Ясный день

      Как и предположил Ичимару, в полной мере он оправился лишь через трое суток. Лишь через это время ему стало возможно подняться с постели, не переменяясь в лице, без мучений, без плотно сжатых зуб и прочих выражений сильнейшего напряжения. В три дня боль его значительно ослабла, она по-прежнему ощущалась, тянущее сильное чувство оставалось, но оно не было столь мучительным, как в первые три дня, когда он не мог подняться без помощи Ичимару.        В дни почти полного бессилия ему часто казалось, словно двери вот-вот отворятся, без причин, без видимых особых причин к ним в комнату придёт кто-нибудь из осведомлённых. Вроде Кучики Бьякуи или Куротсучи Маюри, он думал об этом и мысли эти не давали ему покоя, заставляя всегда быть настороже, быть внимательным. Почти в лихорадке опускался Тоширо на простыни, всегда свежие, чистые, он стремился скрыть их связь, в полной мере не сознавая причин своего поведения. Казалось, словно это ни за что не смогли бы принять, ведь Ичимару, пусть и помилованный, был преступником в прошлом. Но тут же воспалённый ум говорил ему, приводил бесчисленные примеры, когда Совет сорока шести отменял свой приговор, он напоминал себе о вайзардах, некогда точно также признанных преступниками, а теперь — они даже смогли занять пост Капитанов отрядов и ниже.       В такие минуты он успокаивался, понимая, что возможно их связь примут, поймут, не станут упрекать его в связи с «преступником».       Тогда же, в эти же самые мгновения, буквально тут же, ему слышались слова Ичимару, ранее озвученные ему, о чрезмерной заботе Тоширо о чужих мнениях, чрезмерной ведомости ими. Хмурясь, раздражаясь, он отворачивался к окну, не желая более думать. Множество мыслей рождалось в его уме, и Тоширо уже по завершению первого дня заставил себя подняться: мысли были столь невыносимы, что почти физически он жаждал выйти из комнаты, занять свой ум работой, что всегда в скором времени настраивала его на рабочий лад. Присутствие Ичимару, пусть и приятное, желанное, сбивало его с толку. Привыкший долгое время находиться один, он понемногу чувствовал, как совместное времяпрепровождение с Ичимару становилось всё более приятным, простые вещи, вроде совместного принятия пищи, ванной, разговоры, порой слишком тесные и томные, становились всё более желанными, а главное — привычными ему.       Но случалось и обратное, мгновения, когда ему было необходимо остаться одному, без присутствия Ичимару, он чувствовал, порой Ичимару желает совершенно аналогичного.       Тоширо помнил ещё с Академии, на лекциях по введению в психологию осуждённых, ясно говорилось: один из тяжелейших моментов нахождения новоприбывших осуждённых, если же те направлялись в колонии, что было характерно для отдельных стран Мира Живых — они изучали Мир Живых, в частности, особенности психологии тех или иных категорий граждан, это было необходимо, они обязаны были адекватно воспринимать обстановку на местности, если бы им потребовалось осуществить вылазку в Мир Живых, — осуждённые, находящиеся в колониях, испытывают острую, невыносимую потребность остаться наедине с собой. Постоянное нахождение в группе, состоящей из пятидесяти и более человек, выматывает личность, изводит её, раздражает. Совместное нахождение двадцать четыре часа семь дней в неделю на протяжении нескольких лет настолько поражает их ум, что многие, желая, наконец, оказаться наедине с собой, вне постоянного шума и окружения довольно специфического контингента, намеренно нарушают режим, да так серьёзно, дабы охранники непременно сделали им не выговор какой-нибудь, а посадили в штрафной изолятор или ещё что-нибудь подобное, в Мире Живых это уединённое место называлось по-разному, но суть его всегда бывала неизменна. Одиночная небольшая камера.       Человеку невыносимо находиться одному, но точно также ему невыносимо постоянное нахождении с кем-либо, в точности это же было характерно и для шинигами, как известно, мало чем различавшимся между собой, им всегда необходим выбор.       В первый же день Тоширо вышел в должность, не смотря на всю тяжесть своего состояния. Безусловно, тяжестью состояния это можно было назвать лишь с определённой долей условности, это не было ранение в сражении, не было поражением от удара меча, «Впрочем…», с некоторой издёвкой над самим собой думал Хитсугая — «в какой-то мере это можно назвать повреждением, полученным в сражении», но тут же он одёргивал себя, Тоширо не любил пошлость, в каком бы выражении она не предстала перед ним. Ичимару помог дойти ему до двери, буквально, перенёс, и Тоширо, с невероятным трудом заставляя себя сохранять спокойное выражение лица, сказал тогда Ичимару закрыть за ним дверь, Гин исполнил его пожелание с некоторой задержкой, ибо как нельзя лучше, понимал, каково состояние Капитана было в эту минуту, но весь вид Хитсугаи, его решимость, лицо, полное непоколебимой уверенности, сказали Ичимару, — всякое воспрепятствование Капитану встретит сильнейший отпор со стороны последнего. Ичимару не стал препятствовать ему, не желая выказать сомнение в способности Капитана принимать самостоятельные решения и уж тем более не желая унизить его.       Но внутри него горело сильнейшее желание увидеть, как лицо Капитана исказится от боли, что наверняка в эту секунду пронзала его поясницу и спину, увидеть, как тот рухнет на пол, на ослабших от боли ногах, всё ещё будто бы ватных, не крепких. Желая отогнать навязчивую и жестокую мысль, он затворил за Капитаном дверь, словно отгородившись от собственных мрачных мыслей, что приходили ему на ум время от времени.       Ичимару понимал, от чего в его уме рождаются столь жестокие фантазии: десятилетиями он находился подле жестокого, бессердечного, как сказали бы иные шинигами, видел его свершения и сам творил их.       Каждый акт жестокости, каждый премерзейший эпизод его биографии отпечатался в его личности, в его характере, — иного и не могло произойти. Так, чтобы не отразиться на его личности, как минимум — на его воспоминаниях… Подобное не проходит бесследно.       Облокотившись о стену, он ждал Тоширо, стараясь не вслушиваться в звуки за дверью. Чтобы не представлять, не думать, не видеть. Ему казалось, словно вскоре он по-настоящему реализует одну из своих фантазий, совсем, как тогда, Хитсугая совсем недавно напомнил ему про тот случай, буквально, позавчера. Когда он кормил его рисовыми шариками с рук. К слову, в этом жесте тоже было многое.       Хитсугая помнил, не мог не помнить, это было болезненно и странно, необъяснимо с позиции здравого смысла, поэтому с величайшей долью вероятности, Тоширо запомнил тот момент, когда Ичимару жестоко сдавливал плоть его шеи зубами, стремясь не кусать, а прокусывать, стремясь даже не кусать, но душить. Он помнил, как чудовищно сильно эта мысль давила на него, как сводило его руки от желания осуществить задуманное, но удержался, чуть ли не из последних сил. Помнил.       Тогда он мог всё испортить и Хитсугая ни за что не поддался бы ему.       Словом…«Поддался? Боже, Гин, так ты неискренен?» — с усмешкой произнёс он сам себе, в своём беззвучном монологе. «Для тебя «игра всё»?» — Цитируя Тоширо, говорил себе Ичимару, играясь с самим собой, несерьёзно, полушутя, тем самым отгоняя другие, более навязчивые, стократ более искренние мысли, по сути своей, являвшиеся желаниями:       «Я снова… чувствую желание овладеть им. Ги-ин, это дитя ещё не оправилось, он с трудом может ходить, имей совесть», — на лице его отразилась насмешливая улыбка, веки его закрытых глаз напряглись, лицо приобрело хитрый, лукавый характер. «Нужно знать меру, Тоширо чувствует себя совсем плохо, ты думаешь лишь о своём желании.       Но это нормально же да? Для шинигами, для людей… для всех. Всё сущее думает в первую очередь о себе, заботясь лишь о своих ощущениях, это необходимо для выживания.       Даже когда они объединяются в группы, всё это не более чем лучший способ обеспечить каждому из членов группы больший процент остаться в живых. Лишь способ, манёвр, не более того.       Тогда твои чувства тоже? Ты не считаешься с его ощущениями? Разве ты не заботился о нём всего пару мгновений назад?       Шинсо… я так давно не слышал тебя. Узнать бы, где ты находишься, я даже не ощущаю тебя, словно ты совершенно исчезла.       Отвратительно. Они держат меня здесь, словно…       Но.       Погоди-ка…»       Постучав о дверь костяшками пальцев, он произнёс, как обычно, растягивая буквы:       — Капита-ан, вы та-ам жи-ивы?              

