Слишком живые

Говорят, человек умирает тогда, когда умирают его привычки. Олега всегда раздражало то, что у Миронова никогда не находилось зажигалки, а курил он не меньше, чем по десять сигарет в час. И поэтому всегда, когда он выходил затянуться, он искал новую жертву-прохожего, у кого можно было бы стрельнуть зажигалку, мило улыбался, ссылаясь на природную харизму, и никогда не получал отказа. Тревожный звонок и случился тогда, когда ЛСП вытащил парня покурить. У Фары была зажигалка. Ничего особенного, обычный пластиковый прямоугольник с неизвестным логотипом на боку, не считая того, что это был первый подобный случай за три года их знакомства. На немой вопрос в глазах Олега парень просто пожал плечами. Ничего же не случилось, правда? А на следующий день, уже в Самаре, он нашёл Глеба в клубе пьяным вусмерть, держащим в дрожащих руках лезвие. В зелёных глазах тогда скопился весь гнев слезами, и, очевидно, если бы ЛСП не успел — было бы уже поздно. Столько решимости глядело на него из мутных от алкоголя глаз. Миронов тогда сделал вид, что ничего не происходит, отбросив лезвие от себя подальше. Олег сделал то же самое. Но это не отменяло того, что он напрягся. А потом на протяжении двух месяцев тура он ходил за парнем неизменной тенью, следя за тем, чтобы он не натворил глупостей. Только вот Олег не нянька, и свои дела увезли его в Казань, а Глеба оставили на растерзание Москве. Москва, как голодный пёс, пожирала Фару изнутри, обгладывала кости заживо, делала больно, наступала на горло дымом смога, била по голове дорожным шумом — делала все, чтобы он сдался. И он сдался. Сдался, признав наконец, что вся его жизнь — лишь каруселька вокруг одной единственной мысли: Мирон. И как только ось карусели исчезла, она превратилась в русскую рулетку, грозясь переломить рэперу хребет. Но он решил, что переломить его себе самому будет безболезненней.

***

— Олег? Не узнал? — Узнал. В трубке повисает долгое молчание. Они и друзьями-то не были, отношения были чисто рабочими, да и то несколько неприязненными. Единственное, что заставляло Мирона, как идиота, каждый день звонить на этот номер — Мелкий. Окси прочищает горло, словно готовится сказать что-то очень длинное, но говорит только: — Как он? Это их дебильная «хуета на расстоянии», это она заставляла их думать друг о друге. Глеб думал о Федорове и резал руки, а Мирон думал о парне и звонил Олегу. — Хуево, — очень коротко отвечает ЛСП. «Хуево» — это такое слово, которому не нужны добавки. Это не «плохо» и не «грустно» — это «хуево». Наверное, из всего своего очень богатого словарного запаса Мирон мог подобрать только ещё одно подходящее слово — «апатично». Но у Олега нет такого словарного запаса, как у Федорова. «Хуево» подрывает Мирона с места, заставляя тихо матернуться и взять ближайший билет на самолёт в Москву.

***

Глеб запускает длинные пальцы в светлые пряди, сжимая виски и бросая тяжелый взгляд на лезвие. Маленькая железка — очень простое решение. Пальцы сжимают холодный прямоугольник. Он стискивает зубы, пытаясь не чувствовать боль. Раз черточка. Глеб жмурится, глядя, как раскрываются края пореза и на свет появляется тяжёлая красная капля. Два черточка. За каплей тянутся другие, как вереница красных муравьев. Миронов тянет руку к пачке сигарет, прикуривая и продолжая. Три черточка. Пол под задницей холодный и неприятный, какой-то неадекватный красно-кирпичный кафель. Обычно Глеб не ходит в белых рубашках, но сейчас надел именно её. Потому что красное очень изящно смотрится на белом. Ну и потому, что именно в таких ходит Мирон. Рука вдруг обмякает, видимо, задел связку или сухожилие. Глеб смотрит на красные лужи вокруг и вдруг начинает паниковать, но сделать ничего не может, и от этого ещё страшнее. Он ведь совсем не подумал о том, что будет чувствовать Мирон. Только вот глаза беспомощно бегают по стене, руки и ноги отказываются шевелиться. По щекам стекают слезы, капая на порезы. Щиплет. Холодно. Руки онемели. Страшно. Глеб уже не может сопротивляться, и в последнюю секунду, как наваждение, видит худую фигуру в белой рубашке.