Ясный день

      На улице стемнело, в окнах отряда погас свет, лишь в некоторых свет ещё теплился. Из его окна не было видно практически ничего, кроме кромешной темноты, усугубляемой полным отсутствием естественных источников света, в виде той же луны. Ничего не изменилось за всё время пребывания его здесь — всё то же окно, та же стена отряда напротив, растительность на земле, впрочем, сейчас совершенно неразличимая.       Он уже давно расстелил футон, достал постельное бельё, одеяло, подушку. Постель его была приготовлена. Но, всё же, не вполне его. Сегодня он впервые расстелил себе футон, ранее он попросту засыпал на диване, тот был весьма удобен, достаточно длинный, чтобы ему не приходилось сгибаться в три погибели. Пепельноволосый мальчик, спящий на диване, в этих просторах казался ещё меньше.       Судя по всему, Хитсугая не собирался просыпаться в скором времени и Ичимару, привыкший спать на диване, уступил это место юному Капитану. Прошло уже более четырнадцати часов, а мальчик всё спал. Про себя Гин делал поправки на события сего дня. Он был более чем уверен, именно они так сильно впечатлили мальчика, но спал тот на удивление спокойно: не подрагивал во сне, не ворочался, не издавал никаких волнующих звуков, одно только сопение.       Оглянувшись на диван, Гин чуть нахмурился. Вздохнул. Вновь подошёл к комоду и извлёк простыню, накрыл ею странно хрупкое сейчас тело Капитана десятого отряда, хотел было откинуть прядь с его лба, но не стал. Сегодня его прикосновений мальчику достаточно, как и ему.       Честно говоря, он не планировал. Во многом он действовал стихийно, ориентируясь по ситуации и теперь, почерпнув растаявшее мороженное пальцем, слизывая сладость с пальца, размышлял над собой. Состояние Хитсугаи его сейчас волновало мало, в конце концов, Ичимару насмотрелся вдоволь на всевозможные растления малолетних, путешествуя по миру Живых. Про Хитсугаю сказать «малолетний» было однозначно нельзя. С точки зрения людей он совершенно точно старик. С точки зрения шинигами Хитсугая был… юн. Но не так, чтобы уж очень… Но однозначно, Гину этого бы в заслугу не поставили, узнай кто о них. Ичимару усмехнулся, вспомнив оговорку мальчика — «Маюри знает». Почерпнув ещё мороженого, Гин отвёл взгляд в сторону, его глаза уже привыкли к темноте, он с лёгкостью различал все детали уже насквозь привычной обстановки комнаты. Если бы он ослеп, то без сомнений смог бы найти всё, что ему необходимо, даже тогда.       «Любопытно, но я не думаю, что мои действия хоть что-то изменят в отношении мальчика ко мне. Он, скорее всего, всё также будет говорить о том, как всё это странно, абсурдно и прочее в его манере. Что поделать, он ещё такое дитя. Ему так сложно понять, насколько мир шире его скудных „правильных“ рамок. Пусть и Капитан. Он ещё мальчик»       Почему-то последние слова прозвучали в уме Гина как укор ему. Но Ичимару был далёк от морали и её сковывающих запретов. Его выбор был свободен от любых условностей и мнений других, ему было достаточно лишь своей собственной оценки ситуации, опыта.       Улыбнувшись, Гин снова посмотрел на спящего Капитана, сейчас повёрнутого к нему спиной, скользнул взглядом по телу, по хаори, что он снял ранее с мальчика, а после — сложил и поместил на комод. На худые плечи, тонкую шею, на выступающие позвонки на ней же. Отчётливо захотелось впиться зубами под самой кромкой волос на шее, сильно, до крови. Прокусить. Или сдавить пальцами, чтобы задыхался, бился в агонии, царапался. Да, порой на него находило нечто такое, общение с монстром не проходит бесследно. Месть меняет шинигами, весь его образ жизни, всё.       А неудавшаяся месть?       Гин отвернулся от мальчика, когда желание стало нестерпимо сильным. Лёг на бок, точно также отворачиваясь от спящего, взгляд Гина вновь устремился в самую ночь. Гин уже сейчас знал, — он не станет объяснять мальчику причину своих поступков. Правда, — она болезненная. Она может оттолкнуть мальчика от него. А ложь… Ему не впервой лгать мальчику. «Я остановился бы, если Хитсугая действительно оказал мне серьёзное сопротивление: как в первый раз в палате, да и во второй, здесь. В день прибытия».       Сегодня же было ощущение, будто бы мальчик пришёл к нему сам.

