Слишком живые

Конечно, Глеб просыпается один. И не скажешь, что неожиданно. Чего ещё можно было ждать от секса на трюмо в гримерке с обдолбанным Мироном? И это ещё не учитывая того, что сам Фара был бухой. Это все настолько логично и ожидаемо, что становится только более тошно и горько. И во рту тоже горько от гребанного похмелья. Но на душе, конечно, горче. Миронов уже не маленький, ему по статусу в сказки верить не положено, но именно из-за всей обыденности этой ситуации только сильнее хотелось сказочного исхода. Хотя бы, чтобы Фёдоров был рядом.

***

Мирон чувствует себя не иначе, как моральным уебком. В Питере сейчас было немного людей, к которым он мог поехать, и из них он выбрал именно Олега, потому что он знаком и с Фарой тоже. Подсознательно очень хотелось, чтобы его сейчас кто-то назвал уродом, обосрал, за то, что он сделал, чтобы Мирон мог ответить, выпустить гребанную злость. ЛСП встретил его как-то слишком тихо, даже не сказал «привет», просто открыл дверь, пропустив ввалившегося Федорова и принеся ему анальгин и воду. Даже когда Мирон все рассказал, Олег продолжал смотреть на него спокойно, будто бы не сомневаясь в его правоте. Но Окси уже не мог держать себя в руках. Он разорался, кляня блядскую жизнь, ебанного во всех смыслах Глеба, свой хуевый рэп, который стал похож на стихи Агнии Барто. Красный, пыхтящий от злости и быстрой речи Мирон стоит посреди комнаты, опустив голову под терпеливым спокойным взглядом Олега. — Почему ты уехал? С утра? — глубокий мелодичный голос ЛСП действует успокаивающее и Мирон сдержанно отвечает, проглатывая слоги: — Испугался, блять. Просто, сука, обосрался, понимаешь? У меня никогда такого не было, чтобы, блять, так безголово и не подумав… — Проблема-то в чем, Мирон? Тебя совесть мучает? Выпей, пройдет. — Это не совесть, блять, это… — Что это? Мирона словно подкидывает на месте. Он срывается и бежит в коридор, захватывая по пути куртку. Из коридора Олег слышит только тихое: — Хрен его знает, но, блять, надо вернуться. Окси, конечно, пытается сделать вид, что совсем не нервничает, словно бы не было этой короткой, но жёсткой истерики, пытается смотреть холодно своими ледяными серо-голубыми глазами, но его выдают мелочи, вроде слишком эмоционального «блять» через слово, смятой в кулаке пачки сигарет и прикушенных покрасневших губ. — Стой, придурок, я с тобой поеду, мне с ним сегодня «Пулю» читать, — кричит Олег, догоняя его по пути, — на концерте.

***

Мирон заходит в гримерку за сценой клуба бесшумно и осторожно останавливается за углом. Фараон лежит на диване в гримерке головой вниз, закинув тощие ноги на его спинку и листая ленту Вконтакте. Для Федорова он так и остаётся гребанным ребёнком, потому что взрослые люди не притворяются спящими, когда Мирон выдаёт своё присутствие коротким кашлем. Глеб сворачивается калачиком, старательно делая вид, что спит, прячет руку с айфоном под боком и лицо за светлыми волосами. Это слишком по-детски. Олег бросает на Мирона короткий взгляд и оставляет их, отходя к продюсеру. Фёдоров пристраивается на подлокотнике дивана, выдавая дурацкое: — Глеб… Привет. Но мальчик собирается держать оборону до конца, тихо сопя и отмалчиваясь. — Блять, я знаю, что ты не спишь, — несдержанно ругается Мирон. А Глеб не отвечает, что несказанно бесит, и Окси не остаётся ничего, кроме как разглядывать щуплого лежащего парня. Глаз невольно зацепляется за красный шрамик на руке, уходящий под рукав очень понтового безразмерного балахона. Фёдоров берет руку, закатывая рукав дальше и игнорируя попытки Глеба выдрать руку из цепкой хватки. Вот это месиво, в которое Фара превратил свои тонкие худые руки, нереально ужасное и красивое. Это похоже на вышивку, красными нитями по белой коже. У Мирона взгляд тяжелый, под которым вскочивший Глеб быстро съеживается в комок, испуганно глядя мужчине в глаза. — Ты совсем безмозглый, что ли? — тихо и сурово спрашивает Фёдоров, проводя кончиками пальцев по руке. А у Глеба до сих пор переходный возраст, несколько затянувшийся, правда. Он вспыхивает мгновенно, пытаясь подавить нелепый страх, и коротко шипит злое: — Отвали, не твоё дело, сука! — Мое, блять. У Мирона голос такой жесткий, что Глеб на секунду цепенеет, боясь сопротивляться. — Если ты, блять, думаешь, что это всё шуточки — в жопу их себе засунь, я понятно объясняю, Глеб? — Для тебя я Фараон, тварь, — огрызается Миронов, отбирая руку и одергивая рукав. И этот мальчик Мирона бесит. Бесит до дрожи в кончиках пальцев, до темноты в глазах, до учащенного дыхания, бесит так, что хочется заехать ему по лицу, чтобы прекратил весь этот балаган. Он бесит, и поэтому так привлекает. Руки Мирона резко придавливают костлявые плечи парня к дивану, заваливая его на спину и удерживая неподвижно. Мирон наклоняется низко-низко, так, что кончиком носа почти касается чужого. Голос переходит в низкий шёпот, потому что для такого расстояния громкость звука не требуется. Фара замирает, теряясь во взгляде очень глубоких серо-голубых глаз. — Фараон ты на сцене, мелкий, а здесь ты Глеб, сука, Глеб Ми-ро-нов. Каждый слог собственной фамилии из этих губ — пуля, продырявливающая оборону и агрессию Глеба. Да и оборона, признаться честно, стеклянная, и рассыпается осколками от первого попавшего в неё «Ми». — Зачитай сегодня со мной. Просьба, наконец-то, честная и слишком странная, заставляющая теперь и Мирона хлопать глазами в поисках ответа. — Чего, блять? — просто потому, что другого ответа на ум Федорову не приходит. — Зачитай со мной. «Беги от меня». Зачитаешь?