***

             По происшествию трёх дней, Тоширо, сумевший выйти в должность уже в первый день, чувствовал себя гораздо лучше. Ему не приходилось прилагать титанические усилия, дабы лицо его не выражало всех тех истинных чувств, что происходили в нём во всё время его пребывания в чрезвычайно неудобном, сидячем, положении.       Тоширо был рад, что теперь все эти ощущения не рождались в нём. Когда он пробует сесть, нет, садится, когда собирается встать и встаёт, то чувствует лишь жалкие, слабые отголоски, но до того неважные, что игнорировать их не составляло для него никакого труда. Это совсем не было похоже на мысли его в первый день, он припоминал их, даже помнил: «Неужели когда-то я садился, не морщась от боли, не пытаясь скрыть своё выражение лица? Неужели раньше это движение я выполнял без малейшего труда? Как же… » — он помнил и теперь его охватывала чуть ли не радость от осознания, что теперь это не более, чем пройденный этап.       Он и не предполагал о мыслях Ичимару, считая, что Гин только пойдёт к нему навстречу, не принуждая его вновь испытывать эти муки.       На сердце становилось теплее, когда он увидел Матсумото вновь, и теперь, в третий день, он вновь застал её на рабочем месте.       «Ну как, «за рабочим», если диван таковым можно назвать. Что это вообще за работа такая, валяться на диване?» — Матсумото, ты вставать собираешься? — без тени злости произнёс он, даже с некоторой теплотой к ней, что не мог, да и не желал скрыть. Матсумото, чуткая ко всем малейшим изменениям в поведении кого-либо, с удовольствием потянулась. Этот тон она интерпретировала иначе — «Матсумото, можешь отдыхать с чистой совестью», — конечно же Хитсугая даже близко не имел этого ввиду, но и всерьёз препятствовать ей продолжать её занятие у него не было совершенно никакого желания.       С полным спокойствием, но главное — без малейшего напряжения в фигуре, он прошёл по кабинету, отодвинул тяжёлый, выкрашенный в охру, а порой ему казалось — в золото, стул, сел на него, не испытывая при этом той мучительной боли, что ощущалась им ещё вчера. «Думаю, если бы Ичимару не мазал меня каждое утро» — со смущением думал Хитсугая, оглядывая стол, оценивая объём работы, — «боль не прошла бы столь скоро». Ему не приходили иные мысли, вроде — «если бы они вовсе не…», потому как он понимал, всё произошло с его согласия, по его воле, он изъявил желание, он хотел. И, пусть последствия были болезненными, сам процесс Хитсугая припоминал с невероятнейшим смущением, но мысли эти были приятны, он тут же отгонял их, ведь они вызывали в его теле совершенно определённую реакцию. Оно желало вновь ощутить прикосновения, но в то же время Тоширо страшился боли, что последовала после, на следующий день. Он не был готов вновь проходить через это «…но Ичимару же говорил, постепенно… Постепенно мне станет легче, да и он говорил, что будет…» — даже мысленно он запнулся на слове, но додумал его, не желая прерывать свою мысль, даже если она не была озвучена вслух — «… подготавливать меня дольше».       «…Я буду нежен с ва-ами-и, Капитан.       Вам больше не будет столь больно…».       Одна только сила воли не позволила ему замотать головой. Ичимару часто говорил нечто такое, что будоражило весь его ум, всё его сознание, не привыкшее даже на немного к сколько-нибудь похожему обращению.       Тихо вздохнув, он придвинул к себе документы, стопкой стоявшие по правую руку от него. Будучи правшой он не любил, когда что-либо лежит большой кучей справа, мешая ему писать, мешая его руке свободно двигаться. Его раздражало, когда ему ставили документы по правую руку, Матсумото знала об этом и поступала так лишь в те объективные моменты, когда по левую руку поставить документы оказывалось затруднительным. Достав перо и чернильницу из ящика стола, он потянулся было к документу, как услышал замечание Матсумото, преспокойно разлёгшейся на диване, закинувшей нога на ногу, весь вид её выражал полнейшее умиротворение, спокойствие, а главное — нежелание работать.       — Вот теперь-то ясно, насколько сильно вы вымотали себя, Капитан. Со мной вы можете быть откровенным, я сто раз говорила вам, отдых необходим каждому. Если вы беспокоитесь, что вас назовут ленивым… Да вы ни в коей мере не можете и близко считать себя ленивым! Ни один из Серейтея, да и из всего Общества Душ даже не подумает назвать вас таковым. Такая абсурдная мысль.       — Матсумото, твои слова вызывают обратный эффект, — откровенно произнёс Тоширо, тем не менее, чувствуя себя довольным. Он уважал своего лейтенанта, чувствовал удовольствие от общения, ему всегда было приятно сознавать, насколько разные они, насколько непохожие. Именно это увлекало его особенно, ощущение, что она является тем характером, каким ему не стать никогда. Она любила шумные места, своего рода, вечеринки, любила большие компании, где всегда бывало множество шинигами, легко находила общий язык с незнакомцами, с друзьями, даже с врагами, почти никогда не вызывала чьего-либо нерасположения. Она была интересна, умна, общительна, с сильным характером, с чрезвычайно обширным багажом знаний, опыта.       Тоширо припоминал также и то, важное, а может и вовсе не важное, обстоятельство, что Матсумото была ровесницей Ичимару, что значит, много старше него. Она знала больше, видела больше, но, конечно же, Тоширо не имел заблуждений, связанных с возрастом.       Он прекрасно сознавал, возраст зачастую является исключительно лишь социальным конструктом, в действительно далеко не всегда себя оправдывающим. Возможно многое постичь и узнать и в раннем возрасте, возможно многого не знать и в старости. В зависимости от выбранных путей в личности развиваются те или иные черты; понятное дело, если один посвятил себя определённой профессии или же деятельности, а второй никогда прежде ею особо не интересовался, то первый, будучи более юным, даже значительно более юным, превосходил своего старшего товарища чрезвычайно сильно, даже, может быть, абсолютно.       Его всегда раздражало, когда шинигами соизмеряли его понимание вещей или же его силу исключительно лишь в соотношении с его возрастом, что всегда, особенно поначалу, когда собеседник или же противник, в зависимости от исходной ситуации, не знали его, ставили ему в недостаток. Каждый считал, будто бы возраст предопределяет ум, силу, характер. Хитсугая внутренне испытывал сложные, приятные ощущения, когда противник испытывал потрясение, узнав каково истинное положение дел.       В особенности сильнейшее потрясение испытывали те из шинигами, что оказывались в конечном итоге не просто не равными ему, но значительно ниже, слабее.       Ощущение некого удовольствия он испытывал лишь в самом начале, ибо чувство обиды, когда его унижали, ориентируясь на одну только его молодость, что значит, возраст, было сильным и глубоким. Что говорить, тема эта была болезненна ему именно по той причине, что каждый считал, будто бы своим долгом, упомянуть его возраст в совокупности с любым его успехом.       Он мог привести огромное множество примеров такого отношения:       «У тебя такие невероятные успехи в бокудо, надо же, ты ведь так юн!…»       «Кто бы мог подумать, что такой малыш так хорошо умеет фехтовать. Мне даже кажется, ты лучший фехтовальщик из всех, кого я знаю…»       «А вы довольно зрелый характером и не скажешь, ведь вы такой молодой. Я бы сказал, юный. …»       «Лучше бы ты не говорил» — мысленно ответил своим воспоминаниям Тоширо. В то время, когда фраза была обращена к нему впервые, он был слишком удивлён подобным обращением к нему, чтобы выразить свои мысли так, как он сделал бы это теперь.       Значительное количество подобных фраз он услышал именно во время учёбы в Академии, что предсказуемо, ведь должен же он был с чего-то начинать, а успехи его уже в самом начале были поразительны.       Когда его назначили в Капитаны, тогда слов, похожих на эти, было столь много, что в конечном итоге, некогда радость от осознания собеседником условности возраста, сменилась скукой, граничащей с безразличием. Какое бы то ни было событие, повторённое сто раз и более, обычно не может вызывать удовольствия и хоть сколько-нибудь приятные мысли.       Теперь все подобные восклицания не рождали в его сознании ничего, кроме желания услышать главное, суть. Он даже порой перебивал говорящего, — «Переходи уже к сути», — правда, такое случалось лишь в моменты его раздражения, всё же чаще всего он слушал говорящего спокойно, безразлично, до самого завершения фразы. Лицо его в такие минуты выражало то самое, глубоко говорящее выражение, что собеседник тут же стремился избрать другой тон или же иной комплимент, если говорящий ошибочно полагал, будто бы сравнение его успехов с возрастом может быть ему приятно.       Увы, столь чуткие к мимике собеседника и характеру беседы встречались ему далеко не всегда. Порой попадались характеры, на вроде Казешини, с наслаждением игравшего на чувствах, а если точнее и конкретнее, даже, можно сказать, прямолинейнее — на нервах.       «Если так подумать, я с ним ещё ни разу не сталкивался».       И тут же он добавил, мысленно, словно фоном «не считаю это упущением. Мне Гина хватает с лихвой».       Потянувшись за следующей папкой документов, представленной ему этим утром Матсумото, он, весело размышляя про довольно скорый темп своей работы, заметил письмо, что лежало меж документов. «Адресованное… «Капитану десятого отряда, Хитсугае Тоширо». Неподписанное».       «Снова Кучики?».       «Нет. Это не может быть он, Кучики осторожен, он передал бы мне письмо лично либо через доверенного посредника. Он бы ни за что не стал бы поступать подобным образом.       Это не он». — Держа письмо в левой руке, Тоширо нагнулся вправо, рука его отодвинула ящик стола, внутри разделённый на отсеки — собственная работа Матсумото. Капитан десятого отряда любил порядок. Рука безошибочно нащупала нож для конвертов в отведённом для того месте, вынула его. Поднеся нож к линии склеивания конверта, к самому уголку его, Тоширо одним аккуратным, но точным движением разрезал бумагу. Нож этот всегда был достаточно острым, чтобы резать бумагу без помех и погрешностей, всякий раз Хитсугая точил его, когда замечал хоть малейшую затупленность лезвия.       Положив нож в отведённый для него отсек и закрыв ящик стола, Тоширо обратил своё внимание к письму.       Вынул сложенный вдвое лист, не глядя положил пустой конверт на стол, поверх не исписанных ещё бумаг, развернул письмо.       Ему бросилась в глаза фраза, написанная густыми чернилами, плотными, писавший совершенно определённо желал, чтобы он заострил своё внимание в первую очередь именно на этой фразе.       Значение фразы было грубым и неприятным.       «Вы опорочили честь Капитана!» — гласила первая строка письма, написанная густо, более крупно, нежели все нижеследующие строки.       «Занятное начало письма», — произнёс он мысленно. Не смотря на небрежно прозвучавшую фразу, он, тем не менее, внутренне собрался, готовый читать, теперь совершенно определённо, письмо неприятного содержания. Ему не понравилось, но в первую секунду, когда он увидел письмо, он подумал, что это — письмо с любовным характером. Однажды Укитаке говорил ему о таких письмах, смущённо смеясь, пребывая явно во власти своих воспоминаний:       «– Письмо было такое, знаете… Неоднозначное. Во-первых, мне тогда ещё юноши не признавались, но это было не главным. Текст был откровенно… эротического содержания. Мне было очень неловко читать.       — О, тебе такие письма пишут — произнёс Кьёраку Шунсуй, весёлым тоном, но несколько напрягшись — вернее, писали? Или что, ещё пишут? Кто бы мог подумать.       — Д-да нет, в этом не было ничего такого, просто… — И добавил, шёпотом, отворачиваясь от внимательных глаз Хитсугаи, обращаясь тихо, почти что неслышно, так, чтобы лишь один только Кьёраку услышал, — ты мне сейчас ключицу сломаешь, Шунсуй. Так плечо сдавил, перестань.       Хитсугая смотрел на них тогда равнодушно, но с некоторой заинтересованностью. Он не пребывал в апатии, но и не испытал особых чувств от представшей перед ним картины. Словом сказать, он никогда не жаловался на слух и услышал каждое слово, обращённое не к нему, каждое из слов, что он не должен был услышать. Он даже помнил, о чём подумал тогда, наслаждаясь вкусом своего чая — «Вы ведёте себя так, словно я не знаю о вас. Какая глупость, и надо это скрывать? Некоторые старики жутко странные».</i>       Хитсугая, читая строки ниже, подумал, улавливая и суть написанных слов и в то же время вспоминая прошлое так, словно оно было только вчера, совсем недавно. «Я был слишком резок тогда, они вовсе не старики. Укитаке… Не представляю, каково теперь Кьёраку.       Он потерял всех, с кем у него были связаны самые глубокие воспоминания.       Главное, он потерял Укитаке… Они были вместе столь долго.       Это же глупость, зачем они скрывались?».       «Так, не отвлекайся» — мысленно произнёс Хитсугая, возвращаясь к содержанию письма. Оно было презабавным. «…Вы посещали преступника на протяжении нескольких недель, по нашим сведениям, минимум двух…»       «По их сведениям?       Трёх, если быть точным, но не суть».       «…проводили у него два, а то и более часов…»       «Эта фраза звучит странно. Пусть»       «…невозможно находиться с преступником в одной комнате, в одном помещении, столь долго и так часто, и не навредить ему. Вы, как минимум, должны были желать убить его…»       «Милое представление о Капитане отряда. О каком убийстве может идти речь если в то время уже огласили решение Совета сорока шести — о помиловании?       Если это писал шинигами из моего отряда…       Нет, такого шинигами в принципе не должно быть ни в одном из отрядов».       «…мы считаем…»       «Мы значит?       Интересно».       «…пусть вы и прекратили всякое общение с преступником (мы не видели, чтобы вы посещали его палату или же больницу)»       «Они следят за мной?»       «…но ваше поведение недопустимо, по какой бы вы причине не посещали его, вы должны понести за это ответственность.       Мы доложим о вашем поведении Главнокомандующему, он должен быть в курсе вашей авантюры, слишком напоминающей измену.       Будьте уверены, он примет меры».       «Уже принял». — Да-а.       — Ммм… Капитан, что такое?       — Да ничего, письмо.       — Вам в последнее время частенько писать стали. Любовное, я надеюсь?       Хитсугая вздохнул, посмотрел из-под бровей на своего лейтенанта, с видимой усталостью, чуть ли не со вздохом, произнёс: — Матсумото.       — Но если это кто-то старше вас, то вы будете выглядеть странно вместе.       Его как будто укололи.       — Ты думаешь?       — Вы выглядите юным. Поэтому, так может статься.       — С какого же возраста тогда прилично встречаться?       — Да по-разному бывает… Капитан! — воскликнула Матсумото, резко приподнимаясь на диване, Хитсугая приложил неимоверное усилие, дабы не закусить губу от досады на себя. — Вы встречаетесь с кем-то? Этот шинигами старше вас?       — Брось эти разговоры. Конечно же это не так.       Матсумото смотрела внимательно, её явно не устроил ответ, Хитсугая, внешне совершенно спокойный, мысленно, в суете, прикидывал, какие возможно использовать варианты, что действительно помогут ему устранить его оплошность, он сказал слишком много. «Как же это я, я же никогда раньше так не оговаривался.       Раньше и поводов не было» — вторил ему собственный голос.       «Меня и раньше было легко задеть, помню, как легко спровоцировал меня Айзен. Как легко манипулировал мной, я даже пронзил Хинамори, ошибочно думая, будто бы это Айзен. Ну, в сражении с квинси я, конечно, показал себя гораздо более лучшим образом, но моему самоконтролю, мягко говоря, ещё есть куда развиваться.       Тема наших… отношений для меня значит многое, моя собственная реакция на слова Матсумото лишь подтверждение тому. Лишнее подтверждение тому» — с раздражением, адресованным к самому себе, думал Хитсугая, понимая, что пауза слишком долгая, чтобы добавить опровержение, ладно встроившееся бы в контекст.       Хитсугая внимательно смотрел в строки письма, мысленно решив создать видимость, словно его фраза и не требовала продолжения, словно всё это настолько очевидно, что не требует никаких разъяснений. А предположение Матсумото — одно только предположение, не более.       «Внизу стоит дата. Три недели назад? И оно оказалось у меня только сейчас?       Значит, Кьёраку, если они в действительности реализовали свой план, уже в курсе.       И он не посчитал необходимым делиться со мной полученными сведениями. Да и зачем? Я, конечно, ни разу не получал писем о любви, но уже не в первый раз получаю письма ругательные. Раньше пишущих не устраивал мой возраст, потом не устраивала строгость, теперь вот это. Каждый раз легко вычислить автора письма. Это несложно, они всегда выдают себя сами. Желая получить ответ на своё письмо в виде моей реакции, коей обычно не бывает, они предпринимают более решительные меры и уж тогда сами выдают себя.       Ну что ж. Три недели я их игнорировал, если уж так. Они, наверное, не в курсе, что я письмо получил только теперь. Эту-то папку я и откладывал во всё время.       Значит, скоро должны последовать решительные меры.       Если уж честно…       …всё это такая чушь.       Только отвлекает. Итак, у меня ещё вон та стопка и, вот эта» — размышлял про себя Тоширо, оглядывая помещение кабинета. «Начнём, пожалуй, с тренировок новоприбывших в отряд… Отчёты».       «Я бы вновь хотел попробовать тот чудесный чай, что пил только вместе с Укитаке. Сладости ещё эти, прекрасно подходящие по вкусу…       Что за мысли…».       

***

      — Капитан, вы что же, останетесь работать? В скором времени эти документы не потребуются, вы бы… — понимая всю тщетность просьб, аналогичной произнесённой, Матсумото всё же не могла не произнести её, всерьёз считая, что Капитан перерабатывает. Она было подумала, что он взял пару выходных после подготовки годового отчёта, но он явился на следующий же день.       Конечно же, столь высокая работоспособность восхищала, но вместе с тем в ней совершенно оправданно рождалось беспокойство. Здоровье Капитана имело для неё большее значение, нежели работа, какой бы важной та ни была.       — Матсумото, всё в порядке, я хочу покончить с этими двумя папками. Они уже какую неделю раздражают меня, ты же знаешь, мне не нравится оставлять работу на потом.       — Да. — несколько обескураженная прямотой, она, тем не менее, не выказала этого нисколько. Но после, мысленно, она поправила себя, сказав себе, что это, в сущности, не представляет большой особенности. Капитан бывал с ней и более откровенным, нежели сейчас, это зависело от ситуации, от контекста. В общем-то, ему нечего было скрывать от неё, она помнила его совсем юным, провела с ним достаточно много времени, чтобы изучить его характер, это было столь же верно и оправданно, как и обратная сторона медали, — точно на столько же знал её и он.       Конечно же, каждый вычленяет в тех или событиях жизни свои, личные моменты, многое, что помнила она, не помнил он, так как не заострил внимание, не заметил, посчитал важным другое, точно также было и наоборот, — не помнила она, но помнил он. А между тем, Хитсугая, по-видимому, не закончив разговор, решил продолжить его:       — Мне любопытно. Ты сказала, что большая разница между двумя шинигами, что близко общаются между собой, кажется странной. Это действительно так? Я никогда не обращал на это внимание. Наши отношения с тобой тоже кажутся странными?       — Наши? О, — она, вначале чуть опешив, засмеялась в полный голос.       Матсумото посмотрела на Капитана, плечи её всё ещё вздрагивали от недавнего сильного приступа смеха. Хитсугая смущённо и нахмуренно смотрел в документы, но при взгляде на него сразу становилось ясно, он сосредоточен на её реакции, но никак не на документах. — Нет, Капитан, я думала, что вы говорили тогда про более близкие, интимные отношения. У нас с вами товарищеские, дружеские, ну — она усмехнулась тем смехом, что предвещал новый сильный взрыв смеха, — насколько мне известно, у нас с вами именно такие отношения. Или я чего-то не знаю?       Тоширо смутился донельзя. Почему-то само предположение стало отвратительно ему. До того сильно, что сам он поразился своей реакции. Притом у него создалось совершенное понимание — дело было не в Матсумото, любой шинигами, предположивший с ним отношения такого рода, вызвал бы у него точно такую реакцию — отвращения и омерзения. Любой, если только это не Ичимару Гин.       Собственное ощущение было поразительным и сильным, глубоким, от осознания у него чуть закружилась голова, она казалась лёгкой, новое, никогда прежде не ощущаемое им чувство, поражало его. Оно не было похожим ни на что.       Он никогда не ощущал столь сильного чувства отвращения, продолжать разговор стало невыносимо, до того он был омерзителен и гадок ему. Он не смог вымолвить ответ, хотя где-то, на втором или ещё каком уровне мыслей, внутри, словно фоном подумал, «мне необходимо завершить мысль, ответить хоть что-то, иначе можно истолковать моё молчание по-разному…», но даже эта мысль лишь углубила его собственное отвращение.       Осознание, что ложное, удивительно омерзительное представление может запомниться ей, было стократ ужаснее, и он произнёс, сдавленным голосом, не желавшим произносить слова, — каждое слово Хитсугая с усилием выталкивал из себя, заставляя складывать простые слова в предложение: — Конечно же мы… друзья.       