***

      Маюри расхаживал по своей лаборатории взад и вперёд. Маленькая комната, здесь хранились лишь растворы, яды, прочие химикаты. Здесь было хорошо. Ему было здесь хорошо. Ничто другое не волновало его. Он усмехался, хлопал себя по бёдрам, комкал полы своего халата. Так интересно ему давно не было. Нет, ничего необычного, ничего удивительного Маюри не наблюдал в настоящей ситуации. Но вот Гин, Гин! Его действия были абсолютно занимательны, Маюри тоже был большим любителем наблюдать, как медленные, неспешные, аккуратные действия могут травмировать, искалечить до самой глубины души и сознания. Притом, внешне объект притязаний остаётся прежним, точь-в-точь таким, каким был. Для всех. Даже для наблюдательных. Но не для таких, как он — болезненно внимательных.       — А ведь следы были новыми! Новыми! — восторженный, довольный, Маюри расхаживал по комнате, теперь уже отвинчивая и снова завинчивая пробку какого-то флакона с зеленоватой жидкостью внутри. Внезапно он разозлился и громко произнёс:       — Этот Кучики может всё испортить! — кинул металлический флакон в раковину, настолько стерильную, что из неё можно было пить. — Письма какие-то! Ему то бишь, можно, а тому — нет? О, этот мальчишка, ни черта не понимающий в ситуации.       Мысленно он добавил «А может, слишком понимающий?       Нет. В возрасте Хитсугаи с ним и близко ничего похожего не случалось.       А может, видел что-то похожее?»       Он топнул ногой, отгоняя глупые, ничтожные мысли. «Да кого волнует этот аристократ. Сейчас меня куда больше интересует, как всё пойдёт дальше».       «Но он может помешать им».       Схватив вазу с розами, накануне принесёнными Нэму, он с размахом швырнул её в кафельный пол. Хрупкое стекло со звоном раскололось о пол, вода растеклась, цветы, всё такие же прекрасные, лежали на полу в беспорядке.       «Нет, этого однозначно нельзя допустить»       — Мораль тормозит развитие. Аристократы просто не способны понять очевидных вещей.

***

      — Кучики-тайчо — за окном уже давно стемнело, но Бьякуя всё также сидел за своим столом. Ренджи видел, Капитан уже давно не заполняет никаких документов. Он, казалось бы, и не слышал обращения, как будто не заметил вошедшего.       — Абараи.       Вытянувшись, распрямив плечи, выпрямив спину, Ренджи встал, взгляд его был прикован к сосредоточенному лицу Капитана. «Значит, слышал».       — Кучики-тайчо…       — Подойди, Ренджи, — ему не нужно было повторять дважды. Ренджи уже стоял возле стола.       — Отнеси это письмо Капитану десятого отряда. Лично в руки. Если не застанешь, возвращайся с письмом. Предупреди его, что это — последнее. Во всех смыслах, — посмотрел в глаза лейтенанту, — так и передай ему.       — Капитан… произошло что-то серьёзное? — произнёс Ренджи, понимая, что Капитан вряд ли одобрит его любопытство.       — Это не касается тебя. Иди.       — Да, Кучики-тайчо.       «Как и думал.       Но порой мне кажется, что мы всё же становимся ближе наших встреч. Но мне ведь не кажется, верно? Капитан не стал бы делать ничего со мной, будь это так. Он разборчив и внимателен к партнёру, он не позволяет себе сомнительных связей, считает недопустимым подобное легкомыслие».       И всё же ему было обидно. Тон и обращение, неприятно задевали что-то живое внутри. Каждое слово Капитана, как будто брошенное ему в лицо, холодное, чёрствое, вызывало боль в груди.       «Он такой не всегда. Он проводит границы. Мне следует это понимать».       Миновав очередной поворот улиц, он полностью погрузился в ночь.       «Надо будет сообщить, что эта часть улицы не освещается. Это может быть опасным. В конце концов, даже расправившись с мерзавцем Яхве, шинигами остаются шинигами, им вполне присущи вспыльчивость, неосмотрительность». Криво усмехнувшись и мотнув головой, он вжал голову в плечи, сунул руки в разрезы косоде. «И это говорю — я?»       