Слишком живые

Мирон не умеет делать что-то по чуть-чуть. Если жить, то так, чтобы об этом знали на восточном побережье России, если читать, то так, чтобы у языка уставали, блять, мышцы. Если любить, то так, чтобы прижиматься лбом к точеному плечу, крепко жмурясь и обводя пальцами плоскую грудь. Мирон не может избавиться от настойчивого чувства, что этот парень — не человек, а фарфоровая фигурка, которую в руках сжать страшно. Глеб кажется слишком хрупким. Особенно с этими бордовыми полосами на запястьях, с этими тонкими бескровными губами, с прикрытыми в усталой полудреме глазами и с абсолютно невъебически бесчеловечно неслышным дыханием. Мирон ведёт ладонью по его холодной и неправильно-детской груди. 1 9 9 6 Забавное совпадение. Тоже цифры, как и у Мирона, и даже не скажешь, у кого символичнее. В 1703 году Пётр Первый основал город, которому Мирон обязан всем: жизнью, карьерой, друзьями. В 1996 году два незнакомых Федорову человека забрали из роддома что-то маленькое и белокожее, завёрнутое в одеяло. Забрали из роддома ебанный центр его — Мирона — вселенной. Наверное, Мелкий и будучи реально мелким был таким же хрупким, как сейчас. Фёдоров не знает, как называется то, что несмотря на затёкшую руку, которая не иначе как скоро отнимется, он продолжает лежать, поглаживая устроившегося на нем Мелкого. Ебанный пиздец. Двумя словами можно описать это все только таким образом. Без мата описание растянется страниц на восемь, что можно будет написать две песни, как минимум. На ум сразу приходит «Девочка Пиздец», только вот нихуя не девочка, хотя и похоже немного, особенно если сделать какую-нибудь пародию на сиськи. Зато Пиздец тот ещё. Глеб несмело шевелится в его руках, неосторожно пихая своими острыми локтями Мирону в бока и тихо бормоча неловкое: — Бля-я-я, курить хочу… — А бухать и ебаться? — тихо ухмыляется Мирон, провокационно поворачивая голову к лицу Глеба и широким движением пошло облизывая губы. Сначала у Глеба округляются глаза, но потом он решает, что баттл не проигрывают и, манерно подняв палец, противным голосом заявляет: — Я со старичками в постель не ложусь. Мирон несколько удивленно приподнимает бровь и начинает фристайлить: — Ври больше, ага, не я же шлюхой кажусь. — И это я слышу от чувака, который Может только «делать рэп и ебаться»? Рэп, кстати, фиговый. Глеб, довольный рифмой, отворачивается. И тихо охает, когда Мирон прижимает его к дивану и впивается губами в тонкую кожу на шее. Губы обнимают кадык, который дёргается, потому что Глеб нервно сглатывает и выгибается, вжимаясь телом в Мирона. — С-с-с-ука, — шипит Миронов, теряя над собой контроль. — Прекрати… — Только если ты примешь поражение, — шепчет Мирон, аккуратно прикусывая мочку уха. — Нет, — тихо отвечает Глеб и давится хриплым стоном, когда тонкие пальцы расстегивают ширинку и сжимают член. — Ну как? — ехидно фыркает Фёдоров, сжимая пальцы на основании. Глеб ничего не отвечает, рычит, шипит, дергается, пытаясь почувствовать хоть какое-то трение, подаётся бёдрами вперёд, стараясь коснуться головкой чужих брюк, но Мирон легко поднимается выше, так, что Фаре не хватает прогиба в спине, чтобы дотянуться. — Блять, Мирон, подрочи… — стонет парень, пытаясь вырвать запястья из захвата сильной руки. Фёдоров изгибает бровь… Изгибает свою ебанную бровь, начиная двигать рукой в рваном темпе, то медленно, с оттяжкой, проводя по всей длине и сжимая основание, то быстро, задавая бешеный ритм и заставляя подаваться бёдрами резче и сильнее. — Бля-я-я-я-я-ть, — тянет Глеб на выдохе, двигаясь навстречу чужой руке. Он чувствует, как внизу живота наливается оловом, готовое разорваться, чувствует скорый конец, сжимает пальцы в кулаки, закатывает глаза, запрокидывает голову в глухом стоне… — Ну и кто выиграл? Рука останавливается, пережимая основание члена. Глеб скулит, ноет, но Мирон непреклонен. Дожимает его, сука, по-черному. — Мелкий, я жду ответа. За эту издевательскую улыбку Фаре хочется въебать кое-кому по лицу, но руки обездвижены, а низ живота горит огнём. — Ты… Хватает двух движений, чтобы Глеб застонал, как последняя шлюха, спуская Мирону в кулак. Отдышка такая, как будто Фара бегал десять километров на скорость. — Джоннибоя ты также забаттлил? — осведомляется Глеб, отдышавшись. Пытается восстановить справедливость, хоть и получается хуево. — Ревнуешь? — усмехается Мирон. — Питаю сострадание, — фыркает в ответ парень. — Сука ты, Оксимирон. Фёдоров только продолжает улыбаться, только теперь загадочно, и притягивает Фару к себе, позволяя вжаться носом в свою шею. — Знаешь, что это было? — спрашивает Фёдоров. — Доказательство моей вербальной нищеты? — улыбается парень. — Нихуя. Доказательство того, что трахаться лучше, чем курить.