Ясный день

      В этот вечер он долго не ложился спать. Раньше подобное положение вещей было обыденно, но теперь он по вечерам редко бодрствовал: всё больше спал. Днём читал книги, утром принимал у себя посетителей в неприличном виде — лёжа и в постели. Принимал пищу, что приносили ему медсёстры и медбратья. В первое время этот момент был затруднителен. В памяти до сих пор было живо одно происшествие. То утро было замечательным, солнце сквозь занавески ярко светило в глаза, сквозь чистое, почти что вовсе без пыли, окно, было отлично видно голубое небо без облаков, множество шинигами, снующих по своим делам — даже увидел некоторых из лейтенантов, а вот капитанов, естественно, лицезреть не удалось. Форточка была приоткрыта, в комнате царила приятная прохлада, простыни были свежие, чистые — он только на днях был переведён в эту палату. Наблюдались серьёзные улучшения самочувствия, и лежать в палате для тяжелобольных ему было более незачем. На столе у него лежала новая книга — видимо, утром Он заходил. Это событие требовало размышлений, но пока он только ухмылялся своему воображению: заходит Он, весь совершенно серьёзный, со стеснением, стоит возле изголовья кровати, но тут, чертыхаясь, вдруг поворачивается к окну, оправляет занавески, приоткрывает форточку, подходит к кровати, поправляет одеяло — аккуратным, медленным жестом, и может быть, да нет, даже наверно, раздаёт распоряжения медперсоналу, что по логике вещей его-то слушать не должен, но слушает. После уже, когда распоряжения даны, когда обстановка его удовлетворяет, кладёт книгу на тумбочку, в которой помещены и вещи больного и разнообразные лекарства, туалетные принадлежности. Всё, что должно быть необходимо ему. А после Он уходит. Размышляя над этим приятным фактом, больной отвлёкся — медсестра принесла ему завтрак. Неаппетитная и скудная пища: только что приготовленная каша, хлеб, масло, чай, сахар в небольшой сахарнице, столовые приборы: ложка да нож. Кофе ему был противопоказан, поэтому, его мучили по утрам чаем.       — Премного благодарен, — с привычной улыбкой, приподнимаясь на постели, произнёс. И насторожился тут же. Девушка стояла, ни жива не мертва, так сказать. Разнос держит в руках так крепко, что костяшки пальцев побелели. Лицо выражает презрение. Это было доминирующее чувство в её лице. Помимо них легко читалось раздражение, злость, злая насмешка над его состоянием и злость на его привилегированное положение, — что вы, поставьте его уже. Нет никакой нужды стоять с ним столько времени.       — Действительно. В этом нет никакой нужды, — и она сгребла всю кашу, что предназначалась ему, в мусорное ведро. Масло, хлеб — туда же. Чай с остервенением, без всякого наслаждения и удовольствия от напитка, выпила сама. Не разгибаясь, с той же ненавистью во взгляде, теперь уже именно с этим чувством, посмотрела на больного. Тот не улыбался, но был покоен. Так, словно ожидал подобной выходки. И это разозлило её донельзя. Хотелось причинить ему мучительную боль, применить нож, что так кстати лежал теперь на разносе, но здравый смысл удержал от этого. Она поставила разнос на тумбочку, расставила приборы так, чтобы ему было удобно принимать пищу. Со злой радостью удалилась, взяв пред этим мусорное ведро.       Так продолжалось почти что две недели, даже когда он сказал «Вы не приносѝте ничего. Я ещё в первый раз подумал это — зачем вы переводите продукты, выбрасываете их? Лучше бы сами употребили или же другим пациентам предложили. А то — в ведро». Она не сказала ни слова, но на следующий раз поступила точно также. Он догадывался, что у них ведётся учёт. Заметят, если будут оставаться продукты, скажут, не ест, будут опекать его. Ещё чего не хватало — это преступника-то! Скорее всего, так оно и было. Однако ему везло — не всё она одна из медперсонала к нему заходила, были и другие. Они тоже смотрели на него без радушия, но позволяли есть. Тем не менее, именно она была приставлена к нему, поэтому, чаще всего он ложился спать голодным. Всё разрешилось только в тот день, когда к нему, пришёл Он.       