Но доминирующие мысли сейчас были другими. Мысли о Капитане, его возлюбленном, не покидали его с тех самых пор, как их отношения стали теснее и ближе. Порой они казались ему хрупкими, способными расколоться от малейшего удара извне. В силе своих чувств Ренджи не сомневался ни секунды, его чувства были всё также сильны, как и прежде. Но вот в чувствах Капитана он не был уверен совершенно, ведь тот никогда о них не говорил, видимо, считая ненужным, а может быть, и постыдным. Но эта черта, как и все остальные, была неотъемлемой чертой характера Кучики Бьякуи. Пусть порой он поступал непонятно, сложно, грубо, не объясняя никаких своих поступков, пусть он крайне редко делился с ним своими соображениями, это по-прежнему был он. Его Капитан. Сейчас ему было обидно, но время научило его терпеть боль, терпеть обиду. Иначе он ни за что не справился бы с такой личностью, как Кучики Бьякуя. Никогда не смог бы его понять. Это была бы совершенно другая история, которая, к счастью, не произошла.       Он вышел на главную улицу, ведущую прямо к воротам десятого отряда.       «Так. Как там сказал Капитан…».       — О, лейтенант Абараи!       Ренджи резко развернулся по направлению к голосу.       Маюри приветливо помахал ему рукой.       Часом позже Ренджи, уперев взгляд в пол, виновато, с поникшими плечами и чуть сгорбившись в спине, стоял перед Капитаном шестого отряда. Тот был крайне недоволен. Эмоции редко так отчётливо проступали в лице его Капитана.       Абараи припоминал, что вид у Маюри был такой, словно он ожидал. Ожидал ли его прихода, или ожидал именно такой инициативы со стороны Кучики, Ренджи не знал.        Но, в общем-то, это было одно и то же.

***

      «Это не мой потолок» первое, о чём он подумал, проснувшись. Оглядев пространство, в пределах своего положения лёжа, не поворачивая головы, лишь вращая глазами, он в этом совершенно убедился. Почему он оказался вдруг здесь, Хитсугая подумал не сразу.       Воспоминания охватывали его медленно, но, а после, когда картина стала проясняться, все детали и звуки, вся обстановка, руки, прикосновения, голос, губы, поцелуи, укусы, ухмылка и хищный блеск полуоткрытых глаз Ичимару вспомнились до того отчётливо, что он не сдержал протяжного стона. «О-о, чёрт бы его побрал, этого…».       Усмешка прервала его мысль, он резко приподнялся на кровати, оборачиваясь в сторону звука. Ичимару был облачён в чёрную, цвета воронова крыла, накидку — кимоно, не запахнутое надлежащим образом, перевязанное поясом, всё в манере Ичимару. Хитсугая, не осмысливая это фразами, ощутил, насколько это замечательно выглядит на нём. Сам Ичимару выглядел ещё более величественно и даже несколько жутко. Немного самодовольно — Ичимару знал, что ему очень шла такая одежда. Чёрное кимоно лишь подчёркивало его худобу, его тонкие костлявые руки, узловатые длинные пальцы.       — С прискорбием сообщаю, Ваше морожено растаяло. Увы, у меня здесь нет никаких морозильных камер. Стоило бы Вам подумать над этим, раз уж я живу здесь.       У Хитсугаи не было никаких слов. Возможно потому, что он не ожидал столь явного нахальства с его стороны. А ведь должен был. Но не ожидал и теперь чувствовал себя неловко, как будто потерял почву из-под ног, он уже приготовил пару фраз, но они должны были стать ответами на реплики Ичимару.       Все его мысли исчезли. Даже злость отхлынула куда-то. Если бы Гин заговорил о вчерашнем, то он непременно разозлился бы. Но Гин вёл себя так, словно Хитсугая просто уснул на диване, без всяких на то причин. Без той возмутительной вещи, что произошла до. Хитсугая сразу же прервал слабовольный поток мыслей, о том, что показалось и прочее.       «Нет. Всё это действительно произошло. Всё. Прекрати уже бежать от ситуации».       — О чём ты думал, когда делал это, Ичимару?       «Этого змея надо бить словами в лицо, иначе он ускользает».       Ичимару всё также улыбался во весь рот, глаза его были закрыты. — Я не вполне понимаю, о чём Вы, Капитан Хитсугая.       — Достаточно. Всё произошло, ты действительно всё это сделал, мне не почудилось — казалось, он говорил себе, а не ему, — или тебе не нужны причины, чтобы коснуться кого-то так? С твоим-то пониманием нормы, а вернее — полным отсутствием какой-либо нормы!       — Вы из меня какого-то мерзавца делаете, Капита-ан. Стал бы я касаться Вас шутки ради? Подумайте.       Фыркнув, Хитсугая произнёс:       — Это вполне в твоём стиле, Ичимару. Ты многое можешь позволить себе «шутки ради».       — Ваши слова обидны, Капитан, — Ичимару приподнялся с подушек, подошёл близко-близко, Хитсугая дёрнулся, но не отодвинулся, — а я с Вами всегда честен.       — Да кто тебе поверит. Тебе самому не противно, лгать постоянно? Лгать в глаза? Ты можешь быть хоть с кем-нибудь честным?       — Я честен с Вами.       Проскрежетав зубами, Хитсугая поднялся.       — Ты мне до того надоел, что видеть тебя противно. Брось свои шутки, я понимаю, что ты скучаешь, но, чёрт возьми, ты совершаешь подлость! Это низко. — Со вздохом махнув рукой, Хитсугая пошёл по направлению к двери. Остановился.       Было ощущение, словно он что-то забыл.       — Не смотря на всё сказанное Вами, — шаги Ичимару приближались, — что весьма обидно, Вы знаете, — накрыл плечи мальчика хаори, прижал ладони к плечам плотнее, — я всё равно испытываю к Вам сильные чувства. Что бы Вы там себе не думали.       — Избавь меня от своей лжи, Ичимару. И руки. Убери.       — Капитан, вчера я был немного груб…       — Хватит.       — Вы сомневались во мне.       — Если ты сейчас скажешь, что таким образом доказывал мне свои чувства…       — Капитан, — Гин неспешно и мягко подтолкнул Хитсугаю ближе к двери. И сам подошёл ближе, — мы с Вами знакомы довольно давно. Живём вместе две недели. Под одной крышей, практически, в одной комнате. Не мудрено, что Вы уже читаете мои мысли, — вплёл пальцы в спутанные после сна волосы Хитсугаи, в затылочной части они путались особенно сильно. Хитсугая дёрнулся вперёд, но вторая рука крепко перехватила его живот поперёк, прижимая к себе. Ноги Хитсугаи не доставали пола, — а чтение мыслей, как известно… — коснулся языком шейных позвонков, выше, ближе к линии роста волос, — характерно для влюблённых. — Зубы крепко сдавили плоть шеи под кромкой волос. Хитсугая дёрнул головой в спазме боли, рефлекторно вжал голову в плечи, напрягся всем телом, а между тем между его ног скользнула нога Гина, — так удобнее Вас держать, Капитан. Упритесь руками в дверь, если хотите.       — Отпусти…       Лишь ненадолго прервавшись, Ичимару вновь вонзил зубы в то же самое место. Приятно было сознавать, как недавняя фантазия становится реальностью. Даже если это лишь часть фантазии. Хитсугая царапал его руки, впивался ногтями как можно больнее, оставляя на коже Гина полулунные следы от ногтей. Было больно, но желание коснуться мальчика ещё раз перевешивало желание устранить боль. В сравнении с первым желанием, второе было смехотворно и он игнорировал его, как и все попытки мальчика высвободиться. Гин встал поудобнее, так, чтобы мальчик не ударил его ступней под колено, теперь тот при всём своём желании мог ударить лишь в воздух. Впрочем, Хитсугая старался не ёрзать, колено каждый раз ощутимо касалось его, когда он двигался. Ему не хотелось увеличивать точки соприкосновения. Отвратительных прикосновений к шее было предостаточно.       