Слишком живые

Их друг от друга отделяет время. Тянет за руку Глеба, у которого концерт в Самаре, уводит Мирона, которому нужно порвать зал Архангельска. И сегодня у обоих поезда. Утро проходит молча, потому что сейчас настанет момент, когда они разойдутся и встретятся не скоро, если вообще встретятся. У Окси — Питер, 1703, алкоголь и кокаин, если совсем тошно. У Фары — Москва, Мертвая династия, табак и лезвие, когда всё уже на грани. Глеб сидит на диване, поджав ноги и уперевшись взглядом в одинокую муху, сидящую на стене. Слишком тихо сидит на месте. Сдохла, наверное. Перед ним мелькает Фёдоров, складывающий какие-то шмотки и бубнящий что-то под нос. Голова непроизвольно падает на грудь, чтобы каждый раз не видеть знакомую напряженную спину. — Эй, мелкий, с тобой все нормально? Чужие пальцы осторожно поднимают его голову за подбородок, а глаза заглядывают в лицо встревоженно. — Не хочу уезжать, — неслышно признаётся Глеб, нервно перебирая край одеяла. Так тихо и откровенно, что Мирон замирает и сам, разглядывая чужие глаза. Глаза у Глеба большие, гипнотического серо-зеленого цвета, обрамлённые длинными светлыми ресницами, слипшимися после недавнего сна. И у Федорова самого что-то екает в груди, заставляет голосом хорошей воспитательницы из детского сада утешающе сказать: — Да брось, что ты, мы же увидимся ещё… Но тон, так же, как и у его собственной воспитательницы, не внушает никакого доверия. Блять, кто бы слышал, как у всемогущего Оксимирона, иконы русского рэпа, дрожит голос, когда он почти что оправдывается перед этим ребёнком. Фара теряет остатки гордости, вешаясь Мирону на шею и утыкаясь носом куда-то в ключицу. — Блять, я без тебя не могу, — одними губами шепчет Фёдоров. Потому что признаться себе в этом равносильно самоубийству, безумно пугает и напрягает. Только что он сказал, что зависим. Зависим, блять, «голос улиц». И пресловутую свободу даже не отобрали — он сам её отдал в руки татуированному двадцатилетнему пареньку с тонкими пальцами и чертовски красивыми глазами. Но это все не так уж и важно, когда к твоей груди прижимается светловолосая голова. — Но мы не можем быть рядом, да? — шепчет парень, пряча взгляд. Не могут хотя бы потому, что у них разная жизнь, разные друзья и разные концертные графики. Мирон не может ответить ему это холодное «да», поэтому только ближе прижимает к себе, зарываясь носом в светлые волосы на затылке и поглаживая по напряжённой сгорбленной спине. А ведь никто бы и не подумал, что Фёдоров может быть таким. Таким живым и настоящим, таким чувствующим. Олег, открыв дверь, незамедлительно отворачивается с тихим «пардон», заставляя Мирона отскочить от Глеба и начать быстро закрывать чемодан с вещами. Парень прячет взгляд за волосами, делая вид, что закашлялся. И плевать, что где-то в груди встаёт тяжелый ком. Гордая сука. Именно таким он должен быть. Фёдоров берет чемодан в руки, быстро убегая к выходу. Не оборачиваясь, не глядя в зеленые глаза. Лучше бы обернулся. А так Глеб жмурится, как от удара, слыша тихий щелчок замка.