Ясный день

      Гин протирал полки с книгами, прошлым вечером они остались нетронутыми, пыльными, ночью же было совершенно не до них.       Ичимару раз за разом прокручивал в уме события вечера и ночи. Хитсугая боялся большего, а ему – хотелось. Порой он жаждал подавить его силой, взять Тоширо без согласия, заставить кричать от боли. Ичимару знал – в его власти осуществить свою мысль.       Если проникновение всего лишь двух пальцев вызвало в теле мальчика такую сильную боль, тянувшуюся пару дней, то нечто большое… Наверняка, он сляжет на несколько суток, а то и более. Гину были известны случаи, когда жертвы изнасилования после непосредственно самого акта, спали несколько суток. Тело их было столь травмировано, тело, а Гин знал – и психика, непременно, – что требовало сна в изрядных количествах.       «Не это мне нужно» отметал он грубые мысли. Ему часто виделось чудовищное, жестокое, злое. Часто, глядя на хрупкую шею Тоширо, ему хотелось сдавить её, увидеть, как исказится лицо в удушье. Или когда пеленал бессознательного юношу, то мысленно пронеслась перед его взором картина, как это же самое тело не без сознания, а мертво. И он зачем-то пеленает его в полотенца, а потом в свою одежду.       Нет, ни боль, ни, тем более, смерть, он не желал причинять мальчику. Мысли слабо подаются контролю, они частенько обращались к чудовищным видениям. Видения-мысли не мучили, не раздражали, они не были навязчивыми.       Они многое сделали вместе. Все те года, проведённые подле Айзена, все их эксперименты, пробы – конечно же, на нём отразилось кое-что, если не сказать – многое. Ведь он был почти как Тоширо, вот-вот поступивший в Академию. В том, совсем юном возрасте Хитсугаи, Ичимару уже убил своего первого шинигами.       Нарушил один из серьёзнейших запретов Общества Душ – убивать шинигами запрещено. Конечно, в этом положении, как и в других, следовало множество «за исключением, если…», но ни под одно из исключений его поступок не подпадал. Такому и не могло быть исключения. Прихоть – вот, чем это было. Он убил лишь по одной причине – показать Айзену, что он может. Показать ему: жизнь другого не имеет значения для него, как и запреты Общества Душ. Показать, – в случае надобности он способен преступить закон, мораль, словом, любые правила.       Он помнил, каким одобрением отвечали ему глаза Айзена в ту ночь.              «Всё же молчание не выход. Сообщать ему нужную им информацию необходимо, иначе Собрание лишит меня попечения Тоширо. Скажут, бессмысленно, безрезультатно… и прочая тому подобная чушь.       Каждый раз, как вижу его… Становится не до разговоров». Засмеявшись неприятным, злым смехом, Ичимару подхватил пальцами ведёрко с почерневшей от грязи водой и уже будучи в ванной, слушая, как вода наполняет чистой водой ёмкость, додумал свою мысль «Главное фантазии оставлять фантазиями. Один неверный поступок может испортить мне всё.       А я не затем всё начинал, чтобы так глупо испортить».                            Маюри с удовольствием слушал Капитана десятого отряда. Вот уже час он выслушивал «заверения» Хитсугаи Тоширо с самым понимающим видом, лицо его было серьёзным, внимательным. Учёный хорошо умел создавать видимость.       Визит Капитана нисколько не удивил его, он долгое время ждал этого шага.       «Дольше, чем я думал, и, тем не менее,… Он лжёт мне, скрывает их связь.       Хм.       Тоширо и Гин. Многообещающе»       Маюри был уверен, его лицо, его вид выражает согласие. Даже, может быть, понимание. Не суть, главное, его лицо не выражает истинных мыслей.       Учёный слушал Хитсугаю внимательно, и внутренне, про себя, отмечал успех Ичимару. Теперь-то Маюри кое-что понимал и про Хитсугаю, и про Ичимару, новое знание нравилось ему. Слова Хитсугаи были занятными.       – …надеюсь, Куротсучи, ты больше не станешь распространять про меня слухи такого рода. Не знаю, как тебе вообще пришло в голову говорить подобное всерьёз.       Визит Хитсугаи был как будто спонтанный, обоснованный необходимостью передать документы. Другое дело – Маюри уже и сам толком не помнил, когда последний раз просил передать их ему. Просил давно, но Хитсугая принёс их только теперь. Правда, раньше и возможности выполнить просьбу как таковой, не было, они ещё даже не завершили полное восстановление Серейтея, о чём здесь говорить.       Документы лежали на столе, Хитсугая стоял у стены, Маюри смотрел в мониторы.       Маюри оскалился в усмешке, его жёлтые зубы блеснули в ярком освещении, плечи вздрогнули от подавленного смеха. Ему было смешно, но вовсе не от слов Хитсугаи, вернее, от слов Хитсугаи, да, но иначе, чем думал тот.       – Был неправ, признаю. Всем свойственно ошибаться. Думаю, вы и сами это понимаете.       – Конечно. Понимаю.       «Что ты понимаешь, мальчишка?»       – Ну и хорошо. Надеюсь, вы не затаите на меня обиды.       – Всем свойственно ошибаться, Куротсучи. Всё в порядке.       – К слову, раз уж вы всё равно здесь, сообщу вам – сегодня у нас собрание, все Капитаны. Все-все. Собираемся, помните про отчёт? Каждый должен был подготовить, составить.       Хитсугая побледнел. Кровь хлынула вниз, как и сердце Тоширо.       Он хотел отложить его на утро, намерен был пораньше проснуться, всё доделать, чтобы заранее.       – Он… разве не вечером сегодня? Перенесли?       – Не-ет. Всё как прежде, вечером. Кьёраку Шунсуй забегал, напомнил мне. Ну и правильно, что напомнил, я бы не пошёл, дел у меня пре-до-ста-то-чно, ну раз уж сам Главнокомандующий, думаю, появлюсь. Они всегда такие скучные, Капитаны отрядов халатно относятся к составлению отчётов…       Хитсугая только надеялся, что Маюри не заметил, как он сглотнул. Кадык его особо не был заметен, впервые Хитсугая был рад этому. Раньше он считал кадык предметом исключительной мужественности и злился, не видя его у себя в зеркале. Теперь он был счастлив, что кадык не заметен почти совсем.        – …превращают их в рутину, никак не поймут, насколько важно подробно составить документ, он существенно помогает в дальнейшей работе, для анализа – самое то. Сам отчёт – это же анализ работы отряда, кадров,…       «Успею? К вечеру – успею? Нет, я же пораньше хотел, чтобы успеть всё, я мало что сделал. Вот чёрт-чёрт-чёрт! Отмотать бы время назад! Я же совсем ничего не сделал».       Маюри всё говорил, Хитсугая кивал ему порой, но уже не слушал, он даже потерял нить рассуждения Куротсучи, ему было не до того.       «Не паникуй, успокойся       Я теряю время! Нужно идти, прямо сейчас же садиться за работу!       Успею ли? Всё же только в черновых вариантах, ещё нужно всё подсчитать…       Матсумото!       Нет! Она… не хочу, чтобы она думала, будто я не справляюсь или стал лентяем, она должна думать… я хотел бы, чтобы она думала… у меня всё в порядке.       О-о, ну, успею ли? Успею? Я ведь совсем забыл про чёртов отчёт! Примчался сюда, к этому… Посчитал это важным, более важным, чем документы…       У меня всё стало выходить из головы. Какая-то рассеянность, невнимательность. Всё, некогда слушать пустые рассуждения! Мне нужно доделать отчёт!»       – …Куротсучи, думаю, мне пора идти. Я рад, что мы пришли к единому мнению – Хитсугая, сам того не зная, бесцеремонно оборвал фразу Маюри. Он думал, словно пауза Куротсучи значила окончание мысли. В действительности же Маюри подбирал подходящее слово и если бы Хитсугая слушал, то ни за что не стал бы произносить свою фразу. Коротко кивнув, Хитсугая попрощался с озадаченным Капитаном двенадцатого отряда.       Впрочем, озадаченность вскоре сменилась ухмылкой, а после – смехом. Но Хитсугая этого уже не услышал.                     Он шёл скоро, быстро, в конце концов, он перешёл на шунпо и уже мчался так стремительно, как только мог. Перед помещением отряда остановился, перевёл дыхание «Нельзя выдавать себя».       В помещении не было никого, Матсумото свою часть отчёта выполнила и теперь с чистой совестью отдыхала. Хитсугая поймал себя на мысли, что его лейтенант более исполнительна, чем он – и мысль эта была неприятна. Быстро подойдя к столу, он спешно отыскал все нужные бумаги, черновые варианты, подсчёты, рукописи Матсумото, всё – ворох бумаг перекрыл его взор. Опустив голову на руки, он взвыл. Вслух, слышно, но не особенно громко.       Глянув на часы, стоящие тут же, на его столе, Хитсугая принялся за работу.       Он обязан был успеть. «Ещё есть время, есть. Не отвлекайся, перестань волноваться, успокойся. У тебя три часа. Час – 60 минут, У тебя 180 минут. Достаточно, этого предостаточно. Давай же.       Хватит скулить! Работай!»       На лбу вздулась вена, всё его тело в напряжении и исключительной сосредоточенности застыло и лишь его руки, глаза, ум стремительно улавливали информацию, тут же заносили её в документы, графы, таблицы. Казалось, этому не было конца.       В эту секунду никто не посмел бы его побеспокоить.                     Ичимару полностью завершил свою небольшую уборку. Полки и книги, избавленные от пыли, приятно ласкали взор. Он чувствовал слабые позывы голода. Обычно в это время Хитсугая приходил к нему с разносом, они вместе завтракали, говорили. Ичимару ждал этого момента непроизвольно, по привычке. Но в это утро Хитсугая не пришёл.        Вспомнив причину, Гин усмехнулся, – благодаря ему Тоширо снова проснулся поздно.       