Ясный день

      Не смотря на видимую изоляцию, Ичимару был достаточно неплохо осведомлён о ситуации вне стен больницы. Будучи по-настоящему внимательным, ему было достаточно редких разговоров медперсонала, кратких замечаний Капитана десятого отряда, чтобы составить достаточно полное представление о событиях, происходящих вне стен его палаты. Ведь, не смотря на снятое обвинение, по законам общества душ изменникам полагалась смерть. Пусть и было у него, своего рода, помилование, но это не снимало того колоссального объёма подозрений, что существовали в отношении него. Происшествие с медсестрой было лишь вершиной айсберга, уж Ичимару знал об этом лучше, чем кто-либо.

***

      «Как глупо» — уже в который раз говорил Хитсугая сам себе, тремя днями позднее, подписывая бумаги, заполняя новые отчёты. В тот момент, когда он находился там, в палате у Ичимару Гина, всё казалось правильным. И его действия и его реакция. «Лучший способ избежать конфликта — не вступать в него. Именно это я и сделал, к тому же, Ичимару точно не стал бы останавливаться. Этот жест…».       Хитсугая по-прежнему не мог объяснить себе странное поведение Ичимару. Непонимание, как и неизвестность, нервирует. «Должно быть, он смеялся надо мной». Чернила расплескались по документу, увидев это, Матсумото без единого слова положила принесённые ею папки с отчётами на стол Капитану, туда, где находилась стопка других бумаг «на подпись» и ушла по своим делам, если бы Хитсугая был внимательнее, то отметил бы ту скорость, с которой лейтенант удалилась из помещения отряда. Но мысли снедали его, самобичевание — не самая лучшая черта. «Уверен, Айзен никогда не размышляет над такими вещами. Вообще, как я заметил, гниды этим не страдают. Ичимару, тоже… соответственно».       «Глупо, глупо, глупо… Чёрт возьми, как это стыдно. Так повести себя, словно я совсем дитя…». «…но это ничего. Детям сложно контролировать себя, слишком мало опыта, слишком юные…».       Папка с документами рухнула на пол, письма, отчёты, сводки — всё рассыпалось по полу в беспорядке. «Хватит. Сегодня не до работы». Опустив голову на руки, Хитсугая глубоко вздохнул, ощущая полное бессилие. Осознание собственной слабости и главное — подверженности провокациям Ичимару, совершенно изводили его. Стиснув зубы, он мысленно жёстко произнёс сам себе:       «Нет. Поддаваться эмоциям нельзя, если я сейчас прервусь из-за эмоций, то это означает моё поражение. Это будет так, словно я сдался. Словно я слабее, чем этот мерзавец». Сделав глубокий вдох и выдох, он встал из-за стола, ещё раз проверил свои руки — не испачканы ли чернилами? Вытерев пальцы и убедившись в их чистоте, Капитан принялся собирать документы, сразу раскладывая их по порядку — по тематике, по смыслу, но прежде всего, по типу документа: сначала более важные, после — менее. Отчёты идут в первую очередь, а потом только списки с поступившими шинигами и прочее в этом же роде. Отчёты об уже осуществлённом волнуют Общество Душ больше, чем новички в отряде. Он остановился лишь в тот момент, когда знакомая реяцу Капитана Кучики Бьякуи почувствовалась совсем близко. «Оповещает о себе. Сейчас… сначала документы, потом разрешу войти, не особенно хочется встречать других в таком виде». Быстро собрав все разлетевшиеся по полу документы, Хитсугая положил их на стол, отряхнул свои одежды и только тогда произнёс «Входи, Бьякуя».       — Капитан Хитсугая, как долго не будет вашего лейтенанта здесь? — Бьякуя всегда выглядел так, словно ничто не могло его смутить, да и сам словно олицетворял уверенность, даже некоторую надменность. Хитсугае нравился его подход к работе, характер… в целом, порой ему хотелось походить именно на этого Капитана, по крайней мере, никто больше в нём не вызывал подобных чувств. Самоконтроль, сдержанность. Вот и сейчас ничто не выдавало цели его визита.       «Предстоит сложный разговор» — Матсумото… — только сейчас Хитсугая заметил, что его лейтенанта нет на месте. Он был настолько погружён в своё самобичевание, что и не заметил её ухода, но весь его опыт работы и общения со своим лейтенантом подсказывали ему самый простой ответ: придти она может в любой момент, нет какого-то конкретного времени. Но ответить «Может придти, может не придти» казалось потрясающим попустительством с его стороны, недостойной его невнимательностью. Не хотелось признаваться другому в своих слабостях. «Сколько же у меня их?» Хитсугае было хорошо знакомо такое настроение, когда всё кажется серым, когда перестаешь видеть свои достоинства, но недостатки или же «слабости», как он именовал их — словно подчёркиваешь красным. Все мысли пронеслись в его уме мгновенно, секунды, поэтому ответ его последовал незамедлительно:       — Лучше нам поговорить где-нибудь в другом месте, если разговор того требует, — только теперь Тоширо поднял взгляд на Бьякую. По-видимому, подобный ответ Кучики устроил, так как последовавшее после «Заканчивайте свои дела, мы поговорим у меня в поместье» звучало спокойно, без раздражения, но, опять же, следовало помнить — он говорил с Бьякуей.       — Я выйду через десять минут.       Хитсугая долго шлифовал свой характер, в частности, приложил титанические усилия, чтобы уничтожить свою привычку объяснять: «мне нужно убрать документы в ящики стола и закрыть их на ключ» — раньше он, безусловно, добавил бы это разъяснение. Ему тогда казалось невежливым, говорить кратко, без объяснений, словно он приказ отдаёт, словно не ценит собеседника. Нет. Он просто экономил слова, там, где объяснения были не нужны, там, где всё было ясно без слов. И потом — он Капитан, глава, лидер, но не подчинённый, не считая, конечно, Главнокомандующего, Совета сорока шести и других шинигами, в подчинении которых он находился, но это были исключения.       — Нет, разговор не требует спешки. Буду ждать Вас в восемь часов.

***

      Вежливость и чувство такта не позволили Хитсугае задерживать Бьякую слишком долго. Толком ничего не закончив, он отправился на встречу, но пред этим всё же надлежащим образом запер документы в ящиках стола на замок. Шагая вдоль дороги, он ловил себя на мысли, что у него раньше не было поводов бывать в родовом поместье клана Кучики, поэтому, как и всякий шинигами, испытывавший что-то впервые, он был максимально сосредоточен, как следствие — внимателен к деталям. Представший перед его взором вид не мог не произвести впечатление: безусловно, мимо поместья проходить ему доводилось, но обычно мельком, совсем ненароком, по делам, в общем, он и не глядел особо. Ведь совсем другое дело — смотреть мимоходом или целенаправленно выискивать нужное. Поместье было громадным, первое, что бросалось в глаза — строгая архитектура, преисполненная уважением к традициям, опрятный, ухоженный вид, но ему ещё не было известно, что же там внутри. «Я здесь не разглядывать поместье, меня пригласили для разговора и, по-видимому, важного. Незачем стоять тут и ждать, пока мне сами откроют. Но вот незадача, как? Стучать в дверь? Или, как Бьякуя…».       — Прошу Вас, Капитан Хитсугая, проходите, — ворота открыл, по-видимому, слуга. Он стоял, почтительно наклонившись, приглашал войти. Не желая показывать, насколько подобное обращение смущает, Хитсугая коротко кивнул в ответ и незамедлительно воспользовался приглашением. Никогда прежде обращение «Капитан Хитсугая» не задевало его. Из уст этого человека, привыкшего говорить почтительно, это звучало почти что как «Господин», а это нервировало. Хотелось даже добавить нечто совсем странное, например «говорите просто — Хитсугая». На самом деле, он, выросший в Руконгае, с детства недолюбливал идею о слугах и господах. Неравенство было ему противно, но по-настоящему сильному шинигами положено забывать о таких глупостях, как «чувства» и «эмоции». И именно это не позволило ему ни одним движением в лице и теле выдать своё неудовольствие от слишком почтительной интонации, по его мнению, неуместной. Коротко встряхнув головой, Хитсугая отогнал ненужные размышления, переводя своё внимание на окружающие его предметы — потрясающая роскошь поражала взгляд. Нет, не было драгоценностей и прочего в этом смысле, было совсем иное — огромные