Тут же контекст фразы словно преобразился, став вновь приемлемым, комфортным, и он добавил, уже увереннее: — Я считаю тебя не только подчинённой, но и другом, товарищем. Я доверяю тебе, Матсумото. — Он редко бывал столь откровенен с кем-либо, сейчас Тоширо не отдавал себе отчёта, почему ему показалось важным произнести это.       Но если бы он задумался, то непременно понял бы, откровенность его была вызвана внутренним желанием как можно точнее выразить своё собственное отношение к ситуации, к отношениям; желание разъяснить каждую мелочь, дабы в зародыше уничтожить всякое предположение, всякое жалкое сомнение в ином характере их отношений, что ни на секунду не родилось в уме лейтенанта, опустившей свою фразу одной только шутки ради.       Если бы Матсумото узнала, как в действительно Хитсугая отреагировал на её слова, сколь много он почувствовал и испытал, она бы ни за что не произнесла своей фразы, но Матсумото не знала, а Хитсугая даже не попытался бы ей сказать об этом.       — А почему вы спросили, Капитан? Про такие отношения?       Всякая охота говорить отпала у него совершенно. Всё его желание узнать непосредственно от Матсумото о множестве деталей уклада общественного мнения на тот или иной счёт, растворилось бесследно, ибо Хитсугая не желал поднимать эту тему вновь, в его уме, она, ассоциированная с произошедшим всего пару минут назад эпизодом, вызывала отвращение.       Внутренне, про себя, он решил впредь не поднимать этой темы.       «Я способен всё понять сам. Ещё чего не хватало, спрашивать о таком. Хорошо, что хоть так, да и Матсумото, судя по всему, даже не поняла, какую мерзость она произнесла. Больше не стану спрашивать её, да и других, о таком.       Какая же, чёрт возьми, неприятная ситуация получилась».       — Да ничего такого. Слышал мнения соответствующие. У самого меня такие отношения не вызывали никакой реакции. И теперь не вызывают. Поэтому мне непонятно, в чём же здесь заключается особенность, — вздохнул, чувства его выровнялись, но неприятный осадок, он остался, — оставим этот разговор.       — Капитан, — Матсумото переменила своё положение на диване, села, серьёзная, решительная. Лицо её выражало уверенность, — мне не хотелось бы учить вас, но раз уж такой разговор, то позвольте мне прояснить кое-что. Если у вас возник интерес разрешить проблему, то желаемое следует доводить до конца, — Хитсугая раскрыл было рот, чтобы произнести возражение, но Матсумото подняла руку вверх, останавливая его.       — Дослушайте. Знаете, как бывает, если заблуждение не развеять? Возможно столько всего поверх него навыдумывать, столь же ложного, даже абсурдного, что после и не поймёшь, где ложные представления, а где правдивые и есть ли хоть крупица правды в этих представлениях.       — Матсумото…       — Капитан. Я говорю всерьёз. О чём вы хотели спросить меня?       Уже было поднявшись, он вновь сел за стол, готовый говорить. Решимость Матсумото подняла и его собственную уверенность, он доверял ей и знал, Матсумото он может доверить свои вопросы, она способна разрешить их. Более того, она способна понять его. Конечно же, он ни на секунду не задумывался об абсурдной, даже дикой мысли, рассказать ей всё ему известное.       — Я уже спрашивал. Почему большая разница в возрасте между шинигами кажется окружающим странной?       — Проясним сразу: если речь идёт о дружбе, то мыслей таких обычно не возникает, но если же возникает хоть малейший намёк на нечто большее, заинтересованность с той или иной стороны, тогда могут возникнуть мнения. Здесь уже важна сама разница в возрасте.       Почему? Если разбирать этот вопрос… Дело в способности партнёров осознавать ситуацию, адекватно реагировать. Выступать полноценным партнёром в отношениях. Это значит, в том числе, и возможность по своей воле прекратить отношения, если возникла такая необходимость.       Но, — она усмехнулась как-то едко, так, словно каждое произнесённое ей слово саму её нисколько не убеждало и не казалось хоть сколько-нибудь достоверным и тут же произнесла фразу, в полной мере убедившей Хитсугаю в верной интерпретации её реакции, — всё произнесённое мной только что: полноценный партнёр, возможность по своей воле, возможность осознавать… Всё это очень условно. Понимаете же, даже два ровесника, два взрослых шинигами могут запросто не удовлетворять этим параметрам. Один точно также может манипулировать своим положением, осведомлённостью в… любых вопросах, точно также способен воспрепятствовать другому партнёру выйти из отношений.       Хитсугая хмурился. Он не понимал логики, не видел смысла в реакции окружающих, раз уж критерии эти настолько оценочны, условны. Хмурился, чуть надув губы, совсем чуть-чуть, не контролируя это — стремился понять.       — Так, становится ясно, что взаимоотношения даже взрослых партнёров, ровесников, могут быть далеко неравноправны, нет, иначе. Неравноценны — да. Вижу, пока не ясно, но я продолжу: тогда становится вопрос: а в чём же странность отношений с большой разницей в возрасте, если возраст не приносит всех тех преимуществ, о которых мы говорили ранее? Тогда становится практический ответ. Зачастую, чаще всего, партнёры, если их чувства романтического толка, стремятся к более… тесному контакту. То есть…       Хитсугая кивнул, показывая, что он вполне понял и прояснять этот момент не нужно.       — Да. Вот. Если разница в возрасте между партнёрами серьёзная, то часто бывает, разница и в их параметрах — росте, физической комплекции, иных моментах… тоже наличествует. Порой довольно значительная. Тогда возникает вопрос, не будет ли акт любви, — Матсумото усмехнулась, она стремилась избежать любого упоминания этой темы, ясно видя, насколько она смущает Капитана, но всё же не смогла упоминания о процессе избежать полностью, — напоминать акт насилия? Не причинит ли он партнёру чрезвычайно сильных повреждений? Сможет ли тот из партнёров, что более юн, в случае необходимости, остановить процесс? Послушает ли его в действительности более старший партнёр?       Хитсугая молчал, внимательно слушая.       — Тогда обычно говорят, что старший партнёр не послушает, тогда всё станет актом насилия и прочее в этом роде. Но. Точно такая разница в комплекции может быть и между взрослыми шинигами, возьмём, например, Капитана одиннадцатого отряда, Капитана Зараки Кенпачи. Внушительность его физической комплекции не вызывает сомнений, не так ли? По такой логике с ним может находиться только шинигами с точно такими же физическими показателями, чтобы в случае необходимости остановить его.       — Матсумото, вот ты приводишь примеры и тут же опровергаешь их…       — Да, Капитан. Мы перешли к главному — нет никакой точной характеристики, почему общество может воспринять отношения между партнёрами со значительной разницей в возрасте отрицательно. Всё отношение основывается на названных мной параметрах, способности осознавать, понимать, выступать полноценным партнёром, влиять на ситуацию, но это всё, каждый из критериев — абсолютная условность. Высокий возраст как будто бы выступает гарантом, что все эти критерии у шинигами развиты в достаточной мере.       — Возраст… Но ведь…       — Да. У него может и не быть никакого понимания, а у юного, напротив, зрелая и полная оценка ситуации. Поэтому теперь у нас, оценивая взаимоотношения партнёров, хотя, на самом деле, дико наверное звучит… Оценивать. Кому вообще позволено вмешиваться в личную, да при том настолько, жизнь шинигами? Но, не суть. Мы про общественное мнение, оно, к сожалению, оценивает всё. Теперь, как я всё чаще слышу, у нас оценивают конкретную пару, конкретную ситуацию, потому как… Мало как бывает.       В отношениях не подберёшь точных критериев, так, чтобы для всех. — Матсумото запустила руку в свои густые волосы, ероша их, продолжение фразы она произнесла нахмурившись — не знаю, удалось ли мне объяснить всё, но так выглядит ситуация на деле, Капитан.       — Думаю, … удалось. Мне стало гораздо яснее, — он хмурился, переваривая услышанное, ему становилось действительно понятно, он кивнул ещё раз, уже себе, своим собственным мыслям. Посмотрел на Матсумото серьёзно и прямо, взгляд его был бесхитростным, честным, как и он сам — Спасибо. Не думаю, что кто-нибудь разъяснил бы мне это лучше, чем это сделала ты.       Рангику улыбнулась, теперь уже в действительности поднялась с дивана, спина её и плечи затекли, она со вздохом отвела плечи назад, снимая напряжение в теле, но этого оказалось недостаточно; тогда она завела согнутые в локтях руки назад, заставляя лопатки сойтись близко-близко, прогнулась в спине, плечи по-приятному захрустели в суставах, с шумным вздохом она резко дёрнула плечами, становясь ровно. После проделанной процедуры ей стало значительно лучше, ноздри её вздулись, выдавая почти совершенно сокрытое зевание. — Капитан, вы долго ещё будете здесь? Уже ночь.        — Да я… хотел закончить с этим. — он указал на прежние документы, что показывал Матсумото ранее, — ты иди, отдыхай. Я с ними скоро разберусь.       — Ну раз уж сам Капитан велит мне отдыхать, — Матсумото улыбнулась довольно и весело, глаза её по-хитрому сощурились, — тогда вашим предложением просто нельзя пренебречь — почти смеясь произнесла она, оглядывая Тоширо, уже явно уставшего, но всё столь же собранного, как и прежде. Она развернулась к выходу из кабинета, собираясь ещё немного пройтись — ей нравилось бродить по ночным улицам Серейтея. Это было одно из её излюбленных занятий, почти обычай, многие знали про него, она утверждала, что после прогулок особенно хорошо спиться. Хитсугая понимал её совершенно, раньше он, порой, иногда, составлял ей компанию, но теперь каждый свой вечер он стремился проводить… не с Матсумото.       — Я пойду? — произнесла она уже у двери, развернувшись в пол оборота, — вам не нужна моя помощь?       — Матсумото, — нахмурившись и поджав губы, произнёс Хитсугая, тем не менее, выглядел он скорее забавно, нежели строго. Вид его носил напускной характер, Матсумото прекрасно сознавала это и уже теперь, пусть и не услышав ещё продолжения фразы, весело улыбнулась, она любила такой настрой Капитана, — ты считаешь, я не способен разобраться с этими жалкими — он по-быстрому сосчитал количество документов, — тридцатью документами самостоятельно?       Смеясь, Матсумото раскрыла дверь, бросив лишь, — Доброй ночи, Капитан Хитсугая.       — Доброй ночи, Матсумото — произнёс в ответ ей Хитсугая.       «Ну что же… осталось совсем немного. Чем скорее я с ними расправлюсь, тем скорее приду к Гину. Хорошо, что я ему заранее приготовил всё, сейчас вместе и поужинаем».       »…Лучше не есть перед этим…       Если прямо после еды… Может быть неприятно…»       «О-ох, этот Ичимару со своими разговорами…».                     