Окинув взглядом книжные полки, Гин ясно ощутил – читать ему не хочется совершенно. В голову настойчиво лезли мысли о ночи, проведённой вместе. «Если так подумать, я впервые спал не один. Даже будучи ребёнком, я не помню, чтобы мы ночевали с Матсумото вместе. Ну уж точно не под одним одеялом» – уронив себя на диван и закинув нога за ногу, Ичимару заложил руки за голову. В удовольствии он закрыл глаза, наслаждаясь одиночеством и тишиной. Замечательно, когда никуда не нужно спешить. Замечательно, когда сам решаешь, чем наполнять свои будни. Ну да, его ограничили в пространственном передвижении, так сказать. Однако те или иные ограничения всегда бывают, абсолютной свободы не существует.       «Хотя, это ещё как сказать. Можно сказать себе – «я абсолютно свободен» и действительно так думать. Почему нет? Самообман? Хм. Свободен в выборе мыслей, в выборе реакций, в выборе круга общения – вот я? Могу выбрать: не общаться с Тоширо? Могу. Игнорировать, да и только. Общаться с ним – выбор. Мой, личный. А вот он – мог отказаться от общения со мной? Тоже ответ простой – мог. Конечно же, это повлекло бы последствия, но всякий выбор порождает последствия, почему, собственно, мы и выбираем – какие последствия выбора нам нравятся бо-ольше?       Слышал как-то, одиночество позволяет о многом поразмыслить, обдумать, решить для себя. Как там «лучшая цифра – единица»,*да? Это уж каждый для себя сам решает»       Нахмурившись, он мотнул головой в сторону «Скучные мысли. Я хотел…». Перед мысленным взором Ичимару яркими красками отразилась картина прошлой ночи. Смущённые речи ломанным, хриплым голосом, уверенные движения рук, избавившие дитя от последней одежды, прикосновение тело к телу. Всё предстало ему мгновенно, в единую секунду и между тем – до умопомрачения подробно «... хотел подумать о другом. Он ещё такой юный» Он будто бы вновь видел, как проскользнул под одежды рукой и чуть удивлённо огладил совсем гладкий лобок, ещё в ту секунду Гин отметил про себя, – почему-то он не заострил на этом внимание в первый раз. Может, помешало косоде, то и дело спадавшее вниз. Желая удостовериться окончательно, Ичимару взглядом ощупал тело, едва ли не более осязаемо, чем то сделали бы руки. «И слова его, потом, когда вся подушка под его головой стала влажной от слюны… «Мы теперь… любовники?» услышать бы их снова. То-оширо, ты интересный.       Мне нравится с тобой играть. Ты никогда не сможешь мне надоесть».       – Ммм… То-о-о-ши-и-ро-о, – тихо, негромко, пробуя имя на вкус.       Дверь шумно отворилась, впустив взволнованного Капитана десятого отряда. Именно его всего мгновением назад представлял себе хозяин комнаты.       Гин не меняя позы, смотрел на Хитсугаю, постепенно осознавая ситуацию.       – Гин. Осталось… Остался час – водрузив стопку плотно спрессованных документов на стол, Хитсугая уверенно продолжил, глядя на Ичимару чуть ли не отчаянно. – До собрания остался один только час. Я не успеваю закончить отчёт. Здесь работы на два часа, я знаю, я всё это время работал над отчётом и разобрал точно такие стопки. На одну у меня уходит час, а здесь – они куда плотнее, я их всё… – чуть запнувшись на слове, он, тем не менее, продолжил. Он решился – …всё откладывал. На собрании необходимо представить готовый отчёт, ты… сможешь? Понимаю, если нет. Если…       – Образцы почерка своего мне предоставьте – с дивана он чуть не скрипнул, пружинистой походкой подошёл к столу, – и всё будет в порядке, Капитан – улыбнувшись, Гин потянулся рукой к лицу Тоширо, подцепляя своими длинными пальцами его за подбородок. Притянул к себе. Хитсугая был взволнован, он спешил, но согласие Ичимару, согласие, без каких-либо упрёков, без намёков, простое согласие... Хитсугая подошёл на шаг ближе. И ещё. Губы Ичимару прижались к его губам, но вскоре язык Ичимару скользнул в его рот, вовлекая в более глубокий поцелуй.       – Мы всё успеем, Капитан – произнёс Ичимару, мягко прерывая поцелуй. Чернильница, перья, всё это Тоширо положил поверх бумаг, аккуратно, не запачкав их – в другое время он принёс бы всё в отдельности, сначала перья и чернильницу, потом – бумаги, но не сегодня. Он очень спешил, и ходить туда-обратно дважды было некогда.       Двусмысленность фразы Ичимару вызвала трепет в груди и Хитсугая, подавляя сладостное томление внутри, сел за стол, положив перед собой документ, Гин уже изучал его почерк, пробовал его на чистых – черновых, листах. Гин тоже был сосредоточен, он работал.       Хитсугая, взглянув ещё раз на Гина, улыбнулся про себя. Теперь-то он был уверен, что успеет.       Они вдвоём успеют.                            Капитаны долгое время совещались, многие были недовольны. Ещё бы, все знали, бог бюрократии царил в Обществе Душ негласно, незримо, он подчинил себе всё, и ему не было нужды отстаивать свою власть, свои права – ему подчинялись и без демонстраций силы, из одного лишь страха перед последствиями. Или страха показаться ленивым, нерасторопным. В любом случае, каждый из Капитанов с большим усилием заставлял себя выслушивать отчёты, их зачитывали не все и не целиком, а лишь самые важные, ключевые моменты. Порой казалось, ну и писать бы их так, только ключевые моменты, но нет. Для полноты, для полного отражения всех существующих в отряде проблем, необходимо отразить каждую деталь. В дальнейшем, безусловно, отчёт перекочует в архив, где и будет пылиться всю свою жизнь – как это обычно и бывало.       Порой их жизни бывали коротки, – но в такие минуты мало кто думал про отчёты, в такие минуты думали о спасении самого Общества Душ. Серейтея.       Капитан Мугурума Кенсей читал свой отчёт вначале с вызовом, отчётливо, громко. Каждый вслушивался и готов был внимать. Завершил свой отчёт он лениво, на издыхании, Кенсей сам уже не вникал в суть своего чтения, но пытался вид сохранить нисколько не сонливый. После были вопросы, множество вопросов, в особенности от Капитана Хирако – он ёрничал, издевался над уставшим Кенсеем, пытался подловить его на особо «скучных» моментах в отчёте. Кенсей отбивался, мстительно думая о том, как точно также пару часами ранее сам изводил Хирако. «Ну и пусть теперь оторвётся» – с мрачной усмешкой думал он, отвечая на самые острые вопросы «Всё равно не переплюнет – мой отчёт круче, уж мой-то лейтенант получше твоего будет» размышлял Кенсей, с наслаждением осознавая, что теперь-то отчёт закончен и следующий предстоит делать ещё очень нескоро. «Ну наконец, вот всё закончится – отоспимся, в последние дни мы с Шухеем практически не спали».       Тоширо на таких мероприятиях обычно испытывал волнение, публичное чтение, подробное, при том куда лучше, если не читаешь, а больше рассказываешь, пересказываешь, оперируя цифрами и данными из отчёта. Лучше всего говорить и периодически смотреть в отчёт – там и данные и канва повествования. Впервые свою часть отчёта он составил не самостоятельно. В прошлые времена его бы это изрядно разозлило, но не теперь, он был благодарен Ичимару, сумевшего скопировать его почерк, был благодарен и за ценные советы Ичимару – как лучше написать, чего писать не нужно. Вначале Хитсугая чувствовал себя уязвлённым, ведь Ичимару обычно никогда не заполнял документы, так почему же он лучше знает документооборот, чем он, Хитсугая? Но после всё стало понятно, будучи сначала лейтенантом при Айзене, а потом уже Капитаном – в первое время Гин всё делал сам, а уже потом, обучив Киру, позволял себе отдыхать. Хитсугая даже не ощутил то неприятное раздражение, когда Ичимару вновь произнёс имя Киры, ведь именно в этот момент Ичимару вновь прикоснулся к его губам, вновь вовлёк поцелуй – отчёт был готов и он уже был в дверях, ему пора было бежать… Прикусив нижнюю губу, Хитсугая нахмурился, возвращая себе внимание. Вот-вот наступит его черёд выступать.       Он знал содержание отчёта, ему хорошо была известна последовательность рассказа.       И он начал свою речь уверенно, не спеша и без волнений.       Лишь одни глаза светились неподдельным интересом, и дело было вовсе не в докладе. Куротсучи внимательно изучал лицо выступающего, отстукивая длинным ногтём по столу ему одному известный ритм.       Множество догадок проносилось в его сознании, и он был достаточно терпелив, чтобы со временем получить ответы на все свои вопросы.                     Помещение Совета проветривалось плохо, очень скоро Тоширо стало по-настоящему жарко. Может быть, виной тому была вовсе не духота в помещении, а собственная непереносимость жары, но ему становилось всё хуже. Виски, сначала редко и мягко, а после всё ощутимее сдавливало от боли. Так казалось, таковыми были ощущения. Пульсация в них всё усиливалась, тупая боль от висков к затылку становилась сильнее. Вздохнув, Хитсугая посмотрел на окна. Они были открыты.       «Но почему так невыносимо жарко?»       Капля пота стекла по его виску. Он чувствовал, как одна точно такая капля медленно соскользнула меж его лопаток, вниз. Лоб взмок, он провёл тыльной стороной ладони по нему, вытирая влагу, чёрные рукава косоде не испачкались, как если бы они были белые, потемневшая от влаги ткань не была заметна остальным.       На него никто не смотрел, каждый был увлечён своим: кто-то стоически слушал отчёт, даже помечал себе важные ему моменты, кто-то клевал носом, кто-то создавал видимость внимания, а думал о другом. Таковых было большинство, включая и его.       От головной боли он хмурился лишь сильнее. Маюри словно нарочно говорил медленно, расхаживая по кабинету. Ему можно было всё. Высокий голос Капитана, обычно не вызывающий особых чувств, сейчас раздражал. Хитсугая хотел бы опустить голову на руки, подпереть подбородок рукой, но не мог сделать даже этого, он не мог выдать себя.       