Слишком живые

Глеб вваливается в гримерку насквозь мокрый, уставший, горячий и тяжело дышащий. Выложился по полной, сразу видно. Концерт удался, появление Оксимирона произвело нехилый фурор. Фараон еле живой, но счастливый, особенно, когда видит сидящего на диване Мирона, закрывшего глаза и заложившего руки за голову. Он пытается быть гордым и независимым, и, несмотря на то, что ему хочется как минимум кинуться Федорову на шею, лишь падает рядом. Мирон открывает глаза, поворачивая на него голову. — Как концерт? — мямлит Глеб, с силой потирая глаза ладонью и делая вид, что ему глубоко похрен на мнение Окси. — Где-то между One direction и Стасом Михайловым, — в тон ему, скучающим голосом отвечает Мирон и, глядя на округлившиеся глаза и приоткрытый рот Фары, начинает безудержно ржать, за что получает тычок под рёбра и подскакивает на месте. — Сучка, — обиженно фыркает Глеб, отворачиваясь. Но сидеть ему не даёт Мирон, дёргая за майку и заставляя лечь. Парень падает, больно ударяясь затылком о чужие колени, и на них же укладываясь. — Скажи что-нибудь, — просит Глеб, закрывая глаза. Мирон молчит с минуту, а затем спрашивает короткое: — Ты крашеный? — Придурок, блять, — беззлобно хихикает Фара. — Такой момент испортил. — Я просто хотел назвать тебя «сучкой крашеной», а потом подумал, что ты можешь быть не крашеный, — поясняет Фёдоров, улыбаясь. — А за свои слова надо отвечать. Мирон чуть сползает вниз, а Глеб прижимается поближе, плотнее сворачиваясь калачиком и утыкаясь носом Федорову куда-то в живот. Миронов холодный и худой, но Окси это ничуть не беспокоит. Проходит минут пять, и Фараон почти успевает уснуть, как вдруг его отвлекает тихое: — Так ты крашеный? В ответ Глеб только обиженно тыкает его под рёбра, даже не открывая глаз. Он буквально затылком чувствует на себе тяжелый изучающий взгляд. Голубые глаза делают гребанную трепанацию черепа, так, что волосы на затылке шевелятся. Мягко вздымающаяся грудь под головой Глеба укачивает, усыпляет, и Миронов прячет лицо в складках белой рубашки. Рубашки, которая пахнет Фёдоровым. — Не крашеный я, не крашеный, — едва слышно шепчет Фараон, засыпая.