От воспоминаний его отвлёк почти что бесшумный стук шагов.       — О, капитан… Вы несколько припозднились, — теперь уже совершенно точно с ухмылкой произнёс пациент, с наслаждением потянулся, откинулся на подушки.       — Ну что книги? — разуваясь, произнёс вошедший. Поставил аккуратно свои гэта в угол, в свёртке у него были книги и, похоже, не только.       — Прочёл. Капитан Хитсугая, вижу, вы сегодня в парадных гэта. Праздник какой?       — Как, ты разве не в курсе? — он действительно был несколько удивлён, — праздник сакуры. Все о нём только и говорят. Столько шума. Благо сейчас, ближе к вечеру, более-менее стихло всё.       — Почём мне знать? Мои окна не выходят ни на одно дерево уме, ни тем более на деревья сакуры. Календаря здесь нет. Когда лежишь целыми днями в постели, уверяю тебя, теряешь дар времени. Даже не знаю, какой день недели, — он говорил спокойно, с лукавством, ему действительно этот факт был безразличен. Подумаешь, время. Что оно ему здесь? Всё равно капитаном ему уже не быть, лейтенантом — тоже. На самом деле теперь его положение сложное.       — Начальство решило не проводить над тобой суд. О, боже правый, Ичимару. Что это? От чего такой бардак? Твои вещи в совершенном беспорядке. Словно бежать пытался, — Хитсугая, желавший, видимо, положить свёрток в тумбочку, мгновенное передумал. С нахмуренным лбом, сердито сдвинув брови, положил свёрток на тумбочку, стал приводить в порядок вещи Ичимару, расставил лекарства как положено. Плечи его вздрагивали — чувствовал, что за ним наблюдают. И не ошибся, посмотрев вправо и увидев пристальный взгляд голубых глаз, устремлённых точно на него. Ичимару не улыбался.       — Вы столь близко, капитан. Вам совсем не страшно рядом со мной? — голос его был осипший, речь медленная.       — Почему мне должно быть страшно рядом с тобой? — Хитсугая с усмешкой оглядел вид Ичимару Гина, словно намекая. На самом деле намекал он не на здоровье и положение его, но хотел, чтобы в голову Ичимару пришла в первую очередь именно эта мысль.       — Мне кажется, словно я должен обидеться, но, пожалуй, воздержусь, — губы снова растянулись в привычной улыбке, взгляд опустился на свёрток, — Ну так что это? Три книги вижу. Ещё что-то.       — Сейчас узнаешь. Но прежде мне нужно сходить в кухню.       — Столовую, скорее, — поправил, смутно ощущая легкий голод. Сегодня к нему приходили, но утром. Ту девушку перевели уже давно, однако это не изменило отношение медперсонала к его персоне. А между тем, капитан Хитсугая, в своём непривычном праздничном хаори, удалился в другую комнату. Свёрток лежал на столе. Признаться, было интересно взглянуть тайком, что там. Но этот порыв он подавил, насилу переведя глаза в сторону двери. Глаза скользнули по гэта в углу, отметив новизну обуви, или, вернее, неизношенность. «Ясное дело, каждый день он в них не ходит. Но раньше он и их не надевал, какой бы праздник ни был. Растёт?»       Ичимару усмехнулся теме о росте. Недавно ему стало известно о презабавном диалоге Хитсугаи с другим капитаном — Кучики Бьякуей. Этот диалог остался бы тайной, не будь Зараки Кенпачи его свидетелем и таким развязным на язык. Конечно, информация была неточная, ведь не из первых уст — всего лишь услышал разговор людей его отряда, что приходили к своему товарищу в больницу для «тяжёлых». И, тем не менее, сомнений в его правдивости почти что не было. Очень уж это было похоже на этих двоих. «Нет. На Хитсугаю. И на капитана Кучики Бьякую». Почему-то связать их союзом «и» показалось ему очень плохой идеей. Не развив свою мысль, он перескочил на другую, как только увидел Хитсугаю, нёсшего на разносе два стакана с чаем. Капитан, поставив и это на тумбочку, аккуратно, дабы не упало ни то, ни другое, ушел в другую комнату и вернулся с небольшим складным столиком, что обычно ставят людям, не имеющим возможности либо желания встать с постели. Хитсугая Тоширо разложил столик и принялся устанавливать его. Приподнявшись на руках, Ичимару сел ближе к изголовью, позволяя установить столик в районе своих колен. Даже чуть выше. Было удобно, такое положение непроизвольно заставляло выпрямить спину, а это, в свою очередь, придало ему бодрости. Хитсугая положил на столик подставки для кружек, поставил на них кружки, взял свёрток и аккуратно развернул его. В нём было ещё два свёртка, один — точно книги, второй — не ясно. Его-то и стал разворачивать Хитсугая.       — Насколько я знаю, ты уже пару месяцев не ел сладкое. Наверное, тебе хотелось бы попробовать его спустя такое-то количество времени, — и он развернул полностью свёрток с пирожными. Было их несколько видов: и с большим обилием крема и шоколадных, и с начинками, и с печеньем, все они были приготовлены пару часов назад, совершенно свежие. Хитсугая аккуратно поставил тарелку со всеми этими лакомствами на столик, убрал бумагу в мусорное ведро.       Ичимару почувствовал, что действительно не ел уже сладкого порядочное количество времени. А такого он не ел, наверное, уже много лет. Всё выглядело потрясающе вкусно, но ему не хотелось осуществлять задуманное — попросту, наброситься на лакомства. Он знал, как это будет выглядеть, ему хотелось этот вечер провести иначе. Поиграть, пошалить… Но уж точно не жадно наброситься на пирожные, забыв про всё остальное. Сначала он отпил немного чая. Вкусный, горячий. Запах совершенно одурманивающий. Это тоже, явно, он купил для этого вечера.       — Благодарю вас, капитан. Однако я не могу приступить к трапезе в одиночестве. Вы тоже угощайтесь… Здесь хватит на двоих, — он не увидел ни неловкости, ни замешательства Капитана, тот с аккуратностью, мягко подхватил пальцами пирожное, обильно начинённое кремом. Не откусил, а скорее прихватил губами пирожное, кусочек. На губах остался крем, однако тут же исчез, когда язык прошёлся по губам. Ичимару поймал себя, что попросту уставился на капитана и опустил глаза на пирожные. Точно также взял одно пирожное, аккуратно, ведь они были такие нежные и мягкие, поднёс его к своему рту, опробовал. «Действительно, потрясающе. Такое…», от наслаждения у него даже заболела челюсть. Он довольно быстро расправился с ним, даже быстрее, чем хотел, потому как вид Хитсугаи, в целом, был очень довольный. Он мог бы подумать, что это из-за вкуса пирожных, очень многие знали о любви Капитана к сладкому, однако здесь причиной такому довольному виду было явно не это, так как сейчас он не ел, а точно также, смотрел прямо напротив, с ехидством.       — С Праздником, Ичимару, — Хитсугая сидел на койке, сбоку, не мешая лежащему и, в тоже время, вполне удобно для себя. Редко удавалось приходить, не вызывая лишних разговоров о его «вовлеченности в судьбу преступника» — как недавно он услышал от двух офицеров.       — Капитан Хитсугая, — взгляд у Гина пристальный, твёрдый, — как вы планируете провести свою следующую субботу?       Хитсугая чуть нахмурил брови, как делал это всегда, когда размышлял. Привычно серьёзное лицо стало ещё более сосредоточенным. А причин задуматься было множество, в уме пронеслось множество мыслей, от «к чему подобные вопросы?» до «мне нужно проверить данные шинигами, вступивших в наш отряд в этом месяце».       Но ни о чём из этого сообщать Гину не хотелось. Прежде всего, Гин оставался собой, каким бы он не казался теперь. Если раньше его действия ещё как-то подвергались объяснению, то теперь, когда не было сложных целей и туманностей, когда всё, казалось бы, должно было быть предельно прозрачным, становилось только сложнее. Теперь сложно было понять мотивы его, причину подобного хода мыслей, планы на будущее. А характер его отнюдь не способствовал желанию сблизиться, напротив, зачастую хотелось уйти как можно дальше.       — Слишком долгие размышления, Капитан, — Ичимару растянул губы в привычной улыбке, глаза его снова стали закрыты, — насколько я помню, раньше вы никогда не стеснялись отказывать мне, а порой делали это так грубо, что о такте и думать не приходилось, — Гин дразнил его, намеренно и точно задевая проблемные темы. Твёрдо зная, как Хитсугая злился на себя за чрезмерную раздражимость и вспыльчивость, как хотел быть невозмутимее, холоднее. Как сильно корил себя за подобные ошибки, — но это ничего. Детям сложно контролировать себя, слишком мало опыта, слишком юные, — произнося всё это с ухмылкой, растягивая привычно слова и буквы, Ичимару ясно видел вскипающую злость, раздражение, пирожное в руках Хитсугаи чуть не раскрошилось, он вовремя его употребил, но крем и крошки остались на губах, на пальцах. Гин хотел было продолжить, как его прервали злым, а от того более тихим, голосом.       — Ещё одно слово и я воспользуюсь катаной, — вздохнул, прикрыв глаза, а после отвёл их в сторону, продолжая, — Я буду занят в эту субботу, — на самом деле он уже мысленно придумал, как можно распланировать свою неделю, чтобы освободить этот день, но мгновенно раздумал, услышав речь Гина, — очень много работы.       — Что же… Так бывает, но капитан… позвольте, — потянувшись было рукой за стаканом с чаем, он плавно и быстро сменил траекторию движения, схватив вместо чашки тонкое запястье Капитана. Кончики пальцев Хитсугаи были в крему, Гин, наклонившись над столиком, поднёс пальцы к своим губам, язык мягко прошёлся по подушечкам, собирая весь крем. Было тихо, пальцы Капитана подрагивали, но он, от чего-то, не издавал ни звука. Взглянув на него, Ичимару увидел не совсем то, что ожидал увидеть: на него смотрели с удивлением и сильно скрываемым страхом. С гневом. Единственной причиной, почему Хитсугая не вырвал свою руку, как догадался Гин, стали соображения предосторожности: стол упадёт, кружки разобьются, пирожные запачкают постель и пол. А может быть, кружки упадут на Ичимару, появятся ожоги. Только эти предосторожности не позволяли ему вырваться из странной ситуации.       — Отпусти руку. Не представляю, что в твоей голове, но это совершенно… — Хитсугая не мог подобрать слово, что в точности охарактеризовало бы такое странное действие. Гин, между тем, целовал кончики пальцев. Хитсугая нетерпеливо сжимал пальцы, периодически стараясь вырвать руку из захвата Гина. Шипел сквозь зубы. Ичимару ухмыльнулся, как делал это раньше: издевательски и насмешливо. Отпустил запястье, откинулся на подушки с равнодушным и скучающим видом.       — Идите, Капитан, вам пора. Благодарю вас за книги и за этот прекрасный ужин, за компанию... — усмехнулся ещё более, совсем немного приоткрыв глаза, — видите, насколько я вам благодарен? Вы единственный, кто развлекает меня.       Когда Хитсугая услышал окончание, то резче, чем хотел, «встал из-за стола», оправил одежды. Когда шинигами приходит к кому-то в гости, с кем нет крепких отношений, то обычно это вызывает множество приготовлений, определённых тем, измышляемых в уме для разговора. Прокручиваются детали возможной беседы, раз за разом оттачиваются реплики, уничтожаются неловкости… Хитсугая не отдавал себе в этом отчёта, но последние две недели он мысленно представлял себе сегодняшнюю встречу, примерные темы… Даже вспомнил содержание книг, что дал Гину в прошлый раз. А теперь корил себя за все приготовления, злился за заботу об этом. Все действия Гина, его странная выходка, всё это словно стало актом одной большой издёвки над ним. Всё эти чувства пролетели мгновенно, вызвав бурю сильных эмоций и оставаться здесь, на месте, не было более никакого желания. Сейчас Хитсугая даже не дал себе отчёта о том, что же именно его так разозлило, он хотел только одного — уйти. «Уйти, и как можно скорее. Он в состоянии будет поставить столик на пол, а там его уберут. Хотя он может убрать его и сам, в кухню ему разрешено ходить одному. Прочитанные книги заберу позднее. Позднее?! Словно я ещё приду к этому мерзавцу когда-нибудь!»…       Он широкими шагами прошёл к двери, обулся и — ушёл. Был слышен быстро удалявшийся стук шагов.       А Ичимару с довольной ухмылкой коснулся кончиками пальцев своих губ, медленно, даже немного лениво приподнялся на постели. С той же довольной, едкой улыбкой потянулся за стаканом своего гостя. Приложился губами именно в том месте, где отпечатался влажный след губ. Отпил. Взгляд Гина выражал явное удовольствие.