Слишком живые

Именно эту дрянь и называют «едет крыша». Основательно так едет, прямо катится в тартарары. Мирон чувствует, как он сам сползает, оказываясь на спине на этом слишком маленьком даже для одного, не то, что для двоих, диване, а Глеб лежит на нем сверху на животе, разбросав руки и прижавшись носом к шее. А ещё чувствует, как в животе тугим комом стягивается желание. Это все так, как будто ему не тридцать с небольшим, а лет пятнадцать. У Фараона по-детски плоская грудь и тонкие выпирающие ребра. И сейчас Мирону приходиться их ясно лицезреть, потому что мешковатая майка задралась слишком высоко, обнажив острые прочерки ключиц. И Федорова все это безумно раздражает, особенно привычка Миронова носить штаны на размер больше, чтобы сползали и едва-едва держались на бёдрах, обнажая точеные косточки. Мирон шепчет тихое «мелкий», в тайне надеясь, что он не проснётся, и можно будет встать и свалить в туалет, чтобы справиться с внезапно накатившим возбуждением, но в ответ на это тихое «мелкий» Глеб открывает сонные глаза, и неловко копошится, заставляя Федорова плотнее сжать зубы от чужого колена, случайно разместившегося у него между ног. — Мелкий, блять… — Что? — Ногу убери, — шипит Мирон, ерзая на диване. Фара въезжает не сразу, но потом до него доходит, только вот теперь ногу он убирать не собирается. — Ну и кто из нас подросток? — приторно шепчет Фараон задевая губами на каждом слове тонкую кожу на шее Мирона. Но мальчик напрасно полагает, что Фёдоров будет терпеть по отношению к себе этот язвительный тон. Движение какое-то слишком быстро и рваное, чтобы Фара успел разгадать замысел мужчины. А в следующую секунду он уже лежит спиной на диване, придавленный сильными руками и сипло дышащий. — Ты, мелкий… У Мирона слишком глубокий голос, слишком мягкая бархатная интонация, заставляющая Глеба только вздрогнуть, издав тихий выдох. Губы собственнически прижимаются к левой ключице, заставляя парня тихо пискнуть что-то непонятное и отвести вдруг ставший смущённым взгляд. И Миронов впервые смущён, впервые краснеет, отводя взгляд в сторону и сжимая кулаки. Дерзкий и язвительный образ Фараона, как плохая краска, слезает с него кусками, осыпается, оставляя за собой только Глеба Миронова, которому человеческое не чуждо, и с которым руки и губы Мирона делают невообразимые вещи. Фёдоров улыбается насмешливо, стягивая с парня футболку и кончиком носа проводя дорожку от ямки между ключицами до солнечного сплетения. Глеба выгибает, словно под кайфом. Ему безумно холодно, потому что отопление в клубе отрубили ещё пару часов назад на ночь, тщедушное тело вздрагивает от тёплых касаний ладоней Мирона. — Мирон, — полустоном выдыхает парень, прогибаясь в спине, пытаясь прижаться плотнее к чужому телу. — Что? — Я замёрз, — шепчет Глеб, глядя на Окси сквозь спутанные пряди. — Поцелуй меня. Слишком скромно для этого парня. Он такой, что его хочется. Какой-то совершенно безумный. Ребёнок ребёнком, глупый, несуразный, угловатый и не дружащий с собственными чувствами. Настолько, что сейчас он слабенько пихает Мирона в грудь, отталкивая, но отвечает на поцелуй, покусывая свои губы. Глеб холодный, как сосулька, взъерошенный, патлатый, заспанный. Фёдоров осторожно касается губами его щеки, небритой, потому что ничего, кроме светлого пушка, на ней пока не растёт. Мирон соскакивает с кровати и копается по шкафам, находя наконец большой старый пыльный плед. Фараон, которого в эту махину заботливо упаковывают, чихает от пыли и заворачивается плотнее, ложась мужчине на грудь. Парень ерзает, пытаясь улечься удобнее. Пальцы Федорова путаются в светлых прядях, гладят по голове, как маленького, и сейчас Глебу почему-то не хочется орать пресловутое «я взрослый», а хочется просто лежать так столько, сколько будет можно. Жаль только, что время работает против них.