыв глаза: "Страх - хлыст, который оставляет глубокие раны... или убивает, если обрушивается со всей силы, когда его совершенно не ждёшь. Оружие, удар которого можно выдержать, только не держась ни за что в этой жизни - даже за саму жизнь. Проходя через череду своих страхов на курсе психотерапии доктора Александра Бебе, вы взглянете каждому из них в глаза - и сумеете обуздать, полностью пересобрав с нуля modus vivendi, учась жить моментом и не попадать в силки и ловушки зависимостей. Запись открыта до конца июня, спешите оказаться в первой десятке и получить специальную скидку на курс...". Бебе диктует мне этот округлый, маслянистый текст, легко проскакивающий в сознание читателя - кусочек смальца на нитке, который заглатывает гусь в старой сказке. Мои собственные слова давно бы рассыпались, исчезли в щелях между досками на полу. А может, их бы сожрали брюквы и кулебяки со старого покрывала. Я за ними такое давно подозреваю. - Я там бутеров к чаю намутила. Твоих любимых, с абрикосовым вареньем, - говорит Света, входя, и правильно целует меня три раза. На её платье светятся подсолнухи, от белых волос пахнет густым июнем. - Как продвигается рекламная статья? - Для нынешней публики самое то. Мы добавили в меру умных слов, чтобы читатель сразу отделил своё зерно интеллекта от плевел тех, кто не способен понять этот текст. Людям нравится чувствовать себя лучше других людей, - отвечает нам Бебе. Он несколько лет назад совсем перестал помещаться в моей комнате-шкатулке и теперь обнимает наш дом снаружи. Тот, кто жил в бане, не выдержал такого соседства и ушёл. А мне пришлось переставить потомков Германа с подоконника, чтобы Бебе мог к нам глядеть, просунув длинную узкую морду в окно. - Закругляйтесь, парни, айда чай пить, - Света задерживает загорелую ладонь между янтарных глаз Бебе. Я проглатываю немного привычного чёрного перца ревности. Прилежно пишу дальше. Это ведь Света давным-давно всё придумала - вместе с Бебе. В то далёкое лето, когда её нервная мать умерла во сне - не выдержало сердце, а пластилиновый папашка без остатка растворился в пустоте и самогоне. Мы много говорили тогда - втроем, лёжа в тёмной жаре и зверином запахе, сплетая тела, неистово истекая мысленичным соком. И психологические курсы "Страха.нет" стали нашим, как их назвал Бебе, opus magnum. - Ещё пара минут, и мы придём, - обещает Бебе и трогает меня за лоб длинным усом. Во вкусе его мысленичного сока я отчётливо чувствую терпкость аронии, когда он говорит: - А пока мы ещё не набрали новую порцию корма, расскажи - чего ты сейчас боишься особенно сильно, мой верный друг?..