Слишком живые

Мирон никогда не был особо разговорчивым, не любил пустую болтовню. Его слова, как и его тексты, всегда были чёткими и по делу. Он никогда не говорил «наверное», всегда отсекал всё до «да» или «нет». Теперь Глебу казалось, что Фёдоров разрушился. Развалился по кускам изнутри. Не было больше Мирона Федорова aka Оксимирон — остались двое: Фёдоров Мирон Янович и отдельная личность Окси. Сначала Глеб не понимал происходящего, но потом начал их отличать. Был Мирон — нервный, разбитый, односложно отвечающий на вопросы. Оксимирон же был идолом. Ни одно его слово не терпело возражений, и он никогда не звал Глеба по имени. Окси, в отличие от Мирона, умел улыбаться, только это была не улыбка, а хищный оскал, как у Евстигнеева на платках, которые он не снимал на концертах. Фараон боялся. Боялся Оксимирона, и боялся за Мирона. Боялся, что останется только чёрная половина: чертовски талантливый рэпер, которому ничто не дорого. Глеб надеялся справиться сам. Не справлялся — становилось страшно, и не находилось ничего более умного, чем звонить Рудбою. До этих ежедневных телефонных разговоров они виделись пару раз, были едва знакомы, но теперь это была практически дружба, точнее её телефонный аналог. Фара звонил ему каждый раз, когда начинал паниковать. Сидел и слушал тихий спокойный голос Евстигнеева, который говорил, что это просто надо пережить. Последние два раза он просто умолял Ваню приехать. Шептал, что боится потерять Мирона. И в этот раз он набирает номер, срываясь на хриплый шепот и бормоча: — Ваня, пожалуйста, приезжай. Мне кажется, что он все время смотрит. Ваня… Глеб так и давится следующим словом, замечая в дверях Окси. Именно Окси, не Мирона, потому что у этого парня на лице улыбка, чудовищная до невозможности. — Я думал, что это наш секрет, — растягиваясь в ухмылке, говорит мужчина. — Ты не в порядке, Мирон, — мгновенно осипшим голосом выдавливает Фара, отчаянно сжимая трубку. Евстигнеев молчит, но не отключается, вслушиваясь через телефон в происходящее. — А кто в порядке? Мирон надвигается. Медленно, неотвратимо движется к парню, продолжая улыбаться и просверливать безумным взглядом. У Глеба по спине стекает холодная капелька пота. — Не подходи… — едва слышно просит он. — Почему? Ты меня больше не любишь? — в наигранном удивлении поднимает брови мужчина. — Или теперь ты любишь Ваню? Фару трясёт. Трясёт то мелкой, то крупной дрожью, пережимает дыхание, скручивает кишки. — В-а-аня… Ты слышишь меня? — ехидно тянет Мирон, останавливаясь прямо около Глеба и наклоняясь к трубке. — Отойди от него, Мирон, ты не в себе. Даже не вздумай трогать его, — холодно командует Евстигнеев. Но Рудбой где-то в Лондоне, а Фёдоров в Москве, и сумасшедшего абсолютно не испугать голосом из телефона. — Не трогать? А по-моему ему раньше нравилось, когда я его трогал. Мирон ведёт кончиками пальцев по подбородку замершего Глеба, поднимаясь выше и очерчивая скулу. У Миронова где-то в животе страх, скомкавшийся и не дающий дышать. И не зря. Пальцы поднимаются к губам и настойчиво толкаются в рот. Глеб лишь плотнее стискивает зубы и мычит. Лицо Мирона меняется, становится каким-то до ужаса злым, заставляет Фару судорожно шепнуть: — Ты сошёл с ума… Пальцы сдавливают кадык, пережимая горло и лишая возможности дышать. Глеб хрипит, слезы сочатся из глаз, капая на пол, он вцепляется в знакомые руки, пытаясь оторвать их от шеи. Не получается. Он чувствует, как задыхается, раскрывая рот и беспомощно хлопая мокрыми от слез глазами. Мирон резко бросает его на пол, ударяя головой о ламинат, оставляя кашлять и истерично вдыхать спасительный воздух. Глеб честно пытается отползти, но его вдавливают в пол. — Умоляю, не надо, не трогай меня, я не хочу… Глеб сбивается с шепота на мольбы и вновь на шепот, глядя на мстительную улыбку. Даже если он закричит, его никто не услышит. Мирон впивается в губы, кусая за нижнюю до крови, попутно заматывая руки панически сопротивляющегося Глеба ремнём из собственных джинс, перевязывая запястья и приматывая к ножке кровати. Фара давится слезами, извиваясь в чужих руках и продолжая бормотать тихое «Не надо, умоляю», но Фёдоров быстро затыкает его, расстегивая штаны приставляя ещё мягкий член к его губам и сдавливая челюсть, заставляя открыть рот. Слюна, слезы и смазка вперемешку стекают по лицу, заставляя судорожно пытаться сглатывать и прятать взгляд зелёных глаз. Очень стыдно, саднит правый висок от удара, трескаются пересохшие губы, пока Мирон вбивается ему в горло, прижимая лицо к паху. Глеб плачет. Он не думает о том, что сейчас происходит, потому что тошно и настолько страшно, насколько вообще может быть страшно. И страшно не только за себя. Когда-нибудь приступ ведь закончится, и Мирон будет вынужден смотреть Глебу в глаза. — Сучка… — шепчет Фёдоров, ухмыляясь всеми зубами, вынимая член с пошлым чавканьем и дергая Фару за поясницу, ставя на колени задницей к себе. Когда он входит, Глеб уже не сдерживается, но и орать не может, поэтому лишь тихо всхлипывает, подрагивая в руках и стискивая зубы на собственном предплечье. Он помнит первые десять минут адской боли, а потом вырубается. Евстигнеев уже летел в самолёте, жалея, что не верил этому парнишке про то, что все так плохо, и не прилетел раньше.