Боль заполняла, тело вздрагивало от спазмов снова и снова, от боли даже слабо заболела голова. А Гин продолжал кусать, вгрызаясь в плоть болезненно и жёстко. Хитсугая был уверен, что тот прокусил его кожу, иначе откуда такая дикая боль?       «Неужели это чувствует лань, когда в её шею клыками вгрызается хищник? Чёрт, что за сравнение… Но больно, чёрт побери, ему это нравится или как? Его руки совсем каменные? Почему он не реагирует на боль?» — Хитсугая щипал и царапал руки Гина, выкручивал на них кожу как можно больнее, но Гин на это никак не реагировал, даже не пытался убрать руки. Но кусал нещадно сильно. Хитсугая стискивал и снова вытягивал пальцы на ногах, сгибал и снова разгибал ноги. «Он ждёт просьб остановиться? Не… дождёшься».       Ичимару впивался до тех пор, пока его желание переместить руки на шею мальчика не исчезло полностью. Кусая его изо всех сил, ему удавалось прогонять опасные мысли из своей головы. Металлический привкус крови пока не ощущался, но Гин чувствовал, мальчику больно. В полной мере он понял, насколько, когда аккуратно разжав челюсти, выпустил истерзанную плоть, смог наблюдать, как, мелко вздрагивая, Хитсугая сидел, вжимая голову в плечи, не делая никаких резких движений. Руки его крепко стискивали руки Ичимару, но не более.       — Ты самый настоящий мерзавец, Гин.       — Капитан, Вам…— желая сгладить впечатление от укуса, Ичимару вновь потянулся к саднящей коже шеи, намереваясь поцелуями и ласками языка унять боль и свою неосторожность.       Хитсугая не мог знать намерений Ичимару.       — Не трогай меня! — резко дёрнул головой назад, Ичимару лишь в последний момент сумел увернуться и не попасть под удар, наверняка способный сломать ему нос. — Я думал, ты всё шутишь, а ты, самый настоящий… Это превзошло границы, Ичимару.       — Капитан Хитсугая,…       — Заткнись! Слышать тебя не хочу!       Он попытался слезть, но Гин лишь крепче обнял его поперёк живота обеими руками. Хитсугая вновь предпринял попытку ударить Ичимару головой, но тот теперь знал и уворачивался, впрочем, ему это было крайне неудобно и одна рука вновь вплелась в волосы на затылке Хитсугаи, оттягивая голову назад, затылком Хитсугая касался плеча Ичимару.       «Его нельзя отпускать сейчас, я переборщил, если он уйдёт, то всё станет только хуже»       — Капитан,.. — губы Гина коснулись уха Хитсугаи. Скользнув языком по мочке, он обхватил её губами. Хитсугая дрожал, но Ичимару не был уверен, из-за чего. Его прикосновения продолжались. Касаясь каждого миллиметра шеи, доступного в этом положении его губам, он целовал снова и снова, прикладываясь губами особенно ощутимо в тех местах, где Хитсугая реагировал особенно заметно. Одна рука скользнула под косоде, огладила грудь. Коснулась твёрдого комочка плоти под одеждой. Грудь Хитсугаи часто вздымалась, сердце билось быстро, Гин чувствовал каждый удар сердца под своей ладонью.       Он никогда ещё не испытывал этого сложного чувства.       Не смотря на притихший вид Хитсугаи, Ичимару не ослаблял хватки своей левой руки, фиксируя голову Хитсугаи в том же безопасном для него положении. Пальцы теперь совершенно точно сжали твёрдый комок плоти, огладили его. Хитсугая как будто не реагировал, но сердце его билось часто. Дыхание было почти совершенно беззвучным.       Безмолвие волновало, Гин незаметно скосил глаза в сторону лица Хитсугаи. Из-под сведённых к переносице бровей на него смотрели растерянно. Губы Хитсугая крепко сжимал.       «О…» увиденное было приятно и, вновь улыбнувшись своей улыбкой, Гин уверенно скользнул рукой между ног мальчика, попутно ослабляя узел на хакама. Хитсугая сжал кулаки.       «Как долго Вы ещё сможете молчать, Капитан?» — вновь посмотрел в лицо мальчику, взгляд был смущённый и злой.       «Я продолжу» — думал Гин, всё также глядя мальчику в глаза. Рука легко коснулась плоти сквозь бельё, огладила. Бельё было влажным, кое-где ощущался подсохший эякулят, в этих местах бельё было твёрже на ощупь. «Вчерашнее».       — Убери. Руку. Оттуда — каждое слово сопровождалось шумным дыханием, готовым в любую секунду сорваться в самый настоящий стон.       — Я не сделаю Вам больно.       — Не. В этом. — Рука вновь огладила плоть от основания, бельё становилось всё более влажным, — Дело.       — Я хочу касаться Вас чаще, Капитан Хитсугая… Тоширо.       — Не произноси и... — вдох, — Кто тебе позволит.       — Это свойственно любовникам — желать прикосновений друг друга.       — Мы. Не. Любовники. — обе его руки тщетно тянули руку Ичимару к себе, в попытках устранить всякий контакт. Гин был сильнее.       — Мы любовники. — Гин почувствовал, как дрогнули пальцы Хитсугаи на его руке и, воспользовавшись заминкой, проник под бельё. Теперь он полностью ощутил, почему мальчику приходилось сдерживаться. Молчать. Эякулята было столь много, что белье облепило плоть полностью. Подхватив наиболее густые капли смазки, Ичимару коснулся мальчика ниже. Кольцо мышц рефлекторно сжалось сильнее, Хитсугая дёрнулся, в попытке высвободиться, убрать руки. Обеими руками схватил ладонь Гина, не позволяя ей двигаться.       — Не смей, Гин. Чёрт возьми! — палец сделал круговое движение вокруг, чуть надавив в центр мнимого круга. Ещё раз. — Отпусти, это неправильно. Почему ты не слушаешь?! Я не хочу — Гин гладил и снова надавливал, не проникая.       — Вы боитесь. Но желаете. Это совсем другое.       — Прекрати, Гин! Ты слышишь?! — губы Ичимару вновь коснулись его уха. Гин продолжал говорить, рука не прекращала двигаться. Ладонь Ичимару столь широкая, касалась его между ног полностью. Ребро ладони прижималось сверху, пальцы касались сжатого кольца мышц, подрагивающего при каждом движении пальцев.       — Тоширо. Я не причиню вреда.       — Ты всерьёз хочешь… — он крепче сжал руку, оттягивая ей сильнее. Отодвигал пальцы Гина, отталкивал руку, но она, незначительно смещаясь, снова возвращалась на место, — Остановись.       Хриплый голос мальчика источал множество эмоций, среди которых в данный момент преобладал страх. Сейчас контроль над эмоциями — последнее, что волновало его. Теперь, окончательно убедившись в серьёзности действий Ичимару, он по-настоящему испытал страх.       Но он по-прежнему не был готов просить прекратить.       — Чшшш… Широ. Я осторожно — пальцы мягко надавили на сжатые мышцы.       — Нет! Прекрати!       Зажмурившись, он не издал ни звука, когда палец проник внутрь на две фаланги. Второй почти сразу вошёл следом за первым, всё также мягко, он настойчиво скользил глубже. Эякулят вырабатывался интенсивнее, ладонь Ичимару стала совсем скользкой. Его ладонь сместилась ниже, теперь ребро ладони не надавливало сверху, доставляя мальчику дискомфорт. Впрочем, это не волновало мальчика сейчас. Волновало не это.       — Выта…щи, нх… — вскинув голову, прижался затылком плотнее к ладони, что держала его за волосы. Повернул голову в сторону лица Ичимару, — Пере-стань.       — Широ, — чуть повернув голову в сторону Хитсугаи, он ясно увидел всё его лицо, каждую эмоцию. Глаза блестели, лицо раскраснелось. Губы. Хотелось целовать. Он наклонился к ним.       