Слишком живые

Глеб не спрашивал, зачем Мирон тогда уехал, домысливал сам, решая, что на самом деле он просто не мог бросить свои дела и карьеру. Это, конечно, было причиной, и достаточно важной, но была и ещё одна. Фёдоров ему не рассказывал, да и вообще не сильно любил об этом говорить. Никто ведь не любит говорить о психических заболеваниях. Психоз доставлял ему немаленькие неудобства, не раз он задерживал и откладывал выходы альбомов, пугал всех друзей своим исчезновением, закатывал истерики. В последний раз болезнь резко спрогрессировала. Это было перед обещанной презентацией «Горгорода». Было невыносимо страшно, он видел фигуры, практически белые, размытые, глядящие на него вылупленными бледными глазами. Сначала они просто двигались за ним, разлетаясь, когда он поворачивался, а потом стали появляться везде, где он их не ждал: в конце коридора, отражении в зеркале, за окном, на заднем сидении машины. Больше всех беспокоился Евстигнеев, потому что именно его Мирон тряс за грудки посреди ночи, когда в одной футболке выбежал на двадцатиградусный мороз, лишь бы не оставаться один на один с призраками с рыбьими глазами. Только Ваня в ту ночь ответил на телефон. Охра бормотал что-то, говорил, что на самом деле там никого, но разве хоть одному сумасшедшему можно доказать то, что сумасшедший он, а не все остальные? Прямо за день до презентации Фёдоров исчез, уехал в Лондон и бродил по грязному черному Кеннинг Тауну, пока не уснул в дешевом мотеле, свалившись с ног от усталости. Приступ прошёл, затих, но Мирон все так и не мог признать, что у него окончательно едет крыша, хоть и прекрасно это понимал. И знал, что следующий такой должен повториться приблизительно сейчас, зимой. Поэтому и уехал, не раздумывая. Этот факт все равно все решал бы.

***

Мирон слышит их шёпот. Их навязчивый шёпот всегда за спиной, даже если он видит их впереди. Такой своеобразный закон жанра. Гребанный ужастик. Потные ладони скользят по обшарпанным стенам однушки в поисках выключателя, но тот как будто сквозь землю провалился. Фёдоров дышит максимально тихо, чтобы, если что, услышать их шаги. Только они то ли вообще не ходят, то ли делают это совершенно бесшумно. Его так бесит то, что они ещё ни разу не показались, а только нашептывают что-то. Звук тихих шагов на секунду заставляет Мирона замереть, а затем начать панически шарить по кухонному столу, в поисках хоть чего-нибудь. В руке оказывается короткий нож, испачканный в хлебных крошках. Фёдоров жмурится, чтобы не наткнуться взглядом на белесые глаза. Шаги уже совсем близко. Короткий замах, и он слышит сиплое дыхание и чужой ошалевший быстрый стук сердца. Перед ним даже не белые. Это Фара. Испуганно распахнувший глаза и застывший с приоткрытым ртом. — Мирон, ты чего? Его шёпот мгновенно заставляет чужие голоса затихнуть. Окси дрожащей рукой откладывает нож, хватая парня за руку и горячо бормоча: — Они опять ходят за мной, я больше не могу так, я их слышу, вижу, чувствую, они везде… — Но тут никого нет… Кажется, искреннее непонимание в лице Глеба заставляет и Мирона на секунду засомневаться в их реальности, но лишь на секунду. — Но они рядом, и им нужен я. Я не хочу, чтобы они ходили за мной, я их боюсь, понимаешь? У Мирона в глазах безумие чистой воды, неадекватное голубое месиво, сдобренное истерикой, которая напрягает Глеба. Он ничего не понимает. Совершенно ничего. Только и может придумать, что коротко набрать номер Евстигнеева. — Что с ним? — Кто говорит? У Охры охрипший голос, пропитанный волнением и недоверием, перемешанный с гулом на заднем фоне. — Это Глеб, Глеб Миронов, Фараон, — тараторит парень в трубку, повышая голос, будто боясь, что Ваня его не услышит. — Что с Мироном? Кого он видит? На секунду повисает тишина и Фара слышит только частое дыхание Федорова где-то за спиной. — У него приступ, — сипло выдавливает Евстигнеев. — Ничем не поможешь. Лучше уезжай, он не в себе, можешь попробовать заставить съесть таблетки, но он скорее всего откажется. И вообще лучше в такое время не быть с ним в одной квартире. Но по тяжелому молчанию в ответ Охра понимает — никуда этот парень не денется, лишь бы пережил. Глеб кладёт трубку, сползая на пол и присоединяясь к сидящему на полу Мирону. Насколько другим он казался ещё вчера. Ехидные шутки, загадочная улыбка, издевательский прищур исчезли, будто их и не было. Миронов понятия не имеет, что делать с таким Фёдоровым. Слабым. Глебу казалось, что он просто не может таким быть. Парень привык к тому, что есть Оксимирон — икона русского рэпа с невероятными голубыми глазами, человек, который крепче гранита, голос улиц, способный разобраться с любым вопросом. Разве хоть на одной иконе святой прячет лицо за руками, тихо шепча мольбы? — Я сумасшедший? Короткий вопрос обреченным голосом застаёт Глеба врасплох. — Мелкий, я сумасшедший? Зеленые глаза бегают по обшарпанным стенам в поисках правильного ответа. Да или нет? В какую сторону падать с забора, чтобы не рухнуть в пропасть? Глеб чувствует, как у него медленно едет крыша. Сползает, сдвигая волосы за собой и оставляя неровный пробор на светлой голове. — А я? — тихо спрашивает парень. Кажется, крыша ебнулась, и теперь Глебу по голове бисером стучат нужные слова. — Как доказать, что с ума сошёл ты, а не все остальные? Кому верить? Кто скажет правду? Мирон поднимает растерянный донельзя взгляд, в котором наконец-то ютятся какие-то здравые мысли. Глеб неотрывно смотрит ему в глаза. — Ты. Ты скажешь. Мирон совсем не ребёнок. Абсолютно. Дети не умеют даже на секунду переключиться на этот тон, которым он утверждает «ты скажешь». Потому что «ты скажешь» — и Миронов впервые не сомневается, что ему верят. «Ты скажешь» — это крик о помощи, просьба о спасательном круге, но только в том случае, если ещё можно спасти. — Если ты сойдёшь с ума, я буду готов сделать это вместе с тобой. Фара даже зажмуривается. Более серьёзных слов ему в жизни говорить ещё не приходилось. Мирон, может быть, хоть сто раз и псих, но не ребёнок, чего не скажешь о Глебе. Наверное, он ещё слишком маленький для такой «сказки для взрослых». Слезы предательски наворачиваются на глаза, заставляя спрятаться за волосами и шепнуть тихое «холодно» себе в оправдание. Фёдоров бережно притягивает его к себе, утыкаясь носом в макушку и обнимая точеные узкие плечи. — Знаешь, я их сейчас не вижу. Когда ты рядом, я вижу только тебя. Глеб вымотался. Пережил слишком много для одного дня. Наверное, сейчас как раз можно всхлипывать, спрятав лицо в складках чужой футболки. — Мелкий, я привязался.