Боль всё усиливалась.       «Когда же он уже завершит этот свой отчёт»       Положив руку себе на колено, он стиснул кулак как можно крепче. Духота, жар.       «Это лето будет слишком жарким, если уже сейчас такая жара». Смахнул очередную каплю со лба, посмотрел на Маюри из-под бровей, серьёзно и как будто внимательно «Неужели никто из вас не чувствует удушающей жары здесь? Вам всем нормально? Хьёринмару, безумно жарко.       Скоро всё закончится, вам стоит лишь немного подождать       – Хьёринмару!»       От неожиданности он чуть было не подпрыгнул, плечи его заметно дёрнулись. Кто-то среагировал, но Хитсугая сделал вид, словно просто повёл плечами и вновь стал смотреть на Маюри, так, будто бы взаправду слушал его. Боль не стихла, но Хьёринмару сумел отвлечь его и Тоширо полностью переключил внимание на свой занпакто. Голос занпакто доносился как будто издалека, с эхом. Глубокий низкий голос, впервые послышавшийся ему одним лишь рокотом, угрожающим, преисполненным невероятной силы, теперь для него звучал знакомо и понятно. Его голос звучал пронизывающе, внимательно, вдумчиво. Создавалось оправданное впечатление, словно этому голосу было ведомо стократ большее, нежели кому бы то ни было.       Не смотря на полное отсутствие его внимания к отчёту Куротсучи, формально, снаружи, Хитсугая сохранял видимость внимательно слушающего.       «– Я обращался к тебе и ранее, ты не отвечал мне.       Мне было известно – вы справитесь и без моей помощи       – Но я обратился к тебе, Хьёринмару.       И вы отлично справились       – Ты так думаешь? Ты… всё знаешь?       Когда нахожусь поблизости – так вполне можно сказать. Когда меня нет рядом с вами, я знаю меньше       – Что ты… думаешь о       Зачем вам знать об этом?       – Ты всё знаешь и без меня, Хьёринмару. Я доверяю тебе, доверяю твоему мнению       Верно. А я желаю видеть вас доверяющим самому себе       – Я верю себе       Тогда вам не нужно моё мнение. Вашего должно быть предостаточно       – А что если я ошибусь?       Ошибки неизбежны       – Я не хочу ошибаться.       Не так. Вы не перестаёте сомневаться в своём выборе. Вы теперь прекрасно сознаёте – ваше впечатление о нём во многом было интуитивным, алогичным. Своеобразный барьер, препятствующий полному приятию Ичимару. Барьер, сотканный из недоверия, непонимания. Вы всё ещё думаете, что он лишь манипулирует вами и в действительности ничего не чувствует.       Вы не ошибаться боитесь, вы боитесь ошибиться в нём. Поверить ему и оказаться одураченным.       Вы это чувствуете лишь по одной простой причине – он нравится вам.       Вы влюбились              – Хьёринмару!       Именно поэтому я не отвечал вам. Вы ещё не готовы к сложным разговорам       – Я не влю… не испытываю… ничего подобного!       Вам стоит лишь немного подождать. Собрание вскоре завершится. Постарайтесь сейчас действительно слушать выступающего, переключение внимания позволит ослабить ощущение боли       – Ты игнорируешь моё восклицание, Хьёринмару».       Хьёринмару не ответил ему.       «– Хьёринмару. Я готов говорить, но ты делаешь преждевременные выводы».       Маюри задавали вопросы нехотя и лениво.       «– Хьёринмару!»       Неслышно вздохнув, Хитсугая поднял глаза на Куротсучи. Тому, казалось, жара совершенно безразлична, он сидел за столом и неспешно отвечал на вопросы, подробно, в деталях. Он в действительности хорошо владел информацией о своём отряде, знал, где, в какой таблице, в какой графе указано то или иное число. Куротсучи никогда не оставлял документы «на потом», каждый отчёт он заполнял по мере поступления новой информации, его отчёты отличались исключительной информативностью.       Слушать их было интересно, сложно, но интересно. Обычно Хитсугая внимательно слушал учёного, не смотря на тот факт, что выступал он всегда в числе последних.       Но сегодня Хитсугае было не до того. «А всё так неплохо начиналось, если бы не эта чёртова жара.       Я хотел сегодня вечером приготовить рисовые шарики. По дороге купить нори, вместе поужинать. Он мне так помог сегодня.       Если бы только голова не болела столь сильно».       Мысли о Гине странным образом облегчали головную боль, она становилась тише.                     Вскоре заговорил Кьёраку. Кьёраку Шунсуй прошёлся по каждому из отчётов, удивляя и даже поражая своей способностью помнить детали. Самую суть отчётов он излагал подробно, в деталях, не повторяя чужих слов, он осмысленно обобщил всё сказанное каждым из Капитанов. Умение видеть суть в огромном массиве информации – ценное и достаточно редкое умение. Кьёраку в эти полчаса сумел подвести итоги всему восьмичасовому совещанию, наметил ориентиры дальнейшей работы, обозначил настоящие задачи, выполнение которых надлежало вскоре осуществить.       Кьёраку завершил совещание и Хитсугая поспешил уйти – наконец он мог выйти на улицу, освещённую ночным освещением, вдохнуть в себя свежий воздух. Не по-зимнему свежий, безусловно. Он старался идти своим привычным шагом, не желая спровоцировать никаких ненужных мыслей у других.       Куротсучи шёл позади него и Хитсугая ощущал собственную настороженность, он был уверен, Маюри вот-вот нагонит его и снова скажет что-нибудь неприятное, двусмысленное, уличающее.       «Мне казалось, я всё ему понятно объяснил.       Но кто знает, как он воспринял сказанное»       Он слышал звук шагов Куротсучи и когда они почти что поравнялись, Тоширо внутренне подобрался, как если бы он был зверем, и собирался сделать прыжок. Он был готов ответить Куротсучи, чтобы тот ни сказал, не смотря на головную боль, ещё не прошедшую до конца, не смотря на всё нежелание находиться сейчас в душном коридоре, более проветренном, чем сам Зал Совещаний, но более затхлый в сравнении с улицей.       Он уже был готов начать разговор первым, готов. Он подбирал слова.              Маюри прошёл мимо него, ничуть не остановившись, даже не сбавив шаг. Шёл стремительно, быстро, бормоча что-то, явно не связанное ни с Хитсугаей ни с Ичимару, вообще никак не связанное с ними. Какие-то цифры и постоянно повторяющиеся имя Кьёраку – это точно не к нему. Хитсугая поправил себя – «Куротсучи и не мог произнести ничего связанного со мной и Гином. Сейчас – не мог.       Но он даже не взглянул на меня. Никаких многозначительных взглядов, ничего».       Когда Маюри исчез из вида, а сам Хитсугая с невероятным удовольствием оказался на улице и первым же делом глубоко вдохнул в лёгкие свежий воздух, расслабил плечи, то неожиданно почувствовал странное сильное облегчение, как будто на его сердце был тяжёлый камень, исчезнувший в один миг. Как будто он нёс тяжёлую ношу и она внезапно прекратила своё существование, так, будто и не было её. Хитсугая чувствовал совершенное спокойствие, настолько сильное, что головная боль его значительно ослабла, давала о себе знать, но гораздо меньше.       Приятное просветление в голове, приятное ощущение отступающей боли, лёгкости внутри – Хитсугая некоторое время не давал себе думать ни о чём, желая насладиться ощущением полной свободы. Именно так он мог обозначить своё состояние.       Головная боль уже не причиняла ему прежнего беспокойства, мысли о Маюри не тревожили его – теперь он думал лишь о Гине, голодном Гине, и срочной необходимости немедленно отправиться в магазин за рисом, нори и рыбой. Ему хотелось приготовить ему не обыкновенные рисовые шарики, а с начинкой, он хотел приготовить ему что-то по-настоящему вкусное. Хитсугая про себя подумал, что готовить у него получается всё лучше и лучше. На сердце становилось теплее от мысли о новом вечере вместе. Проводить время вместе ему нравилось, день ото дня, всё больше.       «Даже если я и влюбился, это ничего не значит. Нет, это… Просто желание провести время вместе с интересным, умным шинигами»       «Он целует тебя в губы… ты не сопротивляешься ему» – совершенно отчётливо услышал он свой собственный внутренний голос. Ощутил удивление – ему вовсе не стыдно, он не почувствовал себя так, словно совершил ужасное.       Совсем напротив.       Понимание, что ему нравится и он не возражает, не вызвало никаких неприятных ощущений.       «Может быть от того, что я вовсе не против?» формулировка, даже некая дерзость подобной мысли заставила уголки его губ приподняться и слова «заверните, пожалуйста, мне вот эту рыбу» он произнёс с оттенком улыбки. Впрочем, продавцу это было безразлично, парень мрачно завернул рыбу в бумагу, принял деньги и передал Хитсугае довольно увесистый свёрсток. Парень на него и не посмотрел, его явно куда больше беспокоили собственные мысли.       Хитсугая тоже не придал этому значения, он направился в следующий магазин. Он размышлял о том, как придёт домой, увидит Ичимару, они станут говорить. Может, Гин снова дотронется до него, в последнее время он делает именно так, целует на прощание и приветствует поцелуем, а он млел. Гин очень скоро понял, что ему нравятся поцелуи. Поцелуи разного свойства – в шею, возле уха, в глаза, в губы, в руки, в плечи, в ключицы; сухие – просто касание, глубокие, «влажные»; крепкие – когда надолго, обычно в это же время Ичимару пускал в ход руки; или лёгкие, невесомые.       