***

             — То-оширо, ты же хотел услышать подробнее о том, чем же мы занимались всё то время, что нас не было в Серейтее-е?       — О. — только и смог произнести он, только-только поместив в рот горячее мясо, чуть остывшее, совсем недавно им пожаренное, а прежде предварительно им купленное в магазине. Он вынул мясо птицы из морозилки ещё утром, чтобы оно как следует оттаяло. На готовку ушло совсем немного времени, он вскоре приготовил мясо, рис им был сварен ещё вчера, он сварил как раз столько, чтобы им хватило и на следующий день.       Тоширо привык готовить на двоих, это стало столь естественно, что не вызывало никаких измышлений, он непроизвольно отмерял продукты на двоих. Иных мыслей в его уме и не возникало.       — Мне редко вспоминаются те дни, но сегодня я спе-еци-иа-ально, для ва-ас, повспоминал немного. Хотите услышать?       Тоширо смотрел на него сердито, пальцем он указал на свой рот, показывал, что не может ответить прямо сейчас.       Ичимару веселился: — Не хотите?       Тоширо нахмурился только больше, мясо было вкусным, но горячим, он не мог быстро его разжевать, но вскоре покончил с ним. Посмотрел на Ичимару недовольно, — Ты издеваешься надо мной? Ты же видел, что я жевал, зачем спрашивал?       — Ну так ка-ак?       — Мне интересно услышать.       — Вот уж, интересно, так бы и сказали, мне необходимо услышать об этом.       — А мне действительно интересно, — в той же манере ответил Хитсугая, улыбнувшись одними только уголками губ.       Ичимару смотрел на него, чуть приоткрыв глаза.       — Ну, что же… — произнёс он, перекладывая горячее мясо птицы себе в чашку с рисом. Подхватив палочками мясо, да так, чтобы зачерпнуть ими и немного риса, он поднёс их ко рту, Хитсугая чуть приподнял голову вверх, заглядывая Ичимару в стакан из-под чая, и, не обнаружив там его, взял чайник, желая наполнить их кружки горячим напитком.       

***

      

      Матсумото, завершив вечернюю прогулку, вернулась в свою комнату ночью, стрелки её настенных часов указывали двенадцать, а если точнее, четверть первого. Обычно она ужинала в это время, порой читала ещё что-нибудь после, а уже потом только ложилась, но сегодня ничего из этого делать не хотелось.       Так бывало.       Её комната была просторной, а планировка помещения — довольно оригинальной. Матсумото, проведшая всё своё раннее детство в Руконгае, многое обучилась делать сама. Мало кто мог подумать об этом, ведь обычно она этими умениями не пользовалась и уж тем более не упоминала о них — считала излишним. Во всех помещениях отряда были высокие потолки, что совершенно очевидно, исходя из самой планировки и конструкции здания. По левую руку от неё, только-только вошедшей в комнату, располагались двери, ведущие в ванные комнаты. По правую руку располагался всегда расстеленный футон, она лишь меняла простыни на нём, иногда, при необходимости, встряхивала от пыли, но редко когда складывала и убирала его вовсе. Он не мешал ей, по правую же руку располагалась окно, сейчас зашторенное. На ночь она любила отворять его. Почти в середине комнаты располагался низкий столик, три подушки, две всегда находились под столиком, они ей редко пригождались. Так уж сложилось, что Матсумото не особо любила принимать гостей у себя. По обычаю она принимала завтрак одна, прогуливаясь по ночным улицам Серейтея, она по пути заходила в магазин, дабы приобрести себе что-нибудь на завтрак, лёгкое, вроде кофе или ещё что-нибудь в этом роде. Ужинала она, чаще всего, в одиночестве.       Была в её комнате одна хитрость. Каждому входящему в комнату казалось, словно на перечисленной меблировке завершалась планировка её комнаты. Однако, прямо напротив входной двери, где-то через тридцать сантиметров от края второй двери по левую сторону стены, находилась плотная ткань, того же самого цвета, что и стены — голубовато-синего с изображением дерева, ветви которого вьются и извиваются, расползаясь на каждую из стен, в том числе и на ткань, создававшую впечатление четвёртой стены. Плотная ткань шла вдоль четвёртой стены, располагавшейся прямо напротив входной двери, она занимала всё пространство от пола до потолка.       Матсумото, затворив за собой дверь на ключ, села, чуть приподняла хакама, развязывая верёвочки на своих сандалиях — варадзи. Убрав их, она было потянулась к носку, но передумала, решив не снимать с ног носки с отделённым большим пальцем — стандартные атрибуты униформы шинигами.       В комнате было душно, это чувствовалось особенно сильно, дни становились всё жарче. Наступив на застеленный футон, она открыла настежь окно. Прохладный вечерний воздух обдал её лицо, растрепав короткие волосы. В эту минуту она в очередной раз с удовольствием подумала о том, как кстати отрезала свои волосы по плечи, чуть больше года назад.       Вздохнув, она прошла к стене из плотной ткани, в уголок, где левая стена, в которой располагались двери в ванные комнаты, соприкасалась с четвёртой стеной. Привычно нащупала верёвку из жёсткой ткани, выполненной в форме петли, стала тянуть верёвку вниз, штора медленно заскользила в её сторону, густо собираясь в углу. В углу ею был прибит крючок, из-за шторы всегда незаметный, на нём весела верёвка. Подцепив её пальцами, Матсумото обвязала верёвку вокруг плотной ткани, закрепила её на крючке. Оглядев результат, чуть растрепала рукой верхнюю часть ткани, казалось, словно верхняя часть ткани чуть спадает, выглядело это приятно, даже с некоторым лоском. Удовлетворившись результатом, она вошла в открывшееся ей помещение. В этой отшторенной части её комнаты располагался отдельный источник света, сверху, а также внутри, в одном из ящиков стола. Отшторенная комната была прямоугольной формы, в узких её частях, тех, что являлись продолжением левой и правой стен, располагались стеллажи, они занимали собой весь остаток стен, от пола и до потолка, стена напротив входной двери вмещала в себя стол, к которому сверху было приделано множество ящичков, при желании их можно было отодвинуть в стороны, — в левую и в правую стороны соответственно. В этом случае по центру стола обнаруживалось достаточно широкое и высокое зеркало. Обычно, когда Матсумото завершала свои приготовления, связанные с расчёсыванием волос или, там, при случае, нанесении помады или ещё каких приятных, но не столь необходимых украшений, она задвигала ящики обратно, так, что они совершенно закрывали собой зеркало. Казалось, его не было вовсе.       Всё это создала своими руками именно она, ей с самого детства нравилось возиться с деревом, пилить, работать наждачной бумагой и напильником, пробуя, экспериментируя, она обучилась многое делать сама. Это занятие, многим неприятное и даже ненавистное, доставляло ей удовольствие, она с интересом, даже с некоторым азартом превращала свою комнату в хитрую задумку полную неожиданностей. Для светильников в этой комнате был задуман свой выключатель, один из них располагался в самом столе, специально для него была выпилена часть, дабы не приходилось всякий раз подниматься или изгибать неудобно руку, чтобы включить либо выключить свет. Выключатель приходился как раз в том месте, где зеркало заканчивалось. Таким любопытным образом была оборудована её комната, любовно ей отделанная под саму себя. Всё здесь было как нравилось ей, каждая деталь планировки её комнаты была приятна ей.       Матсумото всегда считала, в комнате должно быть комфортно, удобно, в ней должно быть приятно находиться.       Словно следуя своему правилу, она создавала именно такую атмосферу везде, где только находилась. Где бы она ни пребывала, всегда создавалась эта чарующая атмосфера совершенного комфорта. Она умела располагать к себе, не прилагая к тому никаких усилий.       Включив свет лишь в отшторенной комнате, она села за стол, довольно широкий, чтобы на него можно было уместить множество различных вещей, перед ней, в числе прочих вещей, лежало письмо, полученное ей около трёх недель назад. Совершенная копия письма, адресованного некогда Капитану десятого отряда. Но в этом письме значились иные строки, оно написано было для неё.       Письмо ею было распечатано и прочитано ранее. У неё попросту пока не доходили руки выбросить его.       Впрочем, лейтенант ещё не знала, что письмо это действительно было совершенной копией письма, адресованного её Капитану. Писали их всё те же лица, текст был почти точь-в-точь аналогичен, лишь только её уведомляли в преступных действиях Капитана. В письме разъяснялись причины подобного мнения, ссылки на «преступника» и прочее в подобном роде. Она помнила, как, читая письмо впервые, в раздражении желала порвать его, исписанное грубым слогом, с великой ненавистью, даже ядом, это читались в каждой строчке.       