Хитсугая сжал челюсти и зубы, всем видом показывая, что он сам об этом думает. Едко улыбнувшись, Гин скользнул пальцами глубже. Костяшки пальцев упёрлись в кольцо мышц, что значило, он проник внутрь полностью. Проникая, Гин, ощутил, где то самое место. Гин согнул пальцы, точно надавливая ими в чуть более твёрдое уплотнение. Почти незаметное. Хитсугая напряг ноги и бёдра, отчётливо застонав сквозь невольно разжатые зубы. Растерянность заняла в его лице преимущественное место; Гин продолжал. Очередной стон сквозь губы, взмокшим лбом Хитсугая уткнулся ему в плечо. Гин наконец выплел пальцы из волос Тоширо, понимая, что теперь это ни к чему. Левая рука скользнула к первой, пальцы левой руки коснулись влажной плоти, стали ласкать её, то надавливая ногтём на уретру, то нежно лаская плоть подушечками пальцев. Поначалу пальцы двигались внутри медленно, нежно, однако с каждым их движением темп становился всё быстрее, следуя желаниям тела. Теперь мальчик дышал сквозь зубы шумно, слышно, его стоны то и дело прорывались вопреки его ослабшей воле. Гин переминулся с ноги на ногу. Положение, при всём желании, сложно было назвать удобным. Вместе с мальчиком на руках, не убрав пальцы, а напротив, будто бы сильнее вдавив их внутрь, он опустился вниз. Его спина плотно прижалась к стене, Хитсугая сдерживался и старался не дышать. Касания внутри прерывали его неловкие попытки, делая их тщетными. Гин продолжал. Теперь касаться его было много проще и удобнее, ноги мальчика были разведены в стороны настолько широко, насколько широко были расставлены ноги Гина, находящиеся между его ног.       Хитсугая чувствовал теперь совершенно ощутимо что-то твёрдое, касающееся его поясницы. Сквозь туман ощущений он сознавал, чего именно касается и это порождало новый страх, уже было совершенно растворившийся в ощущениях.       Гин двигал пальцами часто, но как можно дольше не позволял всему разрешиться. Стихийно, странно, он улавливал желания мальчика, улавливал ритм, в котором надлежало двигаться. Взмокший, с влажными от пота волосами, Тоширо уткнулся ему в шею, часто дыша. Следуя секундному порыву, Ичимару наклонился к мальчику, чуть-чуть, только бы его губы коснулись лба Хитсугаи. Ичимару прижался своими губами к его лбу, целуя. Тоширо смотрел на него мутными от возбуждения глазами, брови его всё также были сведены к переносице, но в совсем ином выражении. Каким-то неуловимо странным образом, его выражение создавало впечатление и страдания и сладострастия одновременно. Словно могут они присутствовать в одно и то же время в его юном лице и сознании. Хитсугая крепко держался за руки Ичимару, но в его жесте уже не было попытки вырваться или отвести руки. Гин целовал лоб, веки, щёки мальчика, касаясь аккуратно и настойчиво. Мягко. Губы манили, но их накрывать он пока не решался.       Стоны становились чаще, глухие и в то же время в моментах звонкие, они сливались с другими звуками, смущающими, но слышными. Пальцы скользили легко, но их было достаточно. Что-то большее причинило бы боль, мальчик не был готов к большему и Ичимару продолжал ласкать его тело только губами и пальцами, не позволяя себе большего. Впрочем, ощущения Тоширо словно перетекали в него самого, настолько полно он воспринимал его чувства, будто бы их разум был един. Малейшее желание мальчика тут же исполнялось, пусть тот и не просил, даже не сознавал. Гин чувствовал за них двоих. И вскоре ноги Хитсугаи напряглись, как и бёдра, Гин знал, что это значило и пальцы его рук ускорили свой темп.       Эякулят выплескивался рывками, порционно, измазывая ладонь и пальцы Ичимару белесой жидкостью. Тело Тоширо вздрагивало, разрешаясь окончательно, пальцы Гина чувствовали сильную пульсацию тела мальчика и не двигались, не желая причинять дискомфорт.       