Играя на собственных ощущениях, Хитсугая вспомнил, как сжалась его грудь в приятном, остром томлении, когда Ичимару зажал его в углу возле книжных полок. Когда прижимал к стене и ставил руки по бокам от него. Когда держал ему руки, и касался… Он ещё не в полной мере осознав, догадывался, ему нравится, когда его физическую свободу контролируют, пресекают. Нравится ощущение загнанности в угол.       Последний в его маршруте магазин остался позади. В руках пакет с рисом, свертком рыбы и листы нори. Хитсугая старался идти своим обычным шагом, не то ему то и дело казалось, словно он чуть ли не подпрыгивает. Сейчас он думал лишь о Гине и нисколько не размышлял о том, почему же, собственно, столько думает о нём и потому почувствовал некое разочарование, когда по пути ему встретилась Матсумото, в дверях отряда – она куда-то выходила.       Хитсугая почувствовал злость – не на Матсумото, на себя – за неприятное ощущение, словно его прервали, словно отдалили от чего-то желанного. Злился, не облекая ощущения в слова.       Матсумото была как всегда прекрасна. И судя по всему, она была в самом лучшем расположении духа, от неё веяло крепким саке – Хитсугая не разбирался в алкоголе вовсе, только знал, что она предпочитает крепкое – щёки от выпитого были румяными, глаза блестели, губы ярко алые – она действительно была прекрасна, и Хитсугая про себя это отметил. Но отметил сторонне, спокойно, даже без самого слабого проблеска заинтересованности – он любил её, но исключительно как друга. Как верного товарища.       Она не была пьяна, её цепкий взор отметил всё – и пакет, и содержимое пакета, и чуть приподнятые уголки губ, исчезнувшие в тот момент, когда она окликнула его – оторвала от его мыслей. Любопытство разгоралось в ней, но порой и она бывала тактичной.       – Вы только теперь возвращаетесь с Собрания, надо же. Очень поздно! Ну и скука должно быть эти совещания.       Хитсугая сдержанно улыбнулся одними уголками губ. Он не хотел это озвучивать, но да – скучно. Но что тому было причиной – неинтересные, сухо составленные отчёты или его собственные ощущения – невыразимо болезненная пульсация в висках, духота – вопрос.       В любом случае, его это сейчас совершенно не волновало.       – Да, собрания проходят как всегда долго. Наверное, уменьшить время вряд ли удастся, учитывая, что подход к проведению собраний ничуть не изменился.       – Думаю, что так. Как прошло всё? Как наш отчёт?       – У тебя были сомнения?       – Что вы, Капитан – засмеялась Матсумото – но всякое бывает.       – Всё в порядке – взгляд его потеплел. В конце концов, что ему – он уже в дверях отряда. Скоро он увидит Гина.       Просто ещё немного, ещё пара минут ожидания. Надо ещё немного потерпеть.       «Будь вежлив. Она просто беспокоится».       – Вам помочь?       – Ммм? – не проследив за направлением взгляда Матсумото, он не понял, о чём же она.       – Помочь? – взглядом и пальцами она дотронулась до пакета – уже довольно поздно, да и мне кажется, все эти собрания жутко выматывают, такая скука. Я могу помочь вам с готовкой, мне не сложно.       – А, нет. Не нужно – резче, чем хотел, произнёс он и тут же продолжил, желая сгладить впечатление от ответа, исправить – я хотел бы сам научится, вроде, это не сложно. Хочу попробовать. Но… спасибо, что предложила помощь, Матсумото.       Улыбнувшись ему, Матсумото уже было собиралась уходить, её ведь ждали: Нанао уж наверняка будет злиться на неё, Кира тоже, ждёт. Исане обещала прийти, интересно, пришла ли. Ренджи забегал полчаса назад, сказал, что не придёт. Кто-то ещё, вроде должен был зайти, Хинамори может забежит, в общем, её ждут и ей не стоит задерживаться больше.       – Матсумото!       Лейтенант обернулась, вопросительно посмотрела – Капитан?       – Я действительно благодарен тебе. Спасибо.       Удивлённое выражение лица вскоре сменилось ответной благодарностью, а после – озорством – и она со смехом обняла его, взъерошила волосы и под возмущённый вскрик Капитана быстрыми шагами – почти бегом – направилась к друзьям, товарищам, что желали увидеть её и которых желала увидеть она. Предчувствуя прекрасный вечер и ночь, Матсумото радостно шагала вперёд. Слова Капитана вызвали тепло внутри. В эту минуту она очередной раз подумала о том, насколько ей повезло встретить его тогда.       Мысли о предстоящем веселье, приятных разговорах, а также закусках и выпивке – вскоре полностью заняли её ум и никакие тревожные мысли, никакие грустные и прочие мысли более не волновали её – предстоял прекрасный вечер и столь же прекрасная ночь.                     Сердце билось часто и громко. Он постучал трижды, стук показался невероятно громким. Открыл дверь. Руки его были свободны, пакет лежал на столе.       Отворив дверь, он шагнул внутрь.       Его глаза оказались закрыты ладонями, горячее дыхание жгло ухо. Становилось жарко.       – Г-гин?       Смешок и ответный поцелуй – за ухом, в томлении Хитсугая повёл плечами.       – Я собираюсь начать готовить.       Губы обхватили мочку уха, стали мягко посасывать её, одна рука по-прежнему закрывала глаза, вторая скользнула вниз, под косоде.       Насмешливый голос прошептал прямо в ухо: – Поторапливайтесь, иначе я не ручаюсь за себя. А лучше – рука легла на живот, притянула тело мальчика к себе – приносите всё сюда, приготовим вместе. Розетки есть, вашу переносную плитку можно и здесь поставить, вместе сварим, слепим, приготовим. Я уверен, Собрания ничуть не изменились – он убрал руку с глаз Тоширо, вторая рука тоже прекратила касания – всё такая же скука, да?       Хитсугая повернулся к Гину, щёки его были малость розовыми. Тоширо сглотнул, его взгляд скользнул по губам Гина. Тоширо отвернулся и лишь краем бокового зрения увидел, как Ичимару растянулся в улыбке, его глаза сощурились в плотоядной усмешке – положив свою руку на затылок мальчика, он потянулся к его губам, чуть приоткрытым.       «Для меня»       Ичимару целовал его долго, Гин был высокий, Хитсугая встал на носочки – ему всё казалось, что Гин вот-вот разорвёт поцелуй и ему этого ужасно не хотелось. Впервые Тоширо сам коснулся своим языком языка Ичимару, он ответил ему.       Гин раскрыл глаза, Тоширо зажмурился.       «Ещё не хватало увидеть его довольный взгляд!»       Но Гин смотрел иначе – в его глазах читалось мрачное, тёмное желание. Притянув к себе плотнее, Ичимару заставил Тоширо прогнуться в спине, а после вовсе оторвал его от пола, прижав к себе так плотно, как мог. Он не прекращал целовать, лишь иногда сменял ласку языка на укусы, кусал губы, верхнюю, нижнюю, вновь проникал внутрь и Тоширо отвечал ему, старался отвечать. Гин вёл, Тоширо пытался поспевать за ним.       Разница в их росте, их комплекции была значительной, в таком положении это ощущалось особенно остро. Обняв Ичимару за плечи, Хитсугая откинул голову, не в силах продолжать, его губы и рот саднили, но Гин продолжал. Его руки смяли капитанское хаори, Тоширо помог снять его с себя. Гин принялся за оби, Тоширо что-то промычал – какое-то слово, по звучанию – протест, но Гин не разобрал. Не хотел разбирать. Оби скользнули вниз и хакама, ничем не поддерживаемые, соскользнули с худых бёдер и ног Тоширо вслед за хаори. Лишь бельё и два косоде – чёрное – верхнее и белое – нижнее, оставались на нём.       Руки Тоширо упирались в плечи Гина. Губы саднило нестерпимо, язык уже не мог более отвечать – но Гин словно не ощущал этого, проталкивая свой собственный язык как можно глубже. Руки измяли косоде мальчика, привели его в совершенный беспорядок.       Пальцы Гина огладили ягодицы меж половинок, и Тоширо застонал громче. Нельзя было разобрать, что это – стон или возмущение, Гин вновь провёл пальцами по тому же месту, жарко поцеловал в шею, впился губами в нежную плоть, чувствуя на губах вибрацию от хриплого, однозначно возбуждённого голоса Тоширо.       – Остановись, нам… мне ещё нужно принести всё сюда, тогда можно будет не готовить на завтра, тогда можно…       – Тогда можно будет продолжить – договорил Ичимару, с чмокающим звуком оторвавшись от ярко-красного следа на шее. Гин вновь потянулся к губам Тоширо – пухлым, красным, искусанным. Ему нестерпимо захотелось порвать ему губы, но Тоширо отвернулся, откинулся назад, насколько это было возможно сделать будучи крепко сжатым в руках Ичимару – Гин!       – Хорошо – улыбнувшись, он вновь закрыл свои глаза, как это делал всегда, прижался губами ко лбу Тоширо. Медленно поставил его на пол. – Ну, несите.       Хитсугая наклонился за своей одеждой, Гин следил за каждым его движением. Ему захотелось поставить ногу на одежду мальчика. Но он лишь смотрел, как он нагнулся пред ним, как подобрал с пола своё хаори, свои хакама, оби. Ушёл, не глядя на него, а Ичимару пристально смотрел ему в след.       Ему хотелось большего. Вздохнув, Ичимару с усилием напряг мышцы ног, отгоняя своё возбуждение, он чувствовал, как болезненно налилась его плоть. Стараясь не думать о мальчике, он напряг ноги сильнее. Постепенно возбуждение ослабло, значительно ослабло и когда Хитсугая вошёл – в домашнем кимоно, в котором спал, – Ичимару уже мог мыслить связно.       Готовка заняла куда меньше времени, чем если бы Тоширо готовил один. Гин наблюдал за Хитсугаей, время от времени с усилием отгоняя свой взгляд от губ мальчика – ярко-красных.       – Ну, как прошло Собрание?       – Отлично. Благодаря тебе.       – Слышать от вас это непривычно, – разлил чай по чашкам, протянул одну Тоширо, другую поставил себе.       – Вижу, вы вновь мучились головной болью – произнёс Ичимару, одновременно подхватывая шарик из риса, начинённый действительно вкусной рыбой. Нори тянулись, ему всегда нравился их вкус. Про себя Ичимару отметил, что получилось весьма не плохо.       Хитсугая посмотрел удивлённо – Ты заметил? Как?       – Вот – Ичимару протянул руку чрез весь стол и дотронулся указательным пальцем до левого виска Тоширо – вена вздулась, меж бровей – Ичимару коснулся пальцем глубокой складки – складка. Вы всегда хмуритесь, но особенно – когда вас одолевает головная боль. Знаете, – Ичимару словно невзначай, прежде чем убрать руку, огладил пальцем линию скулы и щеки мальчика, – у вас в последнее время голова болит слишком часто.       – Ясно, – Хитсугая улыбнулся. – Я уж было подумал, ты читаешь в самом сердце. – усмехнулся Тоширо, отпил чай. Вновь принялся за еду.       Ичимару смотрел как-то странно. Так, по крайней мере, казалось Тоширо, когда тот взглянул на него. Гин управился с едой быстро, он был голоден и съел всё ему предназначенное. Теперь он пил чай, взгляд его, время от времени странно скользил по Тоширо и Хитсугая не мог никак определить, что значит этот взгляд.       Ичимару поднялся, взял свою чашку и отнёс её в ванную комнату, мыть. Обычно они это делали вместе, когда оба закончат со своими порциями, но Гин унёс лишь свою чашку, свою тарелку, без слов.       «Впрочем, ничего ужасного в этом нет. Просто непривычно, но так бывает.       Меня немного смущает его взгляд. Настораживает».       Гин вскоре вышел, в руках у него вымытая посуда, он поставил её на стол, сам же прошёл дальше, за спину Тоширо. Хитсугая не стал оборачиваться, пусть внутренне и напрягся – всегда так, когда поворачиваешься спиной к нему.       Хитсугая почувствовал, как к его спине прикоснулся Ичимару своим животом, грудью. Ичимару сел чуть ближе и теперь Тоширо ощущал больше, чем хотел бы. Ноги Ичимару вытянулись по бокам от ног Тоширо. Руки обвили его талию, а подбородок лёг на плечо.       Мальчик остановился и повернулся к сидящему позади него.       – Продолжайте, Капитан. Не обращайте внимания на меня, просто кушайте. Вы сегодня, как и я, совсем не ели.       – Сложно не обращать на тебя внимания.       – Я прекрасен и сбиваю вас с толку? – улыбаясь своей широкой улыбкой, произнёс Ичимару.       – Ну тебя – произнёс Хитсугая и собирался было подхватить шарик, как Гин опередил его.       – Чт? – Шарик оказался плотно прижатым к губам Тоширо.       – Откройте рот, Капитан – произнёс Ичимару ему на ухо.       Хитсугая открыл рот и впился зубами в рис, откусывая кусок, с рыбой и с нори. На лице же его отчётливо читались озадаченность и недоумение.       – Пережёвывайте тщательнее, – Хитсугая так и собирался поступить, но голос Ичимару сильно мешал ему. Ситуация смущала его, она была непонятной, непривычной, непохожей на предыдущие. Его опыт ничего не мог предложить ему, никакого варианта ответа, ничего. Толком не пережевав, он сглотнул, плотная пища больно скользнула в горло, глаза заслезились – он чуть было не подавился. Гин протянул ему чашку чая и Хитсугая отпил, жадно, сглатывая кусок до конца.       – Перестань, я не могу так есть! – произнёс Тоширо, когда Ичимару вновь поднёс к его губам надкушенный Тоширо шарик из риса.       – Можете. – в голосе Ичимару звучали привычные интонации, но вместе с тем, нежный тон казался угрожающим.       «Что я себе выдумываю? Какой ещё угрожающий? Глупости       Просто ему захотелось поиграть, попробовать       Это вполне в духе Ичимару»       И Хитсугая вновь открыл рот, откусил ещё один кусок, стал пережёвывать, «тщательнее» эхом отдалось у него в сознании слово Гина. Да, он пережёвывал тщательно, как того хотел Гин. Так было лучше и для него, и Хитсугая старался не думать о странном поведении Гина. Пережевав, он сглотнул. Хитсугая поймал себя на мысли, что перестал чувствовать вкус еды, «что-то вкусное», но не более того. Вновь откусил, тщательно пережевал, проглотил. Гин второй рукой гладил его горло. Хитсугая отсел чуть вперёд, когда почувствовал нечто твёрдое на уровне своих ягодиц, Гин сделал тоже самое – сел ближе. Хитсугая теперь знал, что это, его щёки рдели, а Гин продолжал кормить его, подносил к губам чашку с чаем, Хитсугая пил, Гин гладил его горло. Так он поглотил последнюю порцию риса, запил чаем. Гин вытер его рот салфеткой, пальцы прижимались к губам ощутимо, сминали губы сквозь шершавую материю, чуть болезненно.       – Умница – произнёс Ичимару, оглаживая шею мальчика руками, вторая рука скользнула к груди, а после – к животу. – Всё принял, я знал, что ты можешь это сделать, Тоширо – Ичимару в такие секунды переходил на «ты». Но мог снова начать говорить «вы», Тоширо воспринимал это, как данность. Однако сейчас он чувствовал себя странно, Гин вёл себя странно.       – Что это было, Гин? – произнёс Хитсугая и пальцы Ичимару – чистые, вымытые, скользнули ему в рот во всю глубину. Хитсугая закашлялся, Гин продолжал.       – Чт…т… дела…шь, пере…нь…!       – Проверяю, всё ли вы проглотили. Вы сами понимаете, рис существенная составляющая нашего рациона, а вы почти совсем ничего не едите. Но вроде бы – он протолкнул пальцы по самые костяшки и Тоширо закашлялся сильнее. – Тише, тише, Капитан… Вроде бы, всё в порядке.       «Тогда вынь их, Гин» его горло судорожно сжималось, Хитсугая чувствовал плоть Ичимару, она словно камень упиралась ему в поясницу.       Пальцы покинули его рот, огладив напоследок губы.       – Всё в порядке – улыбнулся Ичимару, целуя Тоширо в плечо – вы нисколько не расточительны и приняли всё.       – Гин…       – Мм? Вы испугались?       – Это же глупо, проверять так, зачем ты издевался надо мной?       – Я не издевался над вами,… неужели вы думаете, я способен причинить вам боль?       – Не так давно ты сделал именно это. Ты кусал меня в шею уж точно не нежно, было… неприятно. – Хитсугая не произнёс, но подумал «было чертовски больно».       – Дело в том, мой мальчик,… – Хитсугая вздрогнул. «Мой». Низ его живота словно стянуло тугим узлом, он повёл бёдрами, плоть дёрнулась в паху. Гин не заметил реакции снизу, но увидел, как дёрнулись бёдра – однако не знал, это реакция раздражения или возбуждения? – …что ты не доверял мне. Не верил мне, как бы часто я не повторял, что люблю, не верил мне. Знаешь, насколько сильно это может расстроить, малыш? – Хитсугая сжал губы. Обычно сравнение с ребёнком раздражало его, но сейчас слово будто бы сменило свой смысл, оно источало нежность, ласку. Он вновь повёл бёдрами. Из какого-то странного чувства внутри Тоширо отсел не дальше от Гина, а, напротив, двинул бёдрами так, чтобы обязательно задеть твёрдую плоть Ичимару. Гин почувствовал это и прижался в ответ.       – Ты ведёшь себя странно, Гин – чуть хрипло произнёс Тоширо. Рука Гина с живота мальчика переместилась ниже, под бельё. Было влажно, скользко, Гин обхватил плоть мальчика, двинул рукой вверх-вниз. Хитсугая откинул голову назад, на грудь Гина, вторая рука Ичимару переместилась на пояс домашнего кимоно мальчика, ослабляя узел, но не снимая его окончательно.       – Гин, Гин… – сжимал губы, не позволяя себе сказать что-то более смущающее. Ему не нравилось, как звучал его голос в такие минуты, но про себя отмечал, что Гин его мнения не разделял. Оттянув зубами ворот его кимоно, Гин поцеловал оголённое плечо, ставя и там свежий след, красный, чуть бордовый даже. Яркий.       Встав на колени, Ичимару следом поставил на колени и Тоширо, рукой отодвинул всю посуду вперёд, освобождая место мальчику. Хитсугая опустился грудью и руками на стол, Гин задрал низ его кимоно, обнажив ягодицы. Руки проворно стянули бельё, оно осталось где-то в коленях.       В мыслях Тоширо был совершенный беспорядок, он и понимал происходящее и в то же время знал слишком мало, чтобы опасаться по-настоящему. Отчётливый страх он почувствовал лишь в тот момент, когда твёрдая плоть Ичимару, влажная, крепкая, развела его бёдра и скользнула меж его ног, прижимаясь к яичкам. Посмотрев вниз, Хитсугая вначале ничего не увидел из-за складок кимоно, но отодвинув их рукой, увидел. Хитсугая видел себя, видел своё тело, в совместные бани он никогда не ходил, на горячих источниках ни с кем не бывал и потому сейчас он впервые наблюдал это. Никак иначе Хитсугая не мог обозначить то, что видел в эту минуту. По аналогии с пальцами, он догадался, что именно может оказаться внутри него и ему стало по-настоящему страшно. Пальцы в момент проникновения причинили боль, но она не была значительна, пальцы были меньше, тоньше, короче. После пальцев было больно в первые несколько дней – очень больно. Спина и поясница болели, ему было тяжело.       – Г-гин… не надо…– плоть Ичимару проскользила меж его ягодиц, проскользила по кольцу мышц, остановившись. Страх в Хитсугае проснулся окончательно и он дёрнулся вперёд, в отчаянии, что Гин не послушает его. «Не надо, не делай, Гин, давай иначе. Я понимаю, ты тоже хочешь, но не надо, не надо, господи, не надо...» – Не надо, Гин, нет.       – Тоширо, – мягкий смешок Ичимару отвлёк Хитсугаю, он посмотрел в сторону Гина – я не собираюсь входить сейчас, малыш.       – Не собираешься? А…       – Конечно нет. Я ведь не хочу травмировать тебя, а так оно и случится, если я сделаю то, о чём ты подумал. Доверяй мне, Тоширо.       Сожми бёдра покрепче, мой мальчик.       