Ясный день

      Кучики Бьякуя, глава шестого отряда, смотрел на вошедшего сурово. А вошедший, будто бы не понимая причин, хмурился и сердился ответ.       Сердился так, скорее, из необходимости, чем в действительности чувствуя рассерженность. Кучики был прав, и его правота не позволяла вошедшему негодовать всерьёз.       Тишина угнетала его невероятно. Особенно сильно — ведь он понимал, в положении Кучики сам повёл бы себя точно так же.       И он наклонил голову, произнося слышно и отчётливо, как, впрочем, говорил всегда:       — Прошу меня простить, Кучики — взгляд прямой, твёрдый. Он не играл. Ему не была свойственна сия черта.       В глазах Кучики читалось понимание.       — Я прочёл. Также мне доложили — неподалёку от расположения моего отряда видели вашего лейтенанта, он шёл по направлению к отряду, но не стал заходить. Сказали, его встретил Куротсучи и вскоре он ушёл. Вернее, убежал.       Бьякуя проигнорировал последнюю часть фразы, не удостоив её ответом. Внимание его сосредоточилось на другом:       — Что вы думаете о прочитанном?       Хитсугая, а это был именно он, отвернулся в сторону, но голос его не сменил тона и интонации:       — Решение Совета и вас вместе изначально было мне чуждо и не вполне понятно. Не похоже, что Ичимару располагает важной информацией. В любом случае, как бы цинично это сейчас не прозвучало, сколько бы они не погубили душ, и он в отдельности, это не меняет факта о необратимости их действий.       — Капитан Хитсугая, — Бьякуя, стоявший всё это время возле сакуры, всегда прекрасной, и, разумеется, даже в это жаркое время года, зашёл в тень. Чрезмерная жара не привлекала его, как и Хитсугаю, стоящего под навесом крыши поместья. Он всё стоял в арке, не решаясь выйти из неё под палящие лучи солнца, так прелестно освещавшие каждую травинку и цветок в роскошном саду Клана Кучики. — в скором времени станет прохладнее.       — Надеюсь на это, — Хитсугая смахнул каплю пота со лба и висков, — я не особенно жалую жару.       Кучики смотрел на реку, её журчание приятно услаждало слух. Хитсугая и сам с наслаждением вслушивался в этот звук. Шум лёгкого ветра, похоже, действительно более прохладного, чем прежде.       Хитсугая посмотрел на реку, ему нестерпимо хотелось коснуться воды кончиками пальцев.       И обратить её в лёд.       — Вы не против, если мои вопросы будут откровенными?       Фраза Бьякуи заставила обратить внимание на Кучики. Осмыслив сказанное в ту же минуту, он произнёс:       — Не думаю, что мне будет приятно их слышать, но продолжай.       — Он вас трогает так, как касаться не должен?       — Нет.       — Следы на вашей шее…       — Всё не так. По крайней мере, уж точно не так, как предполагал Куротсучи. Ну, он известный манипулятор. Ему, похоже, было любопытно и интересно посмотреть, как я отреагирую. Впрочем, — Хитсугая наблюдал за птицей, чистящей в этот момент свои перья, сидя на ветке той самой сакуры, под которой стоял Бьякуя, — Он преследовал ту же цель.       Хитсугая чувствовал, он не сумел донести свою мысль и продолжил говорить, желая исправить это.       — Мы предупредили Его о порядке отчётности. Зная, когда именно произойдёт первый отчёт, Он решил, своего рода, проверить меня и вас. Не знаю, как иначе истолковать это. И оставил те следы на шее, но его не удовлетворила моя реакция, судя по всему, слишком спокойная, она озадачила его. И Он решил попробовать снова, и тогда, я, раздражённый вашими фразами, вашими — это слова вас и Куротсучи, произнесённые вами сразу после собрания в мой адрес, сорвался на нём. Его очень позабавила моя реакция, но ваши утверждения были ему неприятны. В гневе я сообщил ему о них. Само предположение ему, похоже, сильно не понравилось. Можно сказать, было отвратительно. Видимо, он не задумывался о том, как его действия истолкуют. Не предполагал, что так.       Следы почти прошли, но мне не особенно хочется показывать их. Это, как вы и сказали в письме, похоже на моё упущение и слабость.       — Я не называл вас слабым…       — Не называли. Но письмо, сам его факт. Отправляют ли их тем, в ком уверены? Похоже, ты посчитал необходимым дать мне наставление. Не забывай, Кучики — Хитсугая посмотрел Бьякуе в лицо и теперь говорил, глядя ему прямо в глаза, — я всё ещё Капитан.       — Не думал, что мою инициативу истолкуют превратно.       — Но я уважаю твоё намерение разрешить всё лично. Было бы стократ хуже, если бы ты, имея предположение столь деликатного свойства, решил держать его при себе.       Мне было бы не по себе, узнай я итог твоих измышлений. Ведь известно, недостаток информации мозг дополняет домыслами, пусть и основанными на предыдущем опыте, знаниях, предположениях о том, «как обычно бывает» или «как может быть». Поэтому, — Хитсугая подошёл ближе, под ветвями деревьев в саду располагалась скамья и Хитсугая последовал молчаливому совету Кучики, уже устроившегося на ней. Кучики жестом руки предложил ему сесть рядом, чем Хитсугая не преминул воспользоваться. Сев и повернувшись в пол оборота к Бьякуе, Хитсугая продолжил свою мысль:       — Я рад, что ты написал то письмо, таким образом, избавив себя и меня от неверных представлений.       — Капитан Хитсугая, — Бьякуя оправил складки одежды, посмотрел на Хитсугаю — я склонен доверять вам. Вы очень хорошо сделали, придя сегодня ко мне и разрешив все заблуждения.       