Слишком живые

Время — самое ценное, что есть в жизни. За тридцать один год Мирон успел в этом убедиться. Он и сам терял целые годы своей жизни. И был несказанно счастлив, что не потерял эти несколько секунд. Мирон сдергивает с себя рубашку, бережно промакивая окровавленные руки, прижимая ткань к порезам. Белый хлопок окрашивается алым, мгновенно впитывая кровь. — Мелкий, что ты натворил, блять? — шепчет мужчина, сжимая чужие тонкие пальцы и всматриваясь в прикрытые глаза. Глеб пытается что-то сказать, но голос не слушается, а губы шепчут: — Хорошо, что ты пришёл… Холодные пальцы едва цепляются за обнаженные напряженные плечи Мирона, голова слабо падает на грудь. С щек тонкими струйками стекают слезы, падая на холодный кафель. Фёдоров плотно перетягивает запястья оторванными от рубашки кусками и касается хрупких ладоней губами. — Мне было так страшно, когда я не смог пошевелиться… Я думал, что это просто, но когда наконец понял, что никогда тебя не увижу.., — Глеб тихо всхлипывает, сбивается, дрожит в руках. — Не плачь, мелкий, прекрати, — просит Фёдоров, притягивая хрупкое тело к себе. — Я боюсь, Мирон. Боюсь. Сломанный мальчик. Соленые от слез губы скользят по сухим грубым губам Мирона. На белой ткани сохнет бурая кровь, руки нещадно саднит. Глеб ледяной, тощий, осунувшийся, сутулый, но полностью принадлежит Федорову. Неразрывно связан с ним тонкой нитью неведомой связи. Для Мирона это все и безумие, и крышеснос, и сумасшествие. Губы, слабо касающиеся его, искусанные. — Можешь никому не говорить, пожалуйста? Об этом… — тихо просит Глеб, касаясь непривычно онемевших рук. — Я не скажу, — шепчет Мирон, позволяя спрятать лицо у себя на груди. — Но обещай мне, что никогда больше не будешь этого делать. Фёдоров вспыхивает злостью, потому что Оксимирон не может разговаривать с кем-то этим по-пидорски сладким шепотом, а потом становится ещё злее, из-за Мелкого, который творит, что хочет, не подумав. — Если ты ещё раз, сука, — рычит Мирон, — ещё хоть один гребанный раз сделаешь со своими руками такое — я тебе их вырву нахуй и в жопу засуну, понял меня? И он злится до дрожи в коленях, до покалывания в кончиках пальцев, прижимает Фару к себе, собственнически, запутываясь пальцами в светлых волосах. — Идиот, блять. Что я делал бы, если бы ты сдох? — цедит Фёдоров сквозь зубы. Это его особая «грубая нежность» заставляет Глеба прикрыть глаза и попытаться абстрагироваться от боли в запястьях, слушая раздражённое сопение и недовольный монолог Мирона. Ещё немножко, и он сойдёт с ума от всего этого.