Взяв письмо в руки, она вновь пробежала глазами по строкам. Читая, ей приходили на ум мысли, совершенно не относящиеся к настоящему предмету её деятельности. Они были любопытные, отголоски недавнего разговора.       «Мне любопытно.       Ты сказала, что большая разница между двумя шинигами, что близко общаются между собой, кажется странной.       Это действительно так? Я никогда не обращал на это внимание. …»       — Капитан…       « — Но если это кто-то старше вас, то вы будете выглядеть странно вместе…»       Теперь она припоминала, когда она произнесла эти слова, то Капитан как будто вздрогнул, посмотрел на неё, как… «немного затравленно. Такой странный взгляд. Что же он ответил мне на это… та-ак, … я помню»:       «– Ты думаешь?       — Вы выглядите юным. Поэтому, так может статься.       — С какого же возраста тогда прилично встречаться?       — Да по-разному бывает… Капитан!»       «Ещё перед моим восклицанием он чуть поджал губы, совсем немного, но я смотрела на него тогда и не упустила этот жест…»       « — Вы встречаетесь с кем-то? Этот шинигами старше вас?       — Брось эти разговоры. Конечно же это не так».       «С кем?» — уперев взгляд в стол, она смотрела сквозь него, вспоминая в подробности весь разговор, прошедший между ею и Капитаном. У неё была великолепная, совершенно потрясающая способность — она всегда очень хорошо помнила всё, что говорила она или же говорил кто-нибудь ещё. Она могла почти дословно передать услышанный однажды текст. Эта способность её очень помогала в годы учёбы в Академии, когда ей достаточно было услышать лектора, чтобы позднее воспроизвести услышанное при необходимости.       «Может, он действительно ни с кем не встречается. Может он в действительности только услышал и не более того. А может, услышал слухи про Хинамори и Капитана Хирако, такое тоже может статься. Он обычно внимателен к тому, что говорят о ней.       Но… Про Хинамори никогда не говорят в отрицательном ключе. Я не слышала, чтобы говорили, хотя в курсе большей части всех разговоров в Серейтее. Хинамори жалеют, поддерживают, даже самые злобные языки избегают говорить о ней. Раньше бывало, но не теперь, да и никого не смущает разница в их возрасте, да и вообще там намёки одни…» — улыбаясь, размышляла она, вспоминая смущение Хинамори и игривый характер её Капитана, что так часто любил изводить её, но всегда в исключительно положительном, доброжелательном ключе. Он никогда не издевался над нею. Мысли её стали уходить в иную плоскость, она с усилием вернула своё внимание к прежнему предмету измышлений.       «– А почему вы спросили, Капитан? Про такие отношения?       — Да ничего такого. Слышал мнения соответствующие. У самого меня такие отношения не вызывали никакой реакции. И теперь не вызывают. Поэтому мне непонятно, в чём же здесь заключается особенность…»       «Нет. Должно быть что-то ещё… Погодика-ка, вот же…»       «У самого меня такие отношения не вызывали никакой реакции…»       «Не это…»       «…И теперь не вызывают…»       «Теперь. Это когда? Теперь в том смысле, что он прямо сейчас с кем-то встречается или когда-то слышал подобное мнение, недавно услышал вновь и отмечает, что его мнение с тех пор не изменилось? Наверное, он говорил о втором варианте…»        «– Капитан. Я говорю всерьёз. О чём вы хотели спросить меня?       — Я уже спрашивал. Почему большая разница в возрасте между шинигами кажется окружающим странной?»       «Если… предположить, что он говорил о себе, не о ком-либо, а о себе…» в сознании её блуждали совершенно противоречивые мысли, она говорила себе о том, что придумывает и в действительности Капитан ничего подобного не имел в виду, а это лишь её предположение, надуманное, но в тоже время сильное, невыносимо глубокое чувство твердило ей, что она всё делает верно, правильно, оно вопило о необходимости продолжать анализ.       Оно почти в полный голос говорило ей, «ты подошла очень близко, ты скоро узнаешь». И её, словно совершенно звериное, чутье, не позволяло ей прекратить свои измышления.       «Кто из всего нашего окружения имеет большую разницу в возрасте с ним?» — она усмехнулась, ибо ответом на её вопрос стало слово «все».       «С кем я могу его представить?       Да с каждым, у меня нет недостатка в воображении.       Хорошо, с кем он часто видится?       С… Кучики Бьякуей, видела его с Капитаном Куротсучи… С Кьёраку Шунсуем, ну, с ним я чаще общаюсь, а не Капитан, так… С Капитаном Укитаке — раньше… С…       Гином».       Последняя мысль остро пронзила всё её сознание. От сильного предчувствия удачи у неё даже пропал всякий сон, уже было дававший о себе знать.       «С Гином?» — она села поудобнее, выпрямив спину, сложив руки в замок и опустив на них голову, — «Он приходил к нему в больницу, я часто слышала об этом, это видели, вот письмо» — она перевела взгляд на строки письма снова, но теперь имена её Капитана и Ичимару Гина словно подсвечивались изнутри, в сознании её ожесточённо припоминались все события последних месяцев, когда она слышала упоминания о Тоширо в связке с Гином.       «Помню, когда Кира и Ренджи пришли ко мне, мы разговаривали в кабинете, Кира снова завёл свою тему… Мы перешли на разговор о Гине. Я сказала тогда, попросила, чтобы он рассказал подробнее о том, что помнит, что известно ему, меня поддержали, Капитан, он сказал…»:       «— Он выздоровел…       Чувствует себя, насколько мне известно, неплохо…       …пока возвращаться в нашу жизнь ему рано».       «Чёрт, я не могу припомнить дословно, что же он говорил тогда, но суть помню. Он был осведомлён об Ичимару. Это совершенно определённо можно утверждать.       Я тогда спросила ещё его, когда можно его будет навещать. Не могла не спросить, этот вопрос я задавала себе с того самого дня, как узнала, что его сумели спасти.       Капитан сказал, что… вот, помню дословно»:       «…надеюсь, вскоре вы сможете не только увидеть его, но и пообщаться с ним».       — Значит так… «Если размышлять над этим всерьёз, то… можно прийти к нескольким выводам. Первый — Капитан просто слышал мнения о партнёрах с большой разницей в возрасте и впервые задумался над этим, мысленно в самом себе не встретив никакого отклик согласия произнесённым кем-то словам. И здесь не важно, в связи с чем он услышал то или иное мнение, замечание.       Второй…» — Матсумото запнулась, не решаясь даже мысленно произнести невероятную фразу «второй — он имеет близкие, интимные отношения с кем-то, гораздо более страшим, нежели он. Не важно, кто это.       Третий вариант — этот «кто-то» — Гин. Почему я выношу это в отдельный пункт? Этот факт сам по себе невероятен. Мне невероятно тяжело понять, что же должно было произойти с Капитаном, чтобы он увлёкся Гином. Капитан никогда не был легкомысленным, и уж точно он не отличается влюбчивостью.       А наоборот? Как мог возникнуть интерес у Гина в Капитане? Мне легко представляется, если всё это он провернул в порядке издёвки, его характер… Раньше… Думаю, он способен на такое.       Но я не помню, чтобы Гин хоть раз упомянул эту тему. Собственно, это не удивительно, эта тема никогда не была нам интересна. Возникает очевидный вопрос — как такие отношения могли сложиться между ними? Учитывая весь прежний характер их отношений».       — Так… ты говоришь так, словно всё это уже точно сложившаяся ситуация. Не выдумывай. Здесь однозначно только один вариант и это — первый. «Он просто услышал мнение, которое не понимал, с которым сам не был согласен и захотел прояснить. С чего ты решила, что его вопрос однозначно указывает на наличие у него самого подобных отношений?       Что, по-твоему, всякий, кто интересуется тем или иным, должен заниматься «тем или иным»? Это глупость совершенная».       Звучно вздохнув, она откинулась на спинку стула, задрав голову вверх. Мысленно она силилась представить себе их вместе.       «Тот факт, что Капитан осведомлён о нём, не значит, что между ними что-то есть».       И тут же добавила, прикрыв глаза «Но это не означает и обратное».       «Хватит» — мысленно произнесла она, поднимаясь. Задвинула стул, нажала на выключатель, погасив тем самым свет. Стала снимать с себя одежду, комод в её комнате располагался в ногах футона, прямо возле входной двери. «В любом случае, как бы то ни было…       Ничего особо не изменилось».       