Гин вновь прижался губами ко лбу Тоширо, целуя. Хитсугая дышал глубоко, но всё ещё сбито, судорожно. Его живот подрагивал, как и бёдра, ступни. Только сейчас Ичимару позволил себе большее и впервые позволил себе почувствовать вкус губ мальчика. Хитсугая, слишком разомлевший и потрясённый новыми ощущениями, не сопротивлялся ласкам губ, но и не отвечал. Глаза Гина смотрели пристально, Тоширо смутно, не осмысливая в словах свои чувства, ощущал этот взгляд, пронзающий его сознание. Губы Хитсугаи, мягкие, больше тонкие, чем полные, хотелось целовать беспрестанно. Коснувшись губ языком, он провёл им по нижней губе, обхватил её губами, сминая. Отпустил и поцеловал вновь; губы Хитсугаи, влажные, до безумия приятные, манили его и он, не сдерживая себя в том, крепко припал к губам мальчика, целуя в полную сласть.       Хитсугая приходил в себя сложно и долго. Он было приподнялся на руках, но тут же соскользнул обратно. Ноги, будто из ваты или того мягче, совсем не держали его. Гин приподнялся, поднимая следом и мальчика. Его пальцы, уже покинувшие горячее нутро, были влажными и скользкими. Гин старался не касаться ими одежды мальчика, придерживая остальными пальцами. Лучшим решением он видел ванную, в которую совершенно точно надлежало отнести разомлевшего Капитана. Хитсугая вроде и сам это понимал, но действовал иначе. Он попытался пойти к двери, стоящей тут же, но остановился, будто в размышлении или не способный идти дальше.       Он заговорил хриплым голосом, без каких-либо эмоций:       — Мне нужно в ванную.       Казалось, он ни к кому не обращается, а произносит так, озвучивая мысли. Но Ичимару, чем бы ни были сказанные слова, воспринял их буквально. Удобнее было отнести мальчика в ванную, а не вести его туда. Гин подошёл ближе, наклонившись, поставил руку к спине мальчика, не касаясь пальцами, вторую руку поместил ко внутренней стороне колен. Поднялся, перекладывая вес мальчика себе преимущественно на грудь и руки. Хитсугая был лёгок, он как будто не весил ничего. Гин предполагал, что тот будет потяжелее. В уме снова промелькнула мысль, что он действительно ещё совсем мальчик.       «В наше время такое возможно. Такое возможно абсолютно в любое время»       Вода нагрелась скоро, Гин не знал, принимает ли мальчик холодный душ, посему, взяв ладонь Хитсугаи в свою, он, попутно отметив колоссальную разницу в их размерах, опустил пальцы Тоширо в воду, позволяя опробовать.       — Всё. Больше не надо.       И добавил, видимо, посчитав ответ неполным.       — Эта температура подойдёт.       Гин стал выпутывать мальчика из одежды, как тот, будто чуть смущённо, но всё также глухо и даже чуть сонно, произнёс.       — С этим уж я разберусь сам.       Обернулся. Впервые за всё время посмотрел Гину в глаза. Взгляд был мутный, но осознанный. Щёки всё ещё алые, он быстро отвернулся.       — Выйди.       Гин не стал произносить вслух мысли, возникшие в его голове, вроде «Может, мне остаться с Вами, не то кажется, будто Вы прямо сейчас уснёте или того хуже, — Вам станет плохо». Но слова сейчас казались неуместными, про себя он решил, если мальчика не будет слишком долго, он войдёт. Оставив мальчика в ванной одного, он закрыл за собой дверь. Прислонился к стене спиной, вслушиваясь в звуки за дверью. Вскоре услышал шорох одежды, а после — плеск воды, звук погружения в воду. С этой секунды он слушал особенно внимательно.       Состояние мальчика, не смотря на свою внешнюю уверенность, несколько тревожило его. Гин про себя давно решил, в Хитсугае не должно быть ничего, не подвластного ему.       Он стал ждать.       Усмехнувшись, он довольно улыбнулся, в привычной манере закрыл глаза. Опустился вниз, садясь на пол, точно так, как много дней ранее делал Хитсугая; подумал, самодовольно и чуть нахально: «Новый этап в отношениях».       Взглянул на свои пальцы, скользнул взглядом по комнате, двери. Посмотрел в окно. Новая мысль чуть раззадорила его «Он снова опоздал в должность. Самое интересное, он в любом случае вернётся. А я…» Ичимару с наслаждением вытянул ноги, вновь прикрыл глаза «…буду ждать его».