От нежных слов, сейчас нисколько не обидных, волнующих, Тоширо вновь повёл бёдрами, в возбуждении, прижался ими к Ичимару, свёл ноги вместе, как можно крепче, настолько, насколько мог сделать это в своём возбуждённом состоянии.       Плоть Ичимару скользнула меж его бёдер, Тоширо почувствовал её твёрдость, плоть была влажной, Тоширо чувствовал это, его бёдра измазались в этой влаге. Застонал, когда одна рука Ичимару обхватила его спереди, вторая рука легла поверх его руки. Хитсугая прижался к этой руке, хотел было прижаться к ней губами в щемящем порыве нежности, но Гин, огладил его губы пальцами, раздвинул их и скользнул двумя пальцами внутрь, обхватывая ими язык. Ичимару сделал пробное движение бёдрами. Крепкий стол заскрипел под весом двух тел, Тоширо сдавленно застонал, когда Ичимару продолжил движение.                     – В конечном итоге, мы справились с этой горой документов! Так наливай же, чего ты стоишь, Ренджи?       – Разорался! Наливаю я, давай своё блюдце!       – Блю-юдце? – казалось, глаза Мадараме Иккаку сейчас вылезут наружу, возглас удивления сменился громким заливистым смехом – Может для таких, как ты, и надо подставлять блюдце! – смех становился громче и вызывал одобрение других. Ренджи сдвинул брови, сжал губы в недовольной гримасе – А настоящим шинигами, знаешь, таким, пред которыми пустые расступаются в почтении, сильнейшим воинам полагается ставить бутылку!       – Да-а? – произнёс Ренджи и всем корпусом наклонился вперёд, стол заскрипел под его ногой, бровь его взметнулась вверх, она чуть подёргивалась – Не уж-то ты себя к таковым причисляешь? Ты? Сильнейший воин? – смех Ренджи был столь же громок, как и смех Иккаку прежде, на глазах Ренджи выступили слёзы, которые он тут же смахнул пальцем – ничего смешнее я за последнее время не слышал! Если мне потребуется шутник, я приду к тебе, Иккаку!       – Что-о?! Ты издеваешься надо мной?! Давай бутылку, я покажу тебе, как пьют настоящие шинигами, воины! – громко вторил ему Иккаку, точно также выставив ногу вперёд, стол заскрипел, но выдержал вес обоих.       – Пробуй, пробуй! Меня тебе всё равно не переплюнуть! – произнёс Абараи, схватив первую попавшуюся бутылку       – Мальчики, мальчики! Сначала налейте нам! – возглас Матсумото на мгновение поубавил пыл соревнующихся, доразлив каждому саке, они вновь продолжили, наблюдающие спешно стали убирать закуски и алкоголь со стола.       – Ну, сколько у тебя?!       – Половина!       – Ну, и у меня половина – кто первым, тот и победил! – Мадараме запрокинул голову, саке потоком полилось ему в горло, но звук глотков полностью заглушило скандирование окружающих:       – До дна! До дна!       Стол проломился под весом двух шинигами, вставших на него в полный вес, алкоголь потоком полился по их груди, новый взрыв смеха по своей силе заглушил предыдущий.              Хитсугая стиснул пальцами край стола, когда длинные пальцы Ичимару вошли в его тело, кольцо мышц, ставшее влажным от геля, приняло пальцы с хлюпающим, чавкающим звуком. Ичимару шептал Тоширо нежным шёпотом и Тоширо в ответ постарался расслабить бёдра.                     – Чёрт, ну и кто же победил? Ещё раз, ещё раз!       – Да, Иккаку, покажи этому рыжеволосому, как пьют в одиннадцатом отряде – подначивал захмелевший Юмичика спорящих, одновременно подливая сидящему справа от него.       – Мадараме Иккаку! – во всё горло заорал Мадараме, тут же обхватив губами горлышко бутылки, в несколько больших глотков осушил бутылку под громкий взрыв аплодисментов, ознаменовавших его победу. Мадараме опередил Ренджи на четверть бутылки.       Вытирая губы, Мадараме с ухмылкой смотрел на раздражённого Ренджи – Ну, мне с тобой и пробовать тягаться не стоило, это всё равно, как отобрать конфетку у ребёнка – легко!       – Ты ещё пожалеешь о сказанном, Иккаку! – прорычал Ренджи, набрасываясь на Мадараме с новой силой в их полусерьёзной, шутливой борьбе.       Матсумото предусмотрительно попросившая всех убрать еду и напитки со стола, теперь заливисто смеялась, наблюдая шутливую перепалку двух друзей. Кира смеялся, то и дело возвращаясь взглядом к Хинамори, отмечая про себя, насколько она мила в эту секунду. Насколько особенно мила в эту секунду. Ему порой казалось, словно он видит в ней нечто большее, нежели друга. Её волосы растрепались, как и волосы Хитсугаи, в которые Ичимару запустил пальцы. Тоширо застонал, когда пальцы ускорили своё движение внутри, они каждый раз задевали простату, дрожь то и дело охватывала всё тело, в особенности ноги и бёдра.       – Широ… ты готов к третьему? – два пальца проникали свободно, безболезненно.       – Ммм… – Хитсугая кивнул, рот его был открыт, глаза подёрнуты пеленой, в возбуждении он кивал Гину чуть медленно, от удовольствия глаза его слезились, ласковые руки, слова, интонации Гина дарили мальчику наслаждение.       – Мой мальчик… – Ичимару целовал его шею, когда палец скользнул внутрь под громкий вздох Тоширо, тут же перешедший в стон, палец вошёл полностью и тут же, не замирая, продолжал двигаться вместе с остальными.                     – Значит, так, у всех налито?       – У Киры пусто!       – Не, не, мне больше не надо, мне хватит       – Что, Кира?! Ты отбиваешься от компании! Налить ему!       – Только чуть-чуть… Мне хватит. Я не дойду до отряда       – Вот то-то же.       – Не беспокоится! Мы все можем остаться здесь!       – Да-а?! Так значит гуляем!                     – Четвёртый, Тоширо… – произнёс Ичимару, целуя мальчика во взмокший лоб, пальцы внутри то сводились, то разводились.       – Нет, Гин… мнн… я больше не…не… – каждое его слово переходило в стон и он старался молчать, и у него получилось бы это, не прикасайся Гин каждый раз к простате, да ещё так настойчиво.       – Ты сможешь, Тоширо… – Ичимару целовал его в висок, скулы, Хитсугая повернулся к нему – и Ичимару приложился губами к его губам, глубоко целуя, Тоширо пришлось прогнуться в спине, чтобы ответить на поцелуй – у тебя получится, мой мальчик.       – Д-да..вай… только… только..мм… – мизинец вошёл в тело мягко, кольцо мышц, натянутое пальцами, пульсировало, резко напряглось и мальчик застонал – от боли – Вытащи! Гин!.. не могу, четыре… чёрт… Гин...! – мышцы сжимались рефлекторно, причиняя боль, но пальцы внутри продолжали ласкать его, ласкать, каждый раз касаясь простаты.       – Тише, тише… Тоширо, тебе нужно расслабить бёдра… Станет легче, много легче… давай, мой мальчик, расслабь их.       – Не могу… Гин, давай.. давай прекратим… очень…Обещаю, потом, когда я стану старше… я не могу, просто не могу… – Гин вновь заглушил слова поцелуем, прошептал в самые губы:       – Расслабь бёдра, малыш… Верь мне. Боль отойдёт тут же, просто расслабь их. Давай – Тоширо вновь впустил язык Ичимару в свой рот, позволяя целовать себя так глубоко, как желал того Ичимару, пальцы ласкали нежно, в сознании мальчика звучали нежные просьбы Ичимару «верь мне», «боль отойдёт», «просто расслабь их». Сжавшись ещё раз, он с усилием ослабил напряжение в мышцах, а после совсем прекратил рефлекторное сжатие. Кольцо мышц пульсировало, но теперь не сжимало пальцы настолько сильно, чтобы Гин не мог продолжать двигать ими. Его прикосновения теперь не причиняли вред телу мальчика, и Гин продолжил свои ласки, целуя Тоширо в губы, щёки.       – У тебя получилось, мой мальчик. У тебя получится всё – его шёпот, не смотря на жар тела, словно обжигал, уши, как и всё тело, горели – только верь мне.       – Ве...рю… Постараюсь…поверить – произнёс Хитсугая, в смущении отвернувшись от пристального взгляда Ичимару, помутневшего после услышанного. Глаза заволокло чёрным, Хитсугая чувствовал плоть Ичимару, не смотря на недавнюю эякуляцию вновь твёрдую, она касалась его бёдер.       – Мой мальчик – вновь накрыл Ичимару губы Хитсугаи.       Если бы кто-нибудь вошёл в комнату, то увидел бы всё происходящее лишь «со спины». Со спины Ичимару видны были лишь ноги Тоширо, немного бёдра, локти, плечи. Всё остальное закрывал собой Гин, облачённый в свою привычную и, судя по всему, любимую одежду – просторное кимоно цвета воронова крыла, сейчас в темноте комнаты создавалась впечатление, словно сам дьявол овладевает мальчиком, сейчас под весом мужчины казавшимся особенно хрупким, юным. Развитые крепкие руки мужчины, длинные кисти и пальцы, высокий стан, длинные ноги, всё это создавало впечатление акта насилия, если бы стоны мальчика не были столь глубоко пропитаны удовольствием.        Тело мальчика напряглось, рука мужчины постепенно отводилась назад, а бёдра плавно качнулись вперёд, громкий, отчётливый крик мальчика заполнил комнату и теперь уже не рука, а сами бёдра мужчины двигались навстречу юному телу. Рука, пальцы, ранее ласкавшие нутро мальчика, теперь легли поверх крепко сжатой в кулаке тонкой кисти, пальцы мужчины с усилием разжали пальцы мальчика, чтобы в следующее мгновение проникнуть меж его пальцев своими и крепко сжать их, мальчик вторил ему, сжав пальцы мужчины своими пальцами в ответ.       Тоширо кричал, и боль, и удовольствие, он не был в состоянии терпеть это, хотел, но каждое новое движение, скольжение назад и новое движение вперёд полностью разрушали его попытки, сводили их к нулю. Гин, спустя долгое время, наконец овладел им, и теперь с трудом сдерживал себя, чтобы не ускорить движения, сейчас наверняка причинившие бы мальчику одну только боль. Он сдерживал себя, но не мог и не желал сдерживать желание входить до самого конца и делал это, с каким-то злым удовольствием улавливая в криках отголоски боли.        