***

      Полное смятение вызвали в нём слова Ичимару. Нет, он, конечно же не был во власти иллюзий и вполне был способен представить масштабы действий их. Но слушая теперь о прошлых событиях из уст Ичимару, по сути своей, являвшегося свидетелем, первоисточником, Тоширо ощущал нечто сродни потрясению.       — И… зачем? — в голове его было как будто бы совершенно пусто. Единственный вопрос, что родился в его уме после услышанного, он уже озвучил. Чудовищное, жестокое, кровавое, нещадное действо. Он был ошеломлён, что-то подобное он предполагал, но не в такой мере.       Не так.       — Это было необходимо. С помощью этого мы смогли достаточно тщательно проработать полученные материалы из опытов по пустофикации, полученных нами ранее. Нам необходимы были образцы. Вы должны понимать, дети, обладающие духовной силой, были полезны в экспериментах.       — Вы… производили их пустофикацию. Я понял. Было ли что-нибудь ещё?       — Конечно, — губы Ичимару растянулись в улыбке, глаза его были закрыты — мы делали с ними многое. В частности, нам улыбнулась удача встретить довольно интересного арранкара-учёного. Думаю, вы уже поняли, о ком я.       — О Заэле.       — Заэль-Апорро Гранц, если быть совсем точными. Он нам существенно помог, мы многое сумели осуществить с его помощью. Кое-что из его лаборатории досталось Куротсучи, насколько мне известно. Да что там, по сути, ему досталось всё — и добавил, — из сохранившегося.       — Можешь подробнее?       — Возможно, вам будет это неприятно слышать, Капитан.       — И ты говоришь это теперь. Ты уже о стольком рассказал мне… Сделать нечто более жестокое вряд ли возможно.       — Не-ет преде-ела-а сове-ерше-енству-у, Ка-апи-ита-ан.       Тоширо вздохнул. Способность Ичимару шутить и издеваться даже в такой ситуации странным образом воздействовала на нервы Хитсугаи. — Я предполагал, что это будет неприятно. Поэтому, — Тоширо вновь вздохнул, вся его фигура была напряжена. Перед ними стояли стаканы с чаем, между ними — чайник с достаточным количеством воды, чтобы продолжать разговор долго, не испытывая при этом потребность в чём-то большем.       — Опыт над Капитанами и лейтенантами по пустофикации многое прояснил нам. В частности, нам не особенно понравилось, что в конечном итоге они должны были полностью стать пустыми, трансоформироваться в них. Или как говорил Айзен, умереть. Он считал, что в тот день они умерли, что, в общем-то, понятно. Как шинигами они умерли совершенно, это уж точно.       Не знаю, известно ли вам, но Айзен стремился стереть различия между шинигами и пустыми, приблизив последних к первым. Это, можно сказать, в ряде случае получилось. Вот пример мой с детишками был из этого же раздела. Мы пробовали изначально детей, способных стать шинигами, обладавших значительной духовной силой, инфицировать. Результаты были разные, как и возраст детей. В конечном итоге, вся затея оказалась маловпечатляющей, мы прекратили опыты над пустыми и шинигами, остановив своё внимание на арранкарах. Хогьёку позволял значительно увеличить их силу, в сравнении с исходной.       Увы, арранкары весьма слабые создания, такими они были нам бесполезны…       «Гин, ты говоришь прямо как Айзен. Польза. Мы.       Я словно совсем не знаю тебя.       А знал ли я?              Помнишь, Тоширо? Всё могло быть иначе, ты многое надумал себе, многое оказалось уже привитой извне оценкой Ичимару.       Но я не могу принять это. То, о чём он говорит так спокойно…       Тоширо! Его помиловали. Помиловали за всё. Ты не смеешь более осуждать его.       Я-я… Чёрт возьми, моя голова сейчас расколется».       — …но и нам, ушедшим вслед за Айзеном, необходимо было каждый день подтверждать свою, — Ичимару усмехнулся, — преданность. Не знаю, стоит ли объяснять, но почти всегда это значило быть жестоким, безжалостным, если хотите, бесчестным.       Однажды, — Ичимару потёр пальцами подбородок, лицо его было повёрнуто в сторону окна. Глаза его были по-прежнему закрыты, — и я показал свою приверженность общему делу.       — Да… Мне известно. Ты убил третьего офицера в отряде Хирако, Айзен тогда был его лейтенантом.       — Хм-м, не-еа-а. Я не-е о то-ом. Мне представилась иная возможность, хотя скорее, — Ичимару потёр пальцами щёку, а после переместил ладонь на шею, разминая её пальцами, — это предложение имело завуалированную форму приказа.       — Проверка на верность?.. — предположил Тоширо, внутренне готовясь услышать нечто, ещё более отвратительное, нежели он слышал ранее.       — Можно и так сказать, — улыбнулся Ичимару, не поворачивая головы в сторону Хитсугаи, — необходимо было расправиться с ребёнком, так сказать, голыми руками. Хотя, в том случае, скорее ногами, — усмехнулся Ичимару, Тоширо вздрогнул.       — Она была дефектным ребёнком, неудавшимся экспериментом. Скажем, одним из. Мы бы уничтожили их разом, при помощи пустых, мы как раз их расположили в самом удобном для смерти месте. Но это дитя было непослушным, Айзен предложил мне разобраться с неразумным созданием.       Хитсугая чувствовал, как сердце его тяжело билось в груди, каждый удар звучал громко, кровь пульсировала в его ушах. Хуже всего было то обстоятельство, что он до невозможности ярко представлял себе каждое слово, произнесённое Ичимару.       Гин продолжал повествование, с каждым словом в Тоширо рождалось ощущение, чрезвычайно напоминавшее злость, но ещё тихую, готовую вот-вот исчезнуть совсем.       «Успокойся, Тоширо. Ты просил рассказать его, ты сам просил его об этом. Что ты вообще ожидал услышать? Его прошлое просто не могло быть иным… Тоширо, ты должен был приготовиться к самым ужасным подробностям, так почему ты так холодеешь внутри?       Прекрати, всё это требовалось, иначе он бы ни за что не смог провести с Айзеном столько времени. Ни за что не смог бы. Это было необходимо, так что…».       — …и раздавил её. Шея её под моей ногой захрустела. Помню, Айзен сказал тогда «Теперь ты представляешь, насколько они хрупкие?».       — Это всё,… что он сказал тебе тогда? — сипло произнёс Тоширо, слушая Ичимару с болезненной напряжённостью.       — Да, он был доволен. С остальными разобрались пустые, нам там более делать было нечего.       Тоширо кивнул, показывая, что готов слушать далее.       Хотя меньше всего на свете он сейчас хотел слушать продолжение этого безумного повествования.       Гин продолжал:       — …Забавно было вновь наблюдать эту компанию спустя столько лет. Они были столь предсказуемые — ни один из них не изменился. Какими я их запомнил тогда, больше ста лет назад, такими они и остались. Даже сейчас, убеждён, ничего не изменилось.       — Хирако стал Капитаном пятого отряда — добавил Хитсугая, желая хотя бы таким способом переменить тему хоть немного, разрядить обстановку, добавить нечто, о чём приятно будет услышать. В потрясении своём он думал лишь о словах Ичимару, сообщённых ему только что и до этого. Все эпизоды порождали в нём множество образов, он в действительности словно видел каждый из моментов. Видел.       Ужас, ирреальность происходящего поглощали его, он почти не слышал Ичимару, пребывая будто бы в вакууме. Даже брошенная им самим фраза нисколько не переменила впечатления, некоей даже атмосферы, что воцарилась в помещении, любезно сотканной словами Ичимару.       Губы Гина растянулись в улыбке, широкой и насмешливой.       — Кака-ая иро-они-ия-я. Капита-аном, О-он. Этот бракованный арранкар, за сотню с лишним лет не способный хоть сколько-нибудь реально подготовиться к сражению скопом против Айзена? Знавший о его намерениях и ничего не предпринявший загодя? Заба-авно.       Помнится, Сове-ет Сорока-а Шести-и признал их тогда пре-есту-упни-ка-ами-и за эксперименты с пустофикацией. Неужели за их помощь вам в борьбе с нами, их так замечательно простили?       И меня помиловали. И их. Насколько мне известно, парочка из них выжила, нд-а? Как там Мугурума Кенсе-ей? Роджуро Оторибаши? Как там поживает Хиори?       Злость внутри Тоширо, до этого гонимая, заглушаемая, почти незаметная, вскипела невероятно, не выдержав, он громче, чем хотел, произнёс раздражённым, злым голосом — Она же чуть не умерла! Ты разрубил её мечом напополам, когда она собиралась атаковать Айзена! Я понимаю, ты не обязан относиться к ним благожелательно, но издеваться над ними ты не имеешь никакого права!       Хирако поймал её тело, держал его, разве ты не помнишь?! Ичимару?!       Наклонив голову, Ичимару с насмешливой улыбкой слушал Капитана, сейчас разъяренного...       Невероятно забавного.       — Почему же… Я даже помню, что сказал тогда. Помниться это было… «Клиент готов»? — произнёс он, улыбаясь, по-видимому, наслаждаясь прошлыми событиями в действительности, по-настоящему.       Желая успокоиться, Тоширо резко поднялся с подушки, не объясняя причины своего движения, мысленно он сказал себе, что просто принесёт ещё воды, но в действительности насмешливый, издевательский тон и вид Ичимару выводили его из себя, он ощущал себя отвратительно. Хитсугая не терпел жестокого издевательства над кем-либо, над шинигами, над людьми, над живыми, над мёртвыми, — безразлично. Никто не заслуживал подобных слов, никто, в особенности они, те шинигами, что сражались крепко и всерьёз. Тоширо не мог и не желал мириться с глумлением в их адрес. Желая уйти, он развернулся, но тут же, услышав продолжение, замер на месте.       — «Вы слишком молоды. Как только вы видите малейший шанс на победу, вы тут же хватаетесь за него, не думая о последствиях. В этом ваша слабость, Капитан Хитсугая» — произнёс Ичимару равнодушным, холодным голосом, Тоширо повернулся, глаза его были широко раскрыты, как и рот, приоткрывшийся в изумлении.       — Это слова,… ты сейчас произнёс… Слова Айзена обо мне?       Молчание в ответ вскоре сменилось всё той же насмешливой улыбкой, Гин ответил, привычно растягивая буквы:       — Почти-и досло-овно-о.       Тоширо развернулся к двери. Произнёс приглушённо:       — Зачем ты сказал мне это?       — Вы не понимаете?       Хитсугая молчал, не желая говорить что-либо.       Ичимару поднялся с подушек, подошёл близко, каждый шаг его, неслышный, Тоширо ощущал почти как прикосновение. Ладони Ичимару легли на руки Хитсугаи, чуть ниже плеч. Он чувствовал его спокойное, размеренное дыхание, полное, совершенное спокойствие. Заразительное, сам он, его гнев, почти полностью оказался погашен.       — Вы пытаетесь спрятаться от моих слов. Вы не готовы оценить все обстоятельства, вырываетесь из тяжёлой для вас ситуации, не получив, по сути, даже части информации, получение коей вменяется вам в обязанность. Вы слишком импульсивный, слишком эмоциональный, слишком вспыльчивый.       — Ты… Ты говорил, я заинтересовал тебя. Что же тебя привлекло, раз столько всего тебя во мне не устраивает? — обида выражала себя в этих словах, в словах, что он ни за что бы не произнёс, находись он в другом состоянии. Но критика характера, когда сам прекрасно понимаешь всё, понимаешь истинность слов, но точно также и их невозможность осуществления, вызывала в нём резкое отторжение, боль. Слышать это ему было неприятно, но от Гина — особенно.       Тоширо не знал, почему от Гина слышать это было настолько болезненно.       — Капитан. — ладони Ичимару сжали плечи крепче. — Оставайтесь до конца в любой ситуации, не позволяйте себе реагировать. Только так вы сможете противостоять каждому, кто захочет воспользоваться вашей чистой эмоциональностью.       Вашей чистотой характера.       Брови Тоширо, до этого сильно сведённые к переносице, чуть поднялись вверх. Глаза его расширились, губы дёрнулись, но тут же зубы закусили нижнюю губу. Подбородок Тоширо затрясся, — не слова Гина, но их наполнение, интонация, та проникновенность смысла слов, что сквозила в каждом слоге, поразила его. Злость его остыла, но эмоций накопилось в нём столь много, что Тоширо готов был поступить самым жалким способом, но сжав зубы крепче, сцепив их чуть ли не насилу, он прогнал малейшую слабость.       Шагнув назад, он плотнее прижался спиной к Гину.       В тишине комнаты голос его прозвучал слишком громко, не смотря на его желание произнести фразу как можно более обычно, — Продолжи свой рассказ, Гин. — руки его коснулись ладоней Ичимару, ладони его легли поверх ладоней Гина, — и… спасибо.       