Хитсугая смотрел в глаза Бьякуи не мигая, выдерживая прямой взгляд, устремлённый прямо на него. Если не сказать точнее — в него ибо глаза Бьякуи смотрели в самую душу. Хитсугая смотрел, и боль в груди, рождённая фразой Бьякуи о доверии, не заставила его отвести взгляд.       — К тому же, это вполне в его духе. Мы стали Капитанами примерно в одно время.       Хитсугая чуть кивнул, будто бы произнося «Да, я знаю об этом»       — Его редко заботит восприятие его действий другими. Обычно он не придаёт этому значения. Что же, я рад, что наше предположение было ошибочным.       — Всё этот Куротсучи. Я даже не знаю, как с ним поговорить, чтобы он понял меня.       — Если хотите, я сделаю это за вас.       — Мне приятно твоё предложение, — Хитсугая улыбнулся тепло, — но так ты действительно станешь считать меня совершенно не самостоятельным.       — Не приписывайте не свойственных мне качеств.       — Спасибо. И всё же, я должен сделать это сам. Моя вина — я не сообразил сделать всё сразу.       — Ничего, — Кучики поднялся со скамейки, — так бывает. Пойдёмте внутрь, угощу вас тем самым чаем, о котором упомянул в прошлый раз.       — О, — интонация Хитсугаи была довольной и даже будто бы тёплой. Приятное ощущение решения проблемы радовало его внутри. — Это замечательно, мне нравится пробовать новые сорта. К тому же, он, насколько мне известно, именно в Клане Кучики и был выращен когда-то. Его даже называют соответствующим образом…       — Мне не по душе это его название, — в голосе Бьякуи прозвучали ноты некой обиды, из уст этого аристократа звучащие довольно забавно, но Хитсугая скрыл улыбку, даже зная — шедший впереди него Бьякуя её бы и не заметил.       — Я, по правде сказать, и не знаю другого его имени. Бьякуя с каким-то раздражением, больше похожим на простое недовольство, произнёс одно лишь слово, устранив бывший пробел в знаниях Хитсугаи.

***

      Хитсугае нравилось находиться в поместье Кучики. Всё в нём было прекрасно — простое изящное убранство, выдержанный стиль. Невольно Хитсугая предавался размышлениям о том, насколько предусмотрительны были представители клана, ему казалось даже: все представители клана имели задатки гениев, раз не только не исказили обстановки, но приумножили её красоту.       Словно все они осознавали важность сохранения этой многовековой красоты.       Казалось бы, простая, здравая мысль, но увы, она посещает немногих.       Дом клана Кучики был исключением. Клан Кучики во многом являл собой исключение.       Он провёл в поместье всего только три часа, но казалось, будто прошло много более. Он чувствовал себя совершенно отдохнувшим. Мысли его прояснились, ему уже не было мучительно стыдно за свою ложь. Возможно, абсурдно предположить такое, учитывая тот факт, что объект лжи всегда находится рядом и, казалось, должен вызывать чувство постоянной вины. Однако произошло всё в корне иначе и, на самом деле, вполне объяснимо — находясь в комфортной обстановке он обдумал всё, рационализировал свою ложь, объяснил и истолковал себе в полной мере необходимость обмана и остался совершенно спокоен.       Бьякуя же, изначально считавший своё предположение недоразумением, подогретым Куротсучи, не был склонен доверять ему. И писал письмо, полный противоречивых мыслей и чувств. Написал его единственно потому, что сам желал удостовериться. И, на всякий случай, если вдруг правдой окажется предположение, обезопасить Хитсугаю. Принять меры. На самом же деле, о последнем он почти не думал, так как не верил в саму возможность. Всю свою жизнь он не встречался с подобным, оно удачным образом обходило его стороной, даже встречаясь с самыми, казалось, низшими представителями их общества, никто и нигде не занимался хоть сколько-нибудь похожими вещами. Не встречаясь с ними, он был склонен верить в некую надуманность самой проблемы. Самой возможности, что кто-то может получать удовольствие и всерьёз хотеть заниматься столь сомнительными вещами. Хитсугая выглядел юным, слишком юным, чтобы вожделеть его и Ичимару, пусть и помилованный преступник, не мог даже близко быть увлечённым им.       Приход Хитсугаи совершенно его убедил в надуманности опасений, в умелости Куротсучи манипулировать чувствами других. Спокойствие пересилило недовольство от сознания собственной внушаемости.       Словом сказать, провожая Хитсугаю до ворот, он пребывал в абсолютной уверенности, — Хитсугая уходит в место, в котором ему ничто не грозит.       Сразу после посещения Бьякуи, Хитсугая направился в расположение отряда. Работы, не смотря ни на что, оставалось много.       Матсумото разговаривала с Кирой, сидя на диване, тут же был и Ренджи. Они о чём-то весело говорили, Матсумото заливисто смеялась, Ренджи вторил ей.       Когда Хитсугая вошёл в кабинет, смех чуть стих, но интонации, обращённые к нему, были по-прежнему радостными, смех всё ещё освещал их фразы.       — Капитан! Мы сейчас уйдём, не будем мешать!       — Йо, Капитан Хитсугая — Ренджи поднялся и тут же, в едином жесте, поклонился.       — Здравствуйте, Капитан Хитсугая Тоширо — Изуру повторил телодвижения Ренджи. — Простите нас за вторжение, мы сейчас же уйдём.       — Не нужно.       Все разом застыли на месте, кто где стоял, так и застыл.       — Капитан… — начала было Матсумото, но Хитсугая, продолжив, прервал её.       — Вы мне нисколько не помешаете, оставшись. — Хитсугая сел за стол, промокнул перо в чернильницу, подготовил себе документ для работы. Наконец, желая разбавить молчание, всё ещё царившее в кабинете, он добавил, попутно начиная внимательно вчитываться в документ. — Или ваши разговоры не для моих ушей?       Он произнёс это с интонацией, в которой чувствовалась улыбка, и у Матсумото, настороженной непривычным поведением Капитана, отлегло от сердца.       Они продолжили разговор. Хитсугая хмурился, вчитываясь в текст. Шум мешал ему.       — Капитан, мы не мешаем вам? — Матсумото заметила выражение лица Капитана и истолковала его верно. Она знала, Хитсугая любил работать в тишине и настоящее его поведение очень её изумило.       — Нет. Всё в порядке — ничего не было в порядке, он действительно не мог сосредоточиться при шуме. Но ему очень хотелось уметь сосредотачиваться в любых условиях и его шаг — создать определённое впечатление у окружающих, не был таким уж плохим. Когда всё окружение видит тебя одним образом, не представляет большой сложности соответствовать образу и поддерживать его. Когда-нибудь, вскоре, соответствовать образу и не придётся. Но сейчас ему было тяжело. Они говорили, говорили, говорили, шум их голосов заполнял собой пространство и мешал уловить ту нить вдохновения от работы, что могла его поддерживать сутками. Именно это вдохновение от работы ему и было нужно. Ему совершенно необходимо было погрузиться в работу, отвлечься, ведь давеча он чуть ли не потерял сознание. И вроде бы почти потерял, так как не помнил, как добрался до комнаты, но помнил, как его кутали и пеленали в полотенце, насухо обтирали, помнил только, как проснулся в своей постели, закутанный в невероятно длинную и просторную в плечах накидку, и только после сообразил, на нём одна из одежд Ичимару. Раз он оказался у себя, значит, мог идти, значит, Ичимару проводил его до самой двери. Но он не помнил, как так сложилось, что его постель была расправлена, не помнил, как уснул. Не помнил совершенно.       По пробуждению он заметил, его одежда лежала рядом, она была всё ещё не стирана. Хитсугая сменил бельё, нестиранное оставив в комнате. Этим надлежало заняться сегодня же.       К слову об ощущениях тела, они были неприятны. Поясница тянула, чуть отдавая в спину. Болела, когда он садился, наклонялся, делал любые движения, заставлявшие мышцы спины напрягаться. Поймав себя на мысли, что он совсем ничего не пишет и совсем не думает о работе, с усердием взял новый документ, вновь обмакнул перо в чернильницу.       — На самом деле, если уж совсем серьёзно, — Изуру, не смотря на сказанное, выглядел радостным, — я до сих пор, вспоминая о Хинамори, чувствую вину. Да, пусть я и действовал в условиях искажённой информации, не знал правды, я всё равно выступил против неё.       — Кира, перестань уже заниматься глупостями. Хинамори, да и каждый из нас всё понимает. Глупо винить себя, если ты защищал своего Капитана — произнесла Матсумото.       — Верно говоришь, — Ренджи хмурился, его-то голос мешал сосредоточиться сильнее всего, — поэтому брось эти разговоры. Но да, с Капитаном тебе не повезло.       — Я бы так не сказал… Он многому научил меня.       Хитсугая не заметил, как стал прислушиваться. Положил поверх документа испорченный документ, создав видимость работы. Сердце билось громко. Разговор об Ичимару заинтересовал его.       Сейчас существовали в мире лишь слова Изуру. Почему-то каждое из них в груди отдавалось болезненно. Ему было неприятно и одновременно невозможно не слушать его. А Кира говорил, говорил, не подозревая, что случают его теперь трое.       — …конечно, он всю работу скидывал на меня. Сам лишь подписывал, где надо. Но он доверял мне на слово и никогда не перепроверял.       Хитсугая сам того не поняв, сжал перо крепче, чем следовало.       — И я до сих пор не знаю, пошёл бы я за ним, если бы он позвал меня. Честно, я…       — Он бы не попросил, Кира. — Матсумото вздохнула, все эти разговоры были трудны для неё. — Ичимару выбрал этот путь сам, для себя. Он никогда не был эгоистичен настолько, чтобы обречь кого-то на лишения ради себя самого. Это был его выбор, и он не собирался подвергать опасности остальных. Я думаю, — Матсумото произнесла тяжело и раздельно, так, что каждый понял, это была одна из самых болезненных её тем, — он вовсе не думал о том, чтобы взять кого-то с собой. Тебя или ещё… кого-нибудь. Даже объяснение не входило в его планы, он всё равно не мог сообщить правду. Так зачем попусту тратить время, ставить под удар всё уже сделанное? Совершенно ни к чему. Я понимаю его.       Не знаю, — она глубоко вдохнула, снимая вздохом всё напряжение и боль от мыслей, озвученных вслух — поступила бы я точно так, но я понимаю его. Поэтому, Кира, не стоит думать о том, чего не могло быть вовсе. Ичимару — он другой.       — Ты права, Матсумото — Кира положил свою ладонь поверх её, взглянул в глаза чуть виновато — прости, что завел эту тему. Веду себя как полоумный.       — Незачем ругать себя! И это же хорошо, держать в себе нельзя. Не стоит.       — Да уж, развели вы тут — Ренджи поднялся, — а так говорили! И стоило? — Он бы плюнул, да удержался. Причин было множество, но первостепенная — Бьякуя не терпел подобных выходок и Ренджи сразу же отучился. — О! Да, про него же вообще теперь ничего не слышно. Раньше все кругом твердили о нём, а теперь совсем ничего. Он как, всё ещё в больнице?       — Этого я не знаю. Мне не дали его навестить, сколько бы я ни просила. Но… Капитан!       Хитсугая вздрогнул, но как-то незаметно для других. Может, они и успели бы заметить, если бы смотрели на него, но их точно также удивил возглас Матсумото, как и его.       Может быть, чуть меньше, чем его.       Матсумото, пусть и заметила, решила своего Капитана не смущать перед другими. Наедине она бы непременно это озвучила вслух, но сейчас лишь только улыбка в её голосе создавала убеждение — движение Хитсугаи не осталось для неё тайной.       — Капитан ходил к Ичимару, поэтому, он кое-что может рассказать вам. Капитан, расскажите пожалуйста, им важно это знать.       — О, ведь правда — Изуру с живым интересом посмотрел на Хитсугаю, — я почему-то не сообразил сразу, а ведь так часто хотел спросить у вас.       Ренджи, стоящий возле окна, тоже выражал заинтересованность.       — Он выздоровел. — посмотрев на лица, явно желающие услышать больше, продолжил, сухо и коротко формулируя свои мысли. Он желал создать впечатление, словно их вопросы действительно мешают ему, словно действительно отвлекли они его. — Чувствует себя, насколько мне известно, неплохо. Его хорошо кормят, — Хитсугая внутри чуть смутился. — У него достаточно времени для отдыха. Единственный недостаток — ему бывает очень скучно, но пока возвращаться в нашу будничную жизнь ему рано. — Хитсугая посмотрел на слушающих, безмолвно спрашивая их «Ещё вопросы будут?».       — Капитан, вы не знаете, когда можно будет его навестить? — Матсумото.       — Пока этого сделать не получится, но, надеюсь, уже в скором времени вы сможете не только увидеть его, но и пообщаться с ним.       — Удивительно, вы навещаете его, — в лице Изуру ясно читалось удовлетворение, он был доволен полученными сведениями, пусть и не хотел, чтобы его лицо так явно выражало это.       — Да, — Матсумото посмотрела на Хитсугаю, думая, тем не менее, о том, что же чувствовал её Капитан, находясь рядом с Ичимару, которого он явно недолюбливал. Порой ей казалось — ненавидел. И почему, правда, именно он? «Есть причина».       Про себя Матсумото добавила, что обязательно её узнает.       Удивлённый возглас Изуру прервал её мысли.       — Ренджи! Что с тобой? Ты словно не с нами.       — Действительно, Ренджи, — Матсумото серьёзно посмотрела на него, — что-то случилось?       — Да с чего вы взяли! Ничего — он отвернулся в сторону — вообще ничего не случилось.       Но сказал так, что каждый понял — что-то определённо произошло.       Не говорить же им, что поссорился с Капитаном! Так странно и он чувствовал, чувствовал — виноват. Он не имел никакого права пойти за Маюри, он обязан был исполнить поручение Капитана, но Маюри так убедительно говорил.       «Капитану Кучики стало плохо, похоже, наконец сказалась загруженность в работе, его маниакальная педантичность к её выполнению. Такого не происходило прежде, но вот, случилось. Любопытно, да? Отказался от госпитализации и теперь, должно быть, в своём же кабинете. Ты бы проведал, у нас нет возможности разбрасываться Капитанами»       Но предложение Куротсучи Абараи и не было необходимо — он уже стремглав бежал по направлению к своему отряду.       Кто ж знал, что ложь всё!       Но Кучики даже слушать его не стал, Абараи удивился, увидел вполне здорового Капитана, всё также заполнявшего документы. Кучики же без лишних слов первым делом спросил у него, по-видимому, самое важное на тот момент: «Ты доставил письмо?».       Тираду Ренджи, о том, как он, всё ли в порядке и прочее проигнорировал совершенно, а когда Ренджи обмолвился о Капитане двенадцатого отряда, переменился в лице. Видимо, сам факт неисполнения Ренджи своей прямой обязанности разозлил его. Или же всё было иначе и разозлило его первоочерёдное внимание к словам Куротсучи, а не его?       В любом случае, теперь Ренджи не мог в полной мере предаваться веселью вместе со своими друзьями, когда всё, о чём он думал, — как объяснить своему Капитану ситуацию. Так, как она есть. Уверить, он вовсе не Куротсучи послушался, а к нему, к нему! Поспешил, что есть сил.       — А как вы думаете, Капитан Хитсугая, скоро ли с ним можно будет увидеться? — произнёс Изуру.       — Не могу на этот счёт сказать ничего определённого, но надеюсь на это. Изуру был несколько обескуражен прямотой заявления Хитсугаи. «Почему вас это волнует?». По понятной причине, он не озвучил вопрос вслух, но внутренне почувствовал интерес — желание узнать.       — Вас ещё что-то волнует или я могу вернуться к работе?       — Простите нас, Капитан — произнесла Матсумото, всё же больше радостная, нежели грустная. Хитсугая почувствовал, не зря он ответил на её вопросы. Ему давно хотелось избавить Матсумото от боли, но ему всё не было известно, как — более мы вас отвлекать не будем.       — И… спасибо вам — произнёс Изуру чуть тише.       Они продолжили свой разговор без него, но Хитсугая к работе фактически так и не вернулся. Всё, о чём он думал теперь — мысль, поразившая его мгновением ранее. Появившаяся сразу же, как Изуру произнёс окончание своей фразы.       Анализируя её, Хитсугая всё больше и больше изумлялся себе.       «Это была ревность?       Я ревновал?       Я ревновал Ичимару к Изуру?!       Ведь это именно ревность, да?       