пространства, которые можно было удобно использовать для множества разнообразных занятий, в том числе, безусловно, для тренировок. Деревья, ручей, всё, как он слышал, всё было в действительности и главное — всё это было собственностью Клана. Само поместье не охватывалось взглядом целиком, как и эти зелёные пространства, чтобы осмотреть всё, потребовалось бы достаточно длительное время. Однако сейчас он был здесь вовсе не по этой причине. Совсем скоро, ведомый слугой, он зашёл внутрь поместья. Громадные помещения, высокие потолки, длинные коридоры и множество комнат — малая часть, узнанная им в родовом поместье Клана Кучики. Чем, собственно, отличаются родовые поместья? Они хранят дух и характер семьи, вольно или невольно, но каждый член семьи вкладывает в поместье что-то своё, особенности, характерные только для него.       Таким образом, создаётся неуловимое ощущение старины, гордой, неувядающей, демонстрирующей потомкам всё своё неистребимое величие. Шагая вслед за слугой по коридорам, Хитсугая испытывал чувство, подобное трепету, — приглашение для разговора в поместье было привилегией, честью, оказанной ему. Только сейчас эта мысль в полной мере овладела разумом юного шинигами, не привыкшего к подобному обращению. В первый момент, когда Бьякуя пригласил его, Хитсугая об этом даже и не подумал, стыдно сказать, но мысли его были заняты в тот момент совсем не этим: погружённость в себя очень часто подводит, многие детали происходящего упускаются из виду, а порой ускользает сама суть.       Проводив Хитсугаю в комнату, слуга, предвидя вопрос гостя, пояснил:        — Господин Кучики Бьякуя придёт сюда очень скоро. Не беспокойтесь, он находится в поместье. Располагайтесь.       — Я дождусь его. Спасибо, — произнёс он и снова кивнул в ответ на поклон, слуга ушёл. Комната была сравнительно небольшой и оттого уютной: высокие потолки, стены мягкого зелёного цвета, пол светло-коричневого. По правую руку от Хитсугаи располагалось большое окно, выходящее в роскошный сад, по левую руку — дверь, по-видимому, вела в такую же комнату, или несколько побольше.       Мебели в комнате было немного: низкий столик, сервированный на две персоны: две маленькие тарелочки, на которых располагались чашки для чая, в центре стола стоял небольшой чайник, расписанный аккуратным, но часто встречающимся рисунком — цветущей сакурой, чашки же были обыкновенного коричневого цвета, как и тарелочки; вокруг стола лежала пара подушек для сидения. Собственно, эта комната и не предназначалась для чего-то иного, нежели для беседы или другого спокойного времяпрепровождения. Правила хорошего тона не позволяли Хитсугае сесть за стол без хозяина комнаты, лучшим решением для себя он нашёл встать возле окна. Хотелось насладиться редкими видами подольше, самим ощущением нахождения в родовом поместье, возраст которого значительно превышал его собственный.       Однако всего через десять минут он услышал звук шагов.       «Кучики. Теперь…».       — Добрый вечер, Капитан Хитсугая, — Бьякуя был одет в то же, что и всегда, жестом руки он пригласил Хитсугаю сесть за стол, что тот и сделал.        — Всего пару дней назад у меня состоялся разговор с несколькими офицерами, среди которых один — офицер вашего отряда, Капитан Хитсугая. За него вы можете быть спокойны, он себя вёл достойно, защищал Вас перед своими товарищами. Однако куда важнее остановиться на предмете их беседы, — Кучики сложил руки перед собой и, слегка наклонившись вперёд, стал говорить, глядя прямо в глаза. Хитсугая внутренне весь подобрался, плечи его закостенели, — они утверждали, что пройдёт ещё немного времени, и вы станете изменником. Некоторые считали, что вы уже стали им. На реплики вашего офицера в вашу защиту, реагировали резко. У них нет доверия к должности Капитана, так как они «научены опытом», — последнюю фразу Кучики произнёс так, что Хитсугае стало ясно, это прямая цитата из разговора офицеров. — Всё это они произнесли в моём присутствии, когда я потребовал от них отчёта в их действиях. Ваш офицер первый достал катану из ножен, Капитан. Пусть и для защиты вашей чести, тем не менее.       — Я проведу беседу со своими офицерами. Это хорошее замечание, шинигами должен знать, когда применять силу в отношении другого шинигами допустимо, это редкие случаи, судя по всему, мне нужно будет разъяснить им именно этот вопрос. Это важно, особенно теперь, после всех тех событий, что происходили у нас не так давно, — произнёс Хитсугая, явно намекая на квинси. — Из разговора офицеров мне не ясно лишь одно… Изменник, это потому что я бываю в больнице, так? — теперь уже Хитсугая, невольно чуть наклонившись вперёд, ждал ответа. Внутри у него всё похолодело, ведь толком-то не было никакого распоряжения, действия его действительно могли быть поняты превратно.       Ответа не последовало, но молчание и взгляд, которым Бьякуя смерил Хитсугаю, заменили слова. Утвердительный ответ ясно читался в этом молчании. Видимо, Бьякуя не собирался пояснять сказанное, он ждал разъяснений от Хитсугаи. Только сейчас Хитсугая ощутил своё шаткое положение, действительно, всё это время он ходил по краю, помилование, дарованное изменнику, не меняет отношения к этому самому изменнику и ставит под подозрение всех тех, кто оказывает ему знаки внимания. Хитсугая, как ему было известно, был единственным посетителем Ичимару. Более того, тем хуже было его положение, что однажды сам Хитсугая повёл себя не самым лучшим образом, приказ Главнокомандующего, тогда — Ямамото Генрюсая, о необходимости доставить его в Серейтей живым или мёртвым, был ясным тому свидетельством. Те события скомпрометировали его, показали, что в случае необходимости он, Капитан одного из отрядов, способен предать общие интересы в угоду своим, личным. Надо ли говорить: подобное не забывается ни врагами, ни, тем более, друзьями. Волнение, до этого ушедшее, вновь разгорелось внутри него, и лишь тренируемый им самоконтроль не позволил голосу сбиться.       — Я действительно бываю у Ичимару Гина, — говорить про передачи он не стал, надеясь, что эти обстоятельства Бьякуе не известны, — но мои визиты связаны лишь с моим желанием знать подлинное состояние Ичимару. Я не доверяю ему и у меня есть на то все основания; зачем я прихожу к нему в палату, это, думаю, не сразу ясно, но я сейчас проясню этот момент: навещая его в больнице, я получаю всю необходимую мне информацию о здоровье Ичимару, его занятиях. Контроль над ним необходим, прошлые события показали, что всё его становление шинигами было ради одной цели — убийства Айзена. Подробнее об обстоятельствах, ставших причиной этому, я не знаю, но этого и не требуется. Уже из имеющихся сведений можно сделать вывод: он не испытывает настоящего уважения к роли шинигами, наша мораль для него не имеет никакого значения. Цели его были совершенно иными, а это значит, что и предать наши порядки он сможет с лёгкостью. Мои действия преследуют одну-единственную цель: не допустить этого, — облачив свои мысли в слова, Хитсугая только теперь понял, зачем всё это время ходил к Ичимару. До этого он не объяснял себе причин, не размышлял об этом, ограничиваясь лишь малыми объяснениями, походившими больше на оправдания, но — и только. Теперь же, облачив мысли в слова, он словно отпечатал их в своём сознании, объяснив себе, наконец, причину своих поступков, внутреннюю их подоплёку.       Вместо ответа, Бьякуя, со значением взглянув на чашки с чаем, услышал положительный ответ на своё немое предложение. Разлив чай по чашкам и поставив чайник на место, он сделал несколько глотков, тоже сделал и Хитсугая. Долгая речь утомила его, а волнение, как известно, иссушает слюну, делает рот сухим.       — Зачем вы приносите ему книги и другие передачи? — он сдержал себя и не поперхнулся, хотя вопрос поставил его в тупик. «Этого и я не знаю». Сделав ещё несколько глотков, Хитсугая мысленно формулировал более-менее чёткий ответ, который удовлетворил бы Бьякую и, возможно, других Капитанов, если они тоже были в курсе происходящего.       — Книги занимают его досуг, избавляют от скуки. Мне известно немало случаев, когда именно из-за этого чувства шинигами совершали многие, по-настоящему отвратительные поступки, а порою даже преступления. Уверен, крайности Ичимару совершать не станет, но и примерного поведения от него ждать не приходится.       — А другие передачи?       — Другие?       — Офицеры ясно видели, что свёртков было два, в одном, судя по форме свёртка — книги, а в другом было нечто другое. Что это было, Капитан Хитсугая?       — Это… Это была ошибка. В тот день, когда я приходил со свёртком… Был праздник. Это было… угощение, — мучительный стыд снедал его изнутри, но произнести «Я принёс ему пирожные» он бы не смог, ни за что. «Как объяснить этот поступок? Я ведь и сам не знаю, зачем тогда это сделал… Какой дурак,… такую глупость совершил, а теперь её необходимо объяснять. Но как объяснить?». И тут он придумал, с чем можно было достоверно связать эту передачу, — в тот раз я принёс еду, в качестве компенсации за имевшие место ранее случаи, когда Ичимару, уже будучи помилованным, лишался возможности принимать пищу. Это происходило из-за того неприязненного к нему отношения, которое разделяют множество шинигами, а в частности это выразилось у медперсонала в нежелании давать пациенту еду. Именно в качестве компенсации за подобное попустительство с нашей стороны я и принёс ему тот свёрток. Это был единственный раз, больше такого не случится.       — Если это компенсация, тогда почему вы считаете свои действия ошибкой? Внутренне сжимая досаду на ранее сказанное им, Хитсугая решил ответить как можно более честно. Не привыкший лгать, он с трудом делал это сейчас перед Бьякуей. Ему казалось, что тот видит всякую его неловкость и неточность.       — Реакция Ичимару Гина показала, что ему этого… не было нужно. Хитсугае показалось, словно Бьякуя как-то по-особенному на него посмотрел, но не желая убеждаться в этом, Хитсугая перевёл взгляд на чай на дне чашки, отпил ещё немного. Бьякуя подлил ему ещё чая, произнёс: — Это не единственное, что я хотел вам сообщить. Как вы, полагаю, догадываетесь, о ваших визитах знает Главнокомандующий, об этом же знает Отряд тайных операций и Капитан Куротсучи Маюри.       — Куротсучи? — догадка озарила его почти что сразу. Как и все прочие, он был прекрасно наслышан о том инциденте с камерами, размещёнными по всему Серейтею и их последующим уничтожением. Но зная характер учёного, Хитсугая нисколько не удивился бы, что эти камеры оказались там вновь.       — На больницу у Капитана Куротсучи выходят несколько камер, это не самовольные его действия, такая инициатива была одобрена Главнокомандующим.       Коротко кивнув, Хитсугая показал, что вопросов больше не осталось, и он готов слушать дальше.       — Ичимару Гин здоров, он оправился и, в общем и целом, чувствует себя достаточно хорошо. С самого его появления в больнице, когда он был на грани смерти, мы запечатали его реяцу, занпакто его также был изъят и опечатан. Не смотря на это, Ичимару Гин, даже в таком состоянии, представляет определённую угрозу, так как часть своих способностей он всё же имеет: способность высвобождать незначительное количество реяцу у него осталась. Даже эта малость создаёт опасность, думаю, вам незачем объяснять причину опасений.       Хитсугая не перебивал, только слушал. О чём-то таком он догадывался и раньше. Реяцу Ичимару была огромна, поэтому сейчас он испытывал удивление от факта не запечатления реяцу полностью. «Наверное, хотели, но не смогли».       — Совет сорока шести, а также Главнокомандующий пришли в этот раз к единому мнению: отдать Ичимару Гина под ваше наблюдение, Капитан Хитсугая, — Бьякуя произнёс фразу совершенно спокойно, она не была новостью для него, более того, он полагал это решение самым правильным в сложившейся ситуации.       Но для Хитсугаи Тоширо, Капитана десятого отряда, услышанное было сродни шоку. Эмоция крайнего удивления отчётливо проступила в его лице, сдержать её он попросту не сумел. Полное оцепенение вызвала в нём эта новость, настолько сильное, что он, едва шевеля губами, произнёс совершенно бессмысленную в данном случае фразу:       — Этого… быть не может.