Сейчас он не думал о том, каково мальчику будет завтра, каково будет по окончанию, сейчас все его мысли не уходили дальше настоящего момента. Невероятное возбуждение, жадное, дикое желание в полной мере овладело его мыслями и собственного контроля хватало лишь на то, чтобы не ускорить движения, это единственное, что он мог сделать для мальчика в своём состоянии. Ичимару прежде никогда и не думал, что способен испытывать так много, но этот юный, совсем не опытный в подобных отношениях мальчик, невообразимо возбуждал его, Ичимару кусал его в шею, чувствуя желание не кусать, а откусывать, не проникать, а поглощать. Жаждал овладеть им целиком, до конца, полностью, в своём желании он проникал так глубоко, как мог, его рука, бывшая между ног мальчика, переместилась на бёдра Тоширо, заставляя мальчика усилием руки двигаться бёдрами навстречу его движениям.       Он ни за что не смог бы остановиться в это мгновение, когда Хитсугая прижался к их сплетённым пальцам губами, раскрытым, влажным ртом, Ичимару хотелось заполнить этот рот собой, но все его руки были уже в Тоширо, на нём, крепко сжимали его, но Ичимару хотелось большего. Не своим, низким, рычащим голосом он потребовал, чтобы мальчик поцеловал его. Хитсугая, прогнувшись в спине, со стоном, с хрустом в локтях прогнулся назад, в его рот тот же скользнул язык Ичимару. Гин лишь на мгновение прервал поцелуй, чтобы произнести «Хочу целовать тебя глубже, ты позволишь?» в его просьбе не было и тени настоящей просьбы, он сделал бы это, даже если бы Тоширо отвернулся, сделал бы, не думал, «как», но сделал бы. Тоширо на мгновение прикрыл глаза, выражая согласие, и Гин продолжил их поцелуй, поглощая Тоширо на столько, насколько это было возможно.       Сейчас, именно в эту минуту Ичимару впервые, сначала неосознанно, а после всё более навязчиво, до тех пор, пока все его мысли не пронзило словно током, подумал «Никто, кроме меня, больше не прикоснётся к этому телу так» и вторая мысль, последовавшая тут же, за первой «Он принадлежит мне».       – Тоширо…       Хитсугая посмотрел на него, но не произнёс ни слова, он не мог, кусая нижнюю губу, он заглушал собственные крики, плоть внутри приводила его мысли в полный хаос, тело его переживало сильнейшее потрясение, удовольствие пронзало его тело, как и боль. Ни о чём, кроме как о давлении плоти внутри он не мог думать, ощущения занимали все его мысли.       Лицо Тоширо словно просило поцелуев, и Гин, не сдерживаясь, снова и снова стал целовать мальчика – в глаза, в губы, в щёки. Тоширо пришлось изогнуться, это было тяжело, но Гин не прекращал своих прикосновений и сам Тоширо очень не хотел, чтобы он прекращал их. Гин подумал было посадить Тоширо себе на колени, но та поза была бы труднее и Гин лишь шире развёл ноги мальчика своей рукой, задал бёдрам Тоширо ритм, быстрый, сильный. Тоширо вновь опустил голову на свои согнутые в локтях руки, рука Гина с бедра переместилась на плоть мальчика, стала двигаться быстрее, как и бёдра Гина, теперь взявшие куда более скорый темп.                     – В общем, думаю, уже совсем скоро мы сможем навестить его – произнесла Матсумото, закинув нога на ногу. Стол принесли из другой комнаты и теперь всё снова было на столе, разломанный стол был в углу, к нему, вместе с подушкой прислонился Кира, словно в полусне он слышал обрывки разговора, по временам вплетавшиеся в его сон, просыпался, снова схватывал картину происходящего и вновь засыпал. Алкоголь в нём вызывал сонливость.       – А оно вам надо? – Юмичика и трезвым отличавшийся своей прямолинейностью, выпивши был даже груб, он бестактно говорил то, что думал, не заботясь о чувствах собеседника. Одно только дружественное расположении компании к нему, знакомство, длившееся не первое десятилетие позволяло ему говорить практически что угодно. – Этот преступник? Вы же понимаете, как бы то ни было, он нас всё равно предал. Теперь его оправдывают – взяв горсть солёных орехов в ладонь, он стал по одному помещать себе в рот, тут же раскусывая и помещая следующий, – говорят, причины были. Говорят: благородные. Ну, знаете, у каждого причины есть предать. И у Айзена причины, в общем-то, были понятные, даже правильные для кого-то. Его тоже понять можно. Но вот что я скажу – понять и принять, совсем не одно и то же. Я, положим, его понимаю. Но принять это как норму… не приму. И уж конечно я не рад слышать, что скоро смогу увидеть его. Ещё чего. Я вообще считаю – Юмичика налил себе саке, выпил – ему не место среди нас.       – Как ты можешь говорить так…       – А что, Матсумото? У тебя всё понятно, личное. Ты из-за личного не видишь полной картины.       – Эй, Юмичика, сбавь обороты – Ренджи положил руку на плечо друга– зачем ты грубишь ей?       – Ладно, Ренджи, ты же знаешь, каким он бывает, когда выпьет.       – А что, Матсумото – наклонившись вперёд, исподлобья посмотрел на неё Юмичика, взгляд его был серьёзный, а на губах улыбка. Злая улыбка, насмешливая. – скажешь, я не прав?       – Что вы всё одно и то же талдычите! Что сказано Советом, так и будет! И нечего здесь мусолить – Иккаку не был любителем подобных разговоров, ему вообще не нравился этот диалог – одно и то же, одно и то же. Вот, на днях тоже слышал, ну как на днях, где-то с месяц назад. Капитан твой, Ренджи, отчитывал каких-то офицеров, я не разглядел, кто там был, вообще мельком проходил, до меня обрывки разговоров донеслись. Кто-то из них обругал Капитана десятого отряда, ну, то бишь – он кивнул Матсумото – твоего Капитана, обвинил его то ли в предательстве, то ли в потворстве предателям. Не помню.       – Да, я знаю об этом, у нас была проведена беседа на этот счёт – добавила Матсумото.       – Да? Ну вот, так Бьякуя им прямо сказал, что не их это дело, оспаривать решения Совета сорока шести. Напомнил положения нашего Устава, что ещё в Академии заучивают. В общем, может, об этом думать и полезно, для мозгов, для понимания вещей, но не более того.       – Всегда ты так, Иккаку, лезешь не в своё дело – бормотал Юмичика злым голосом, гораздо более тихим, постепенно перешедшим в хмурое ворчание. Слышно было лишь «сопли всякие» и через несколько слов «бедненького нашли». Смысл угадывался, но говорить об этом уже не хотелось.       Ренджи осмысленно и благодарно посмотрел на Иккаку. Что и говорить, каким бы он не казался, Иккаку хорошо чувствовал ситуацию и умел поступить правильно. Посмотрев на Матсумото, Ренджи чуть нахмурился – она снова была в себе, в своих мыслях и Ренджи в который раз подумал, что встретиться с Ичимару, обговорить всё, ей просто необходимо.       «Может быть, спросить об этом у Капитана». Думал он, не смотря на ссору. Они всё ещё не помирились, Капитан игнорировал его и Ренджи, не в силах выносить это, желал банальных вещей – напиться до беспамятства, так, чтобы кроме головной боли на следующий день не почувствовать ничего. Так, чтобы не терзал его взгляд Бьякуи, скользящий мимо, сквозь, словно он – пустое. «Ну вот и я скатился в уныние, чёрт его дери»       – Хинамори, а одеяло кому? – удивлённая Матсумото проследила глазами за движениями подруги.       – А? Это для Киры – засмеялась Хинамори, указывая в сторону Изуру, – он совсем спит, а неудобно же, стол твёрдый, хоть подложить.       Добрый смех раздался в ответ, даже взгляд Юмичики, как и вид его, стал теплее.       – Вот всегда так у него – теплой интонацией произнёс Ренджи, наблюдая, как Хинамори перекладывает спящего на мягкое, укрывает его – вечно засыпает после алкоголя. С ним не выпьешь       – Ну и хорошо! – заступилась за Изуру Хинамори, – пить вообще не стоит никому!       – Да-а, вот кому точно не надо, так это Нанао – кивнула в её сторону Матсумото, каждый разом устремился взглядом, а кто и головой в указанную сторону. Ренджи прыснул от смеха, уголки губ Юмичики приподнялись, Иккаку беззвучно схватился за живот, Нанао похоже всерьёз разговаривала с бутылкой, ругалась, наливала себе снова, но самый громкий смех раздался в ту секунду, когда она, уже выпившая, подошла к Исане, обняла её за талию и уткнулась лицом меж её грудей. Хинамори в смущении отвернулась, брови Матсумото взметнулись вверх – Ох, Нанао, а как же я?       Смущённая Исане смеялась вместе с остальными, но выпившую Нанао отталкивать не стала. Она очень хорошо представляла, как Нанао будет краснеть и хмуриться завтра, когда Матсумото любезно расскажет ей все подробности к тому времени минувшего вечера и ночи. Она была уверена, Матсумото будет что рассказать, и настоящий момент – лишь часть, ничтожная часть этого рассказа. Похоже, каждый думал о том же, по крайней мере их смех, тёплый, беззлобный, не был обиден ни для кого. Каждый чувствовал в эту секунду себя хорошо, приятно и Юмичика про себя подумал, что зря он, но мысль эта была мимолётной, вскоре растворившейся в потоке других мыслей, эмоций – чистого, радостного смеха меж его товарищей, друзьями, с которыми, пусть он и не всегда бывал согласен, он готов был пожертвовать очень многим. Может быть, даже жизнью.                            – Тоширо…       – Гин… всё… я больше не… не сжимай его больше… Гин – и Ичимару прекратил сжимать плоть Тоширо, всякий раз, когда тот близился к своей эякуляции. Ичимару знал, как только мальчик подойдёт к этому, всевозможные движения спереди будут ему неприятны, его тело будет удовлетворено, он не почувствует особого возбуждения и от движений сзади, некоторое время его тело будет пребывать в сладостном забытье. Теперь же Гин чувствовал, он и сам близится к этой секунде.       – Гин, не…       – Давай, Тоширо – Ичимару двигался быстро и сильно, ноги мальчика, теперь уже совсем обессиленные, разъехались в стороны, ноги Ичимару развели их только шире. Руки Тоширо не держали его, мальчик давно лежал на своих руках, он не мог приподняться даже для поцелуя, тело его было тяжёлым, а руки слишком ослаблены. Так бывало после тяжелейших тренировок, сейчас Тоширо терялся, от чего его руки столь слабы, но данность оставалась данностью, Тоширо не мог приподняться более, чем на пару сантиметров и снова опускался на руки, подавляемый весом Ичимару, он почти лежал на нём, Хитсугая ощущал себя совершенно раскрытым, никогда прежде он не ощущал себя столь открытым перед другим. Он слышал, как часто дышал Ичимару, чувствовал его запах, сильный как никогда, стонал, он почти не слышал, как, собственный голос в эту минуту казался ему хриплым, а порой жалким, с губ Гина пару раз слетели хриплые, глухие стоны-вздохи, будоражившие всё существо Тоширо. Его домашнее кимоно было смято и нисколько не прикрывало его, но сейчас Хитсугая не думал об этом, он не думал ни о чём, все его чувства сосредоточились на ощущениях. Ощущения были повсюду, запахи, звуки, скрипы, ощущения пальцев на бёдрах и руках, от губ – на шее и плечах, сами его губы вспухли, саднили, даже кровоточили, Гин кусал их и Тоширо был уверен, они лопнули, но металлического вкуса крови он не ощущал. Средоточие всех ощущений – внутри, жаркая плоть проникала в него сильно, полностью заполняя его, она давила, придавливала его к столу, терзала, возбуждала. Давила на что-то внутри, его ноги каждый раз подёргивались, когда она задевала это внутри. Огромная, так казалось ему, ведь нельзя было иначе создать столько ощущений, так давить, так возбуждать, оно было огромным, ему казалось так. Ощущения были таковы, что будь хоть капельку больше, его разорвало бы на части, давление было колоссально.       Ичимару двигался быстро, каждый раз вдавливая мальчика в стол, Тоширо кричал, хрипло, протяжно, как не хотел, но кричал – эякулята на руке Гина было изрядное количество, он даже не сразу осознал, что мальчик наконец подошёл к концу.       Ичимару потребовалось ещё несколько движений, сильных, быстрых, чтобы точно также, но обильнее, сильнее, больше излиться, но не в руку, в нутро мальчика, эякулят толчками вливался в тело мальчика, заполняя его, Гин медленно отводил бёдра назад, предоставляя место для эякулята, теперь полностью покинувшего тело Гина. Обмякшая плоть Хитсугаи была в руке Ичимару, но в следующий момент Ичимару влажной от смазки рукой проскользил по бедру Тоширо, пачкая его собственной жидкостью. Положив руки поверх рук Тоширо, он лёг на него. Грудь его тяжело вздымалась, как и грудь мальчика. Ичимару не хотелось сейчас двигаться, но Тоширо требовалось больше воздуха и Гин подхватил мальчика под мышки, перемещая его на пол, на бок, как и себя. Широкой рукой притянул к себе, второй рукой схватил полы своего кимоно, накрывая им и себя, и мальчика.       – Тоширо? – Гину не хотелось говорить, но более важным было проверить состояние мальчика, ведь в последние моменты Ичимару вовсе не думал о том, каково будет ему, его телу.       В ответ на вопрос мальчик что-то невнятно пробормотал, полусонно, вяло, даже не слова – отдельные звуки, вот что слышалось из его уст и Ичимару прижал его к себе крепче. Приподнялся, пристальным взглядом скользнул по лицу, прикрытым векам, приоткрытым губам – ему не было плохо, но его тело было растревожено, ему требовался отдых и Ичимару, с ощущением нежности в груди, прижался губами к виску мальчика, к пульсирующей жилке под его губами. Про себя он сказал себе, что ещё чуть-чуть, совсем немного они так побудут, а после Ичимару достанет футон. Но пока, сейчас, сейчас не до него. Сейчас, ещё пару мгновений, они будут так, лежать вместе, не двигаясь, восстанавливая дыхание.       Гин прижал к себе мальчика покрепче. Сейчас он не был настроен разбирать собственные чувства и ощущения, не был настроен их оценивать, не хотел и не собирался. «А футон расстел.. позднее… Часа через четыре проснусь, расстелю. Его положу на диван, а после уже на футон. Может, в душ его отнести…»Уткнувшись лицом в мягкие, влажные волосы Хитсугаи, он медленно погрузился в сон, вслед за Тоширо.       В кабинете учёного гудела аппаратура. Невыносимо яркое освещение было отключено, лишь мониторы излучали свет. Глаза учёного блестели в свете мониторов, высокая тень от его спины поднималась вверх по стене, создавая угрожающий, жуткий вид. Слышно было щёлканье клавиатуры, в лаборатории находился один только он.       Маюри пристально смотрел в мониторы. Он просматривал записи со своих камер: с камер внутри отрада, снаружи, в спальных отделах, в душевых. Всего час назад он ещё занимался этим, но не теперь. Его камеры записывали как движение, так и звук, но в первые дни ему никак не удавалось выделить время для проверки именно этих камер: ранее начатые проекты требовали внимания, они были куда более важными, нежели помилованный преступник и юный Капитан одного из отрядов.       Ещё на собрании, рассказывая свой отчёт, он представлял себе, как придёт в лабораторию и наконец предоставит себе отдых, насладится сторонними наблюдениями, любопытными, увлекательными. Они развлекали его, были до безумия интересными.       Цокнув, он в неудовольствии сморщил губы. Кто-то задел его камеру либо он сам неправильно её установил, толку от изображения не было никакого. Камера смотрела в какой-то угол. Приблизить изображение не было никакой возможности, качество значительно пострадало бы и он надел наушники, с множеством проводов, идущих ко всем мониторам в его лаборатории, на левом наушнике находились переключатели, наушники были тяжёлыми, массивными. Неудобными для посторонних, единственно удобные для него.       «Что же, будем слушать, значит. Как хочешь, прямо этот момент или пару дней назад?       Сейчас». Рассуждал он сам с собой, включая звук на своих наушниках.       Абсолютная тишина, не прерываемая ничем, ни шорохом, ни сопением, ни какими-либо ещё посторонними звуками. Тишина была для любого отсутствием информации, и для него было бы также, но не сейчас. Маюри сделал очевидный для себя вывод.       «Значит, не в своей комнате       Так.       Послушаем ещё…»       Даже на полной громкости какие-либо звуки отсутствовали.       «Ну хорошо. Отмотаем время назад. Где-нибудь, минут на тридцать».       Картина звуков не изменилась нисколько, было столь же тихо, как и раньше. Маюри терпеливо отматывал запись назад, по тридцать, по десять, по пять минут. Он был терпелив, но это не значило, что он любил тратить время даром, в раздражении он отмотал запись на два часа назад. Насторожился. Звуки были, неразборчивые, непонятные.       «Ещё на час».       Громкий крик раздался в его ушах. Маюри напрягся, его глаза уткнулись в пустую, ничего не значащую картинку на экране. Звуки наполняли уши. Тональность звуков, наполнение, эмоциональное насыщение. Крики имели определённый ритм, Маюри представлял себе, как могла выглядеть причина. Глаза его сощурились. Это было слишком похоже на половой акт. Он представлял себе борьбу, но крики имели иной эмоциональный оттенок. Положив руки поверх наушников, он прижал их к своим ушам плотнее.       «Всё-таки стоны. Довольно громкие, судя по звуку, он приглушён, доносится из другой комнаты.       Комнаты Ичимару.       Ох, Капитан Хитсугая»       Поёрзав от нетерпения, он отмотал назад. Он крутил запись назад до тех пор, пока не услышал самое начало.       «Вот это стоны, однозначно. Не кричит       Любопытно, Капитан Хитсугая может так стонать»       Маюри потерял счёт времени, он слушал, опустив голову на руки, в голове его рождались образы, создаваемые звуками. Он как будто бы видел происходящее. Представлял позу, самую вероятную, самую возможную. Позу, в которой возможны были такие крики.       Он отмотал вперёд.       «Вот, здесь начало. До этого он не кричал, а вот здесь почти самый громкий вскрик. Это однозначно начало, здесь он ещё не охрип.       А вот Ичимару не слышно.       Ну, я не удивлён».       Поправил свои хакама, он чуть приподнял брови – под его рукой чувствовалось что-то твёрдое и ему хорошо было известно, почему оно стало твёрдым. Засмеявшись, он пробормотал «Капитан, ваши стоны возбуждают не одного только Ичимару». Он смеялся, жёстко, с издёвкой, над собой, над ситуацией. В действительности же его возбуждал сам процесс опыта, проведение эксперимента. Процесс. Сами шинигами и другие существа не пробуждали в нём подобного интереса. Ему не было нужды прикасаться к себе, возбуждение не мешало ему, не раздражало, не нервировало, не сбивало с мыслей. Постепенно оно уходило само, не причиняя ни малейшего дискомфорта.       Взяв чистые листы, он надписал время записи, краткие наблюдения. Время процесса. Теперь надлежало сделать тоже самое со всеми остальными записями. В предвкушении Маюри свёл и развёл ноги, вытянул пальцы на ногах, сжал и разжал пальцы рук.       «Капитан Хитсугая, вы не беспокойтесь.       Я просто постараюсь узнать о вас как можно больше»       Губы его растянулись в злорадной, довольной улыбке. Он вновь открыл закрытую им всего секунды назад запись, отмотал её. Воспроизвёл.       «Покричите для меня ещё немного, Капитан.       Я всегда любил крики».