Неужели теперь и я что-то чувствую… Нет! Этого просто не может быть. Только не к нему.       Но я впервые испытываю это отвратительное чувство внутри. Никогда прежде не ревновал… А ведь чуть ранее, нескольким ранее, когда Кира говорил о доверии Ичимару к нему. Это ведь тоже… Я ведь тоже…       Как же быть?       О, чёрт! Как же мне быть-то теперь?»       Вернулся он изрядно уставший с мучительным пониманием — он ничуть не разрешил проблему, а напротив, усугубил всё своим осознанием проблемы. «Ведь я испытал раздражение, слушая Изуру».       «И не просто слушая Изуру, а слушая Изуру, доброжелательно отзывающемся о Гине.       А вернее. Об отношении Гина к Изуру».       В груди что-то сдавило, когда он произнёс два имени вместе. В одном предложении, связанно.       «Почему я ревную?» Взглянув на часы, расположенные на стене, Хитсугая стал думать о приготовлении ужина, время было позднее. Необходимость готовить на двоих дисциплинировала, раньше он питался гораздо реже и хуже. Ещё одно разительное отличие от Капитана шестого отряда — Хитсугая мог есть продукты даже на исходе их срока годности. Ему, выросшему в небогатых, а если называть вещи своими именами, в достаточно бедных условиях, не приходилось выбирать, и он не стал разборчивым. В этом Хитсугая видел лишь достоинства и на самом деле не любил, когда кто-то позволяет себе снисходительно отозваться о более дешёвой еде, а уж тем более и вовсе непозволительно повести себя, например, выбросить чуть подсохший хлеб, выбросить остатки ещё съедобного риса. И когда он спрашивал Ичимару о его предпочтениях, то ответ слышать было действительно приятно. Ему показалось, словно они ближе друг другу, чем он думал изначально и действительно, во многом их вкусы, как ни странно, совпадали. В литературе, например.       Это ведь была его комната, его, книги. Личная библиотека, книги, наиболее близкие его сердцу. Хитсугая неоднократно думал о том, как необдуманно поступил вначале, не убрав их, но тут же осаждал себя — а куда? Неужели в кабинет, где стоят лишь рабочие книги, материалы, исключительно учебная литература и, более того, литература, стоящая на виду у каждого. Это было всё равно, что раскрыть свою душу пред каждым вошедшим.       «А ведь Ичимару читает именно их. И ещё пока ни разу не попросил какой-нибудь другой книги. Странно, меня совсем не тревожит то, как он обращается с ними. Почему-то я уверен, он аккуратен с книгами». «Я не сделаю Вам больно».       Уши Хитсугаи стали горячими. Ему, по крайней мере, казалось, что они горят. Хитсугая не знал, как ему быть теперь. Сейчас, стоя возле своей небольшой плиты с одной конфоркой, поставленной ему Урахарой Киске, он невесело размышлял о насущных проблемах, не понимая, как действовать теперь. Нет, как быть ему сейчас, он, положим, знал. Приготовить ужин — всё просто. Но вот как вести себя с Гином, как разобраться в причине своих новых эмоций — вот где была настоящая проблема.       Анализируя себя и свои ощущения, он знал, если скажет «это было отвратительно», то сообщит лишь ложь. Ему и сейчас было безмерно стыдно от понимания — тогда ему было приятно. Его тело, сам он получал невероятное наслаждение. Каждое прикосновение Гина дарило удовольствие, он млел от прикосновений Ичимару. С самого начала каждое его касание вызывало волнение, оно было и настороженным и в то же время томительным. Не привыкший лгать себе, Хитсугая ясно отдавал себе отчёт: прикосновения Ичимару приятны ему.       Глядя на плиту, Хитсугая никак не мог поймать себя на мысли, какое блюдо готовить на этот раз. «Ну, „блюдо“, это, конечно, слишком сильно сказано, но действительно не знаю. Спросить? И не придётся выдумывать тему разговора, беспокоится о том, какими на этот раз словами он станет так беспечно разбрасываться. Любовники… Он понимает, что значит это слово? Насколько глубок его смысл? В том-то и дело…» — Хитсугая прислонился к стене спиной, — «ему безразлично, какой смысл слов, произносимых им. Бьякуя же сказал, он всегда был таким. Его интимные слова, доверительные, какими можно называть лишь наиболее близких шинигами, самых важных. Самого важного… Из его уст не значат ничего. Его доверие ко мне не отличается ничем от доверия его к Изуру, например. Это не что-то большое. Гин, он взрослее и старше, у него наверняка опыт со мной не первый. Ему безразличен сам я.       Игра для него всё это».       Хитсугае не хотелось есть, совсем не хотелось. Только пить — и он поставил чайник кипятиться. Вода всегда стояла для этих целей возле комода в его комнате, в ёмкости, достаточно большой. Подготовил привычно две чашки. Вздохнул, посмотрев на плитку, подошёл к двери Ичимару.       Постучавшись, он вошёл внутрь.       Ичимару расстелил себе постель на диване, подушка лежала в левой его части, одеяло заменяла простыня. Сейчас действительно с каждым днём становилось всё жарче. Гин же стоял возле книжных полок, уходящих высоко под потолок. Потолки в казармах были очень высокими и Хитсугая в своё время употребил всё пространство стены под стеллаж для книг. Не имея возможности занять все стены — наличие дверей в ванные комнаты не позволяло осуществить задуманное, он занял лишь одну только стену, но до самого потолка.       — Капитан, у вас наверняка должна быть лестница, — произнёс Ичимару, не оборачиваясь. Стоял он возле книжных полок, с интересом смотрел куда-то вверх, на верхние полки.       — Она есть. Вон там, складная, за комодом.       — А. Вот оно что. И не складывается под весом?       — Нет. Что ты. Она прочная. Мне её Кенпачи отдал, предыдущий Капитан его отряда много читал, а ему лестница ни к чему. Вот и отдал мне, когда починил свою крышу полностью.       — Он сам?       — Ну да, вроде тогда он сам её и разрушил. Не очень помню суть истории, не интересовался.       — Что же… — Гин отодвигал комод — там что-то интересное наверху. Название такое… привлекло. Буду читать.       — А ты… много уже прочёл? — произнёс он, вспомнив недавнюю свою мысль.       — Внизу — почти всё. У меня быстрая скорость чтения. И времени — предостаточно.       — Я считаю, важно прочесть не быстро, а качественно.       — Само собой. Так и есть. — Ичимару выудил лестницу из-за комода, — никаких тряпок нет? Её бы протереть.       — Сейчас… — Хитсугая вышел из комнаты, чтобы взять в своём комоде ветошь, расположенную в нижнем отсеке. Раньше этот комод пустовал, с переездом Ичимару к нему Хитсугая пришлось переехать. В комоде раньше лежали одни только нужные в быту вещи: тряпки, порошки, полотенца. В разных отсеках, разумеется.       Взяв необходимое, Хитсугая задвинул отсек комода и вышел из комнаты.       Ичимару уже раздвинул лестницу, зафиксировал крепление. Ждал.       — Вот. — Хитсугая закрыл за собой дверь — принёс. — Направился к Ичимару, передал ему тряпку, небольшую, как раз для полок, книг. Чистая. — А ведёрко есть в ванной, за зеркалом.       — Благо-ода-арю-ю — наклонился и прижался губами к щеке Хитсугаи, быстро, легко. Что называется, чмокнул.       Хитсугая вспыхнул и даже как будто подпрыгнул. — Гин!       Ичимару с ехидным, но добрым смехом скрылся в ванной.       «Лис! Натурально лис!       Вот ж…» — прикоснулся пальцами к щеке и тут же одёрнул, когда шум воды прекратился.       Гин вышел с ведёрком, в нём совершенно точно была вода, тряпка, судя по всему, там же.       — Будешь читать? — спросил Хитсугая, кивая в сторону лестницы.       — Да, как протру.       — А ужинать?       — Хм. — посмотрел на Хитсугаю, усмехнулся. — А вы?       — Я тебя спросил.       — А я-я ва-ас.       Хитсугая фыркнул, произнёс:       — Мне не особо хочется, только пить.       — Рано вам ещё.       — Вот так и знал, знал — обязательно скажешь.       — Оно очевидно — мы же любовники.       — Гин.       — Мм?       Хитсугая махнул рукой, прерывая данный разговор.       — Ну, так ты?       — Буду ли пить? Не хочется. Я вообще-то к алкоголю равнодушен, я вам говорил.       — Да не то! Ужинать — будешь?       — Не хотите готовить?       — Не то, чтобы… Вот тебе чего больше хочется?       Гин улыбнулся.       — Это правильно.       — Что правильно?       — Отношения между любовниками строятся на взаимоуважении чувств, интересе партнёров друг в друге.       Хитсугая поджал губы, с укоризной посмотрел на Ичимару.       Гин улыбался, протирая лестницу от пыли — Мне ничего можно не готовить, а вот завтра я был бы не против увидеть на разносе рисовые шарики с нори.       — А внутри? Начинка.       — Можно и без неё. Только несладкие, не люблю сладость в рисе.       — Хорошо — Хитсугая чуть кивнул. — Разве ты не говорил, что всеяден?       — О-о, реши-или-и подлови-ить? Как это нечестно, Капитан, как это… Впрочем, если у меня есть возможность выбирать, конечно, рисовые шарики со сладкой начинкой есть не стал бы ни за что. Ну, а если никакой еды… Тогда и это можно.       Гин посмотрел на Хитсугаю, глаза в эту минуту у него были открыты: — Я рад, вы слушаете меня.       Хитсугая смотрел в глаза Гину, не столько из желания выдержать взгляд, сколько горя желанием рассмотреть их. Они редко бывали открыты и потому своё желание Хитсугая посчитал приемлемым. «Ничего в этом нет особенного» — Я внимателен к другим.       — Знаю. — Гин вновь попытался поцеловать Хитсугаю, наклонившись к нему, но Хитсугая ладонью накрыл губы Гина.       — Ты перестанешь, нет?       Язык, ничем иным не могло быть настоящее касание, легко прошёл по ладони, в том месте, где были губы Ичимару. Хитсугая резко одёрнул руку, смущённый, он смотрел на Ичимару. Гин реагировал привычной улыбкой.       — Почему бы мне не касаться вас? Как считаете — хорошо ли это, мешать молодожёнам в их чувствах друг другу?       — О, Ги-ин. — Хитсугая со вздохом произнес, — Чай. Будешь?       — Буду. — улыбка не сходила с его губ. — Жду-у ва-ас, То-оширо.       Хитсугая не позволил себе среагировать и вышел из комнаты. Чайник уже давно вскипел. Засыпал в чайник чай, приятный запах мяты почувствовался сразу, как он открыл коробку. Залил внутрь кипяток, закрыл крышку.       Пока чай заваривался, поставил две чашки на разнос.       Посмотрел, есть ли у него что-нибудь сладкое, но увидел лишь печенье. Чуть помедлив, высыпал его в глубокую тарелку, поставил на разнос, место посередине оставалось свободным.       Начинался очередной вечер только для них двоих.       Хитсугая не закрыл за собой дверь, чтобы иметь возможность беспрепятственно войти в комнату с разносом, не ставя его при этом на пол. Зашёл внутрь, поставил разнос на стол и обратно зашагал к двери — закрыл её. Ичимару уже приставлял лестницу к полкам.       Тоширо занял своё место за столом, вскоре к нему присоединился и Гин, вовремя — Тоширо как раз в эту минуту наливал себе чай и попутно потянулся к чашке Гина, предусмотрительно протянутой ему Ичимару, Хитсугая налил чай и ему.       — Спа-аси-ибо, То-оширо.       — Перестань уже называть меня по имени.       — Вам можно, а мне нет?       — Я не… — Хитсугая отпил чай, задумавшись. «А ведь Маюри говорил мне… Я… не замечаю этого».       — Так почему нельзя?       — По имени зовут лишь самые близкие.       — Ну так.       — Ты к ним не относишься, — глядя исподлобья на Ичимару, произнёс Хитсугая, чувствуя при этом смятение внутри. Как будто ему самому не нравится произнесённое им.       — Вы действительно так считаете?       Хитсугая не ответил, только отпил ещё немного.       — Ичимару, почему ты считаешь нас любовниками? Зачем ты… трогал меня? — щёки Хитсугаи алели, он знал, но продолжил говорить, ему действительно хотелось знать, — игра для тебя всё, но так нельзя. Прекрати это. Для меня… не считаю вообще возможным говорить такие слова без чувств. Без реальных, сильных чувств.       — Вот почём вы знаете, что я не испытываю их?       — Ты…       — А я скажу вам, — Ичимару наклонился, он сидел по левую руку от Хитсугаи и мог сделать это беспрепятственно, не перегибаясь через весь стол, — Помню, как-то у нас был разговор, вы сказали, большинство не может ошибаться.       — Не помню, чтобы я такое говорил.       — Тем не менее. Мне несложно напомнить — вы сказали, что доверяете мнению окружающих обо мне больше, чем мне самому.       — А. — Хитсугая задумался, — помню. Вот такое говорил.       — Значит, большинство не может ошибаться?       — Не может.       Губы Гина растянулись в улыбке. — Действительно? О, значит, в Айзене вы изначально не были уверены, не доверяли ему? И все остальные? Никого не удивило произошедшее? Вот так но-ово-ость. Хитсугая смутился, нахмурился. В эту минуту он и близко не думал про Айзена, скорее размышлял над Ичимару, почему не верит ему и право ли большинство, не доверяя ему точно также. Хитсугая знал, не зря Гина считают манипулятором, лжецом, его действия говорили сами за себя.       И вряд ли он играл, притворялся.       Конечно, можно было предложить, словно и это — игра. Можно было предположить вариант, будто он намеренно создавал у окружающих определённое впечатление о его личности. Намеренно искажённое. И у окружающих и у Айзена в частности. Когда все считают тебя змеёй, ею быть много легче.       «А ведь действительно — большинство ошиблось. Они все ошиблись в нём, все и каждый. Все до единого       И я».       Хитсугая молчал. Он умел признавать свои ошибки, и сейчас ему впервые показалось, словно ошибся он в Ичимару. Ведь в первую очередь с Ичимару он познакомился посредством слухов и сплетен о нём. Услышал именно мнение о нём, то, как представляли Ичимару окружающие, а их представление точно также могло быть и было основано на ложном преставлении, сложенным другими о нём, а те, в свою очередь, получили его от предыдущих и в конечном итоге первые, родоначальники сплетен и заблуждений сложили представление о Гине под воздействием нескольких факторов: Гин мог намеренно вводить окружающих в заблуждение, выражая себя лишь как лжеца, манипулятора, насмешника, словом, настоящего мерзавца. Другие, испытавшие воздействие Ичимару на себе, сообщали двойственную информацию остальным: одни — фактическую, точную, как было с ними в действительности, другие — искажённую, видоизменённую, переосмысленную, дополненную собственными ощущениями и интерпретациями сказанного, увиденного. Сведения от первых и вторых транслировались окружающим, которые в свою очередь точно также воспринимали услышанное — точно, дословно, как было сказано, иные — со своим осмыслением. Рождались всё новые и новые сведения, дополненные, искажённые, с единым общим глубоко отрицательным эмоциональным фоном вокруг личности Ичимару Гина. Гин же, словно желая усугубить своё положение, продолжал вести себя тем же образом, даже гаже.       Либо Гин действительно был негодяем, но желал быть в глазах других ещё хуже. Стократ хуже.       Собственно, характер впечатлений о нём, вне зависимости от истинности или лжи образа, нисколько не менялся.       И самое увлекательное, положим, Ичимару в действительности создал о себе иное впечатление. Любопытно, даже если однажды кто-нибудь заметил бы его «непонятное», «странное», поведение, «непохожее на него», как если бы он повёл себя порядочно, то и в этом случае шинигами скорее подумали бы «притворяется, играет чужими чувствами, мерзавец».        Да-а. «Не похоже на него» — говорят окружающие шинигами, не зная на самом ли деле мыслимый ими образ отражает его истинное лицо? То самое, негативное их представление — действительно ли оно похоже на него? А не заблуждение ли всё?       Даже доброжелательное его отношение к кому бы то ни было, будет воспринято глубоко субъективно, отрицательно. Будет воспринято не более, чем «игрой» Ичимару.       Только к Матсумото он относился лучше, чем ко всем прочим, но общался с ней до того редко, что подобное не заострялось в памяти, не акцентировало внимание, а воспринималось скорее как незначительное, ничего не значащее исключение.       В мыслях Хитсугаи осознание сего произошло в единое мгновение, вызвав его полное безмолвие.       «Я, как и другие,…       Нисколько не думал о личности Ичимару.       С чего я решил, что он играет?       Я не верю ему…       …но может быть я тоже под предубеждением?       