Слишком живые

Концерт обещает быть трудным. Федоров напряжен до предела, а так читать нельзя. Но выпить тоже нельзя, потому что тогда язык будет заплетаться, и будет то же дерьмо, что и на баттле с Дуней. Конечно, он уже взрослый мальчик, если его ещё вообще можно назвать мальчиком, и он отдаёт себе отчёт в том, что наркотики — это плохо. Утешает только то, что это сейчас исключительно ради искусства. Для Мирона это так привычно — сровнять дорожку кредиткой. Только вот мысль в голове какая-то странная. «Он обещал прийти.» Он снюхивает, забивая на эту мысль и чувствуя эйфорию, тугим комком подкатывающую к горлу. Вот так уже можно идти. Софиты, сцена, орущие люди, какие-то непонятные, блять, огоньки, тексты, рифмы, громко, шумно, и от этого накрывает ещё больше, от этого эмоций уже слишком много, и Мирон себя не сдерживает, качает, прыгает, читает агрессивно, мощно. Он уходит со сцены под одобрительный гул, только вот Оксимирону нахуй не нужно их одобрение. Такое короткое, по-детски изумлённое «вау» заставляет Мирона обернуться. Перед глазами ещё немножечко рябит, но он на девяносто девять и восемь десятых процента уверен, что он видит светлые пряди, обрамляющие аскетичное лицо с прищуренными чуть хмельными глазами. — Набухался, — не особенно в тему подмечает Мирон. — А ты нанюхался, — не остаётся в долгу Глеб. — Как там твои тексты? — В жопе, — кратко и ёмко отвечает Фёдоров, доставая из кармана пачку сигарет и прикуривая привычным жестом. — Покажешь? — спрашивает Фара, как-то неуклюже переминаясь с ноги на ногу. — Пошли. «Что, блять, ты творишь? Каждому незнакомому рэперу будешь показывать незаконченные тексты?» — хмуро ругается совесть. Только вот Мирону на совесть срать, он с ней вообще предпочитает не пересекаться в пределах собственной головы. — Концерт был охренительный, — добавляет Глеб, закрывая за собой дверь гримерки. Фёдоров под кайфом, Глеб пьяный, в комнате нещадно жарко, настолько, что пот крупными каплями стекает по напряженному кадыку, масляно блестит шея Мирона на жёлтом подвальном свете лампы, сипло дышит прямо у него за спиной Фараон. Очень жарко, и в прямом, и в переносном смысле. Будь Фёдоров не в кайфе — ему бы такое и в голову не пришло. А теперь лезут нездоровые мысли, когда он судорожно выдёргивает на свет бумажки с записями, на которые им обоим резко становится похуй, и это даже не «пофиг» и не «похрен», а чистейшее «похуй», заставляющее ополоумевшего за секунду Мирона развернуться и прижать Глеба тощей задницей к столу. Это все похоже на бред или сон, потому что резко, без весомой причины, жарко, и так близко, что до рычащего в горле дыхания, до короткого стона, срывающегося с губ Глеба. Мирон уже не маленький, и прекрасно понимает, что так с мальчиками нельзя, и что во всем, наверное, виноват кокаин. Но сейчас слишком срать на этот факт, и слишком хочется прильнуть губами к чужой худощавой шее, оставляя на мертвенно-бледной коже алый засос. Такая метка от Мироновых губ нелепая, и от этого только более прекрасная. — Как там тебя зовут, сучка? — шепчет Фёдоров на ухо. — Глеб, — выдыхает парень, тяжело дыша и невольно облизывая губы. — Глеб Миронов. И это гребанное «Миронов» действует на Мирона совершенно бесчеловечно, так, что крышу срывает и он уже не может остановиться, сдергивая бесформенную майку с щуплого тела, обнажая плоскую детскую грудь и сутулые тонкие плечи. Он, блять, даже по фамилии принадлежит Мирону. Принадлежит всем телом, как сейчас, когда откидывается назад, ударяясь затылком о стену и выстанывая тихое «Окси». Широко разведённые худые ноги, пестрящая всеми оттенками красных засосов кожа, влажные искусанные губы — это все, наверное, до жути неправильно. Черт возьми, пожалеют же оба.