Почему я так отношусь к нему?       Он помогал Айзену…       Но.       Помогал ли? Действительно ли испытывал чувство удовольствия, помогая? Нам сообщали на Собрании, Гин действовал всё это время против Айзена, у него была своя цель. На самом деле, тождественная нашей.       Значит ли его поведение лишь плодотворную попытку ввести Айзена в заблуждение? Так Айзен ни за что не смог бы догадаться об истинных намерениях Гина, он бы не выдал себя. И никто иной не смог бы его выдать.       Всё это обретает смысл, если на самом деле целью Гина было уничтожение Айзена.       Но ведь он… даже убил лейтенанта. Неужели всё это он считал оправданным?       Можно ли вообще считать так?»       — Хочешь сказать, я думаю о тебе предвзято?       — А вы считаете, объективно? Вы же совсем не знали меня раньше, но с самой первой нашей встречи испытываете ко мне необъяснимую настороженность. Разве-е не та-ак? — Гин улыбался, глядя в глаза Хитсугаи. Ичимару верно чувствовал ход его мыслей, будто читал их. — Тоширо, разве вы хотите быть одним из большинства? Тем, кто, как и все прочие судит о другом по представлениям, навязанным извне? Мне всегда казалось — Ичимару коснулся пальцами щеки Хитсугаи. Хитсугая не отвернулся и не убрал руки, слушал, внутренне замирая от прикосновения. — …вы способны мыслить сами. Помните, говорил вам — вы очень одарённый, умный. Поэтому я знаю — пальцем Ичимару обрисовал контур губ Хитсугаи, надавил на нижнюю губу, пробуя её мягкость. — …вы понимаете, я ни за что не стал бы играть с вами, — Гин, приподнявшись, навис над Хитсугаей, а в следующий момент ладонь его легла на грудь Хитсугаи, вторая, будучи согнутой в локте, упёрлась в пол, под самой спиной мальчика. — …вы знаете, — Хитсугая опустился на пол под весом Гина, чувствуя под своей спиной руку Ичимару, вторая рука Гина теперь тоже, будучи согнутой в локте, была под головой Хитсугаи. Лицо Ичимару было близко-близко, Хитсугая даже ощущал теплоту его дыхания. Слова глубоко проникали чрез уши в самое сознание, укрепляясь там в полной мере. — …я не могу играть с вами. Никогда я не стал бы касаться вас только потехи ради. Я же говорил вам, — Ичимару провёл кончиком носа по скуле Хитсугаи, коснулся своим лбом его лба, глаза Хитсугаи были раскрыты широко, Ичимару смотрел в самую душу. Слова, а теперь и взгляд, — Хитсугая совершенно лишился слов, ему никак не приходили в голову объяснения, почему он не должен доверять Ичимару, почему не верит ему, и разве не поступил бы он также на его месте, если бы знал о нём больше? — все эти мысли сходились лишь в одном, в одной доминирующей мысли, перекрывающей каждый из вопросов — ему нравились прикосновения Ичимару и он испытал злость, ревность, когда слушал Изуру.       «Разве плохо это, быть с Гином чем-то... большим?»       — Тоширо, — Ичимару касался лица Хитсугаи невесомыми поцелуями, руки его, пальцы обеих рук вплелись в волосы Хитсугаи, заставляя выгибать голову под прикосновения губ. Ичимару целовал неспешно, говорил тихо, почти шептал — …разве плохо нам быть вместе? — произносил Ичимару слова, в точности повторявшие мысли Тоширо, изумляя его. — Сегодняшним утром я касался вас не шутки ради. Ши-иро — Ичимару поцеловал его в уголок губ, Хитсугая отвёл глаза, дышал он часто, но видно было — его всё также гложут сомнения — верь мне.       — Поверю,… а потом… — Хитсугая отвернулся, вернее, хотел бы, но руки удержали его — у меня другое восприятие любви, Гин. Для тебя всё шутка, а для меня…       — Не шутка вовсе, — Ичимару приподнявшись, сел на подушку Хитсугаи, самого же Тоширо посадил сверху, крепко обнимая. Даже так Хитсугая был ниже, Ичимару обнимал его, продолжая пальцами перебирать мягкие волосы, изрядно спутанные им же — …вы способны понять меня.       Хитсугая смотрел в глаза Ичимару, пристальные, серьёзные. Он чувствовал, сейчас он… «Неужели готов поверить? Ему?       Это же Гин!       Да что ты знаешь о нём?!»       Хитсугая, пребывая всё ещё под воздействием своего недавнего осознания, не мог твёрдо выразить мысль о недоверии Ичимару.       — Гин… ты всё же… не может быть такого, ты либо повредился в уме, либо… — Хитсугая почувствовал, как губы, целующие его в щёку, растянулись в улыбке.       — Не я, а вы повредились в уме. Всё же совершенно очевидно. Вы никогда прежде не любили так и теперь не можете поверить себе. Но зря вы ищите подвох… Не беспокойтесь, — губы Гина были в миллиметре от губ Тоширо, — я не предам вас, Тоширо — он накрыл своими губами губы Тоширо, в удивлении замершего в руках Ичимару, но с каждой секундой всё более успокаивающегося.       Ему уже не казалось, словно сон всё и павшим себя он не считал нисколько. С Ичимару ему становилось комфортно, он мог говорить с ним долго, очень долго, в эту минуту он совсем не думал о том, как Гин мучил его своими издёвками, как играл на чувствах Хинамори, раздражал его всячески, в эту минуту мыслил он лишь о тёплых, наиболее нежных моментах вместе. Совместные разговоры, часто имеющие приятный наставнический характер, совместное времяпрепровождение, временами не такое уж и неприятное. Словом, все мысли его о Гине приобретали добрые, мягкие оттенки, нежные прикосновения и слова Гина лишь способствовали этому впечатлению. Хитсугая растворялся в руках Ичимару, поцелуях, ласках.       Во всю ночь Ичимару не отпускал его.