***

      Длинный коридор, освещаемый одним лишь искусственным светом, бледным, светлым, даже скорее вовсе белым, освещал столь же высокие бледные стены, выкрашенные в серый цвет. Выложенный плиткой пол, квадратами уходил вдаль, он был совсем немногим темнее стен, серый. С пыхтением и некоторой руганью арранкар тащил извивающееся тело юноши, тот кричал, заламывал руки, ударял ногами о пол, но каждое его движение встречало полное безразличие в лице арранкара.       Он не стал злее.       В нём не проснулась жалость.       — У меня есть способности! — кричал чуть ли не в припадке юноша, уловив сознанием, желавшим жить, чего жаждут эти чудовища, жестоко уничтожившие всего пару часами ранее его родных, пытавшихся его спасти, уберечь. В ушах звучали крики его семьи, плач.       — Чудовища… — в истерике шептал он, кровь ползла следом за ним, указывая их путь. — Я не хочу умирать!       Тяжёлые двери отворились со скрипом. Было столь светло, что тени он практически никакой не наблюдал, но его обострённые донельзя чувства услышали, и почувствовали присутствие нового существа.       Паника и дикий страх охватили его. Все его ощущения вопили об опасности, тяжёлые запахи обильно пролитой крови, каких-то медикаментов, спиртов ударили ему в нос, резкие запахи вскружили голову, он почти потерял сознание от их силы, виски стали пульсировать нещадно, в мгновения боль его, до этого совершенно отсутствовавшая, заполнила весь его разум, вытеснив все прочие ощущения боли в теле, в частности, от рваной раны на его боку.       Эту рану ему любезно нанёс тащивший его арранкар, в попытке схватить. Ногти, скорее, когти его были острыми, длинными, может быть он и не хотел, но когти его легко распороли юноше бок. Впрочем, арранкар не испытывал на этот счёт никаких угрызений совести. Её не существовало.       Мальчик закричал от ужаса, в панике он колотил ногами по полу, царапал руку, что тащила его за волосы и одежду.       — Как ты верещишь, — произнёс более высокий, нежели низкий, голос. Слова он произносил чуть ли не на распев.       — Не убивайте! У меня есть сила, я способен, я могу! — в мыслях ожесточённо билось: «этим чудовищам нужна сила, они пришли ради неё, если они воспользуются мной, я буду жить, буду жить, жить…», никаких иных мыслей не было в эту секунду в его сознании.       Голос засмеялся, громко, мальчик ясно представлял себе, как существо смеялось, задрав голову, но тут его доволокли наконец до самого источника смеха. Чудовище ступало к нему, рука на его волосах разжалась, мальчик мгновенно подставил руки под голову, не дав той удариться о пол. Он оказался в помещении, он видел тела, бесчисленное количество трубок было приставлено к каждому из них, груди существ ещё вздымались, но дышали они тяжело, со свистом. В углу, в какой-то канистре лежал бесформенный сгусток багрово–красного цвета. Мальчик в ужасе уставился в угол, не желая знать, что это, но не в силах отвести своих глаз от него: чего-то, абсолютно точно ужасного, безумного, он ещё пока не понимал, что это, не мог уловить ни одной похожей детали, но понимание, глубинное, внутри, говорило ему всеми возможными способами, что это нечто чудовищное.       Он снова увидел того, кто тащил его всё это время. Огромного вида арранкар прошествовал к дверям, затворил их, чуть ли не с поклоном.       Сердце забилось в его груди особенно часто, оно ударялось о рёбра, ему казалось так, казалось, что оно вот-вот пробьёт грудную клетку, к горлу подступил комок, но между тем оно совершенно высохло, сглатывать было нечего, ужас охватил его столь полно, что он чуть ли не терял рассудок, в панике он рванулся к дверям, не понимая, что сил его не хватит чтобы открыть их.       — Откройте! Пустите! Пустите!       Высокий голос засмеялся, шаги слышались всё ближе.       Он кричал во всё горло, крик его перешёл в сиплый шёпот, когда шаги остановились прямо позади него. В ужасе, медленно, он чуть повернул голову назад, совсем немного.       Взгляд его зацепился за что-то розовое, волосы, он повернул голову ещё немного.       «Он… Он совсем не страшный… Он, он спасёт меня, он поможет мне, может он тоже, как и я…». Больное, измученное сознание не улавливало простой цепочки событий, не улавливало — вряд ли спаситель стал бы смеяться над ним, над ситуацией, вряд ли стал бы находиться в кабинете, полном полумёртвых тел, вряд ли тащивший его арранкар стал бы кланяться «спасителю». Сознание его цеплялось за каждый, даже самый небольшой, жалкий шанс выжить и отвергало все прочие сведения, даже совершенно очевидные, важные, необходимые для верного анализа ситуации.       — Пожалуйста… — произнёс он срывающимся голосом, — помогите мне… — его широко раскрытые, безумные глаза смотрели на лицо существа пристально и не скрываясь.       Жестокий оскал отобразился на лице этого, похожего на него, существа. У него действительно были розовые волосы, на лице его были очки, волосы были оправлены назад, они чуть-чуть не доставали плеч. Одежда его была белоснежная, совсем чистая, как и перчатки, всё это юноша сцепил в один раз, считав весь его вид мгновенно, до мелочей.       Ужас сдавил его грудную клетку столь сильно, что он соскользнул по двери вниз.       — Я уж, конечно, тебе помогу, — высокий голос говорил насмешливо. Рука, широко расставив пальцы, схватила юношу за лицо, поднимая ослабшего от ужаса мальчишку на ноги. Он закричал сорванным голосом столь громко, что арранкар, по-видимому, недовольный этим, сдавил его лицо крепче, указательный палец, давивший на веко, проткнул глаз в одно движение. Ещё больший крик огласил помещение, но ни одно лежащее существо даже не шевельнулось в его сторону, никто не спешил помочь ему, ни один не среагировал на его крик боли, прозвучавший невероятно громко, уцелевший глаз смотрел на жестокое существо, смотревшее на него с тем же насмешливо-жестоким, внимательным выражением. Оно, держа его за лицо, протащило его по помещению, одним резким движением вздёрнуло его вверх, двумя руками опрокинуло на стол, жёсткий, твёрдый, точно такой, как и все остальные столы, занятые телами существ в этом помещении. В его сознании на краткий миг промелькнула мысль о возможности сходства положения тех существ и его, к тому же, как он успел заметить, они были как он, они не были арранкарами.       — Тебе понравится у меня, мальчик. Не кричи слишком громко. Конечно же, в основном я люблю это, но сегодня хочу насладиться тишиной.       Юношу трясло, всё его тело дрожало, руки тут же приложились к глазу, к тому, что осталось от него. Он выл от боли, слёзы текли из уцелевшего глаза.       — П-Пожалуйста… П-п-пожалуйста…       — Ну же, мальчик. Ты так только хуже себе делаешь.       — Н-не… н-н-не надо, прошу вас, п-п-п-рошу-у в-в-вас…       Арранкар усмехнулся, вынимая из нижних отсеков стола различные трубки. Юноша видел точно такие же, только что, в телах других шинигами, это наверно были шинигами! Они не были похожи на этих чудовищей с дырами в телах, ломавших кости его матери с той безжалостной радостью, — он видел удовольствие, даже улыбки на их лицах, когда им удавалось причинить боль, — что отличала этих безумных тварей от ему подобных, от нормальных.       Холодный, изучающий взгляд скользил по его телу, глаза зацепились за одежду.       Арранкар внезапно разозлился. — Я же сказал им сдирать с подопытных всю тяжёлую одежду, что это за металлический пояс, я изломаю об него все свои ногти, — произнёс он, вздёрнув мальчика за пояс. — Ты, — острый длинный ноготь больно впился ему в живот, — снимай сейчас же с себя этот пояс. И быстрее.       — А-а? — в оцепенении он не сообразил, что от него требовали.       Арранкар говорил с видимым спокойствием, таившим в себе безумие глубокого раздражения:       — Пояс. — указал ногтём. — Сними.       Он готов был выполнить всё, что только приказал бы ему арранкар, думая, что именно послушание и подчинение спасёт его.       Он не знал, что ведомость жертвы обычно никогда не помогает самой жертве. С ней не начинают обращаться нежнее, в отношении неё не прекращают посягательства, — безнаказанность, отсутствие отпора, отсутствие сопротивления расхолаживают агрессора, уверяют его в возможности продолжения прежних действий, возможности ужесточения их. Уверившись в полной подчинённости жертвы, сознавая все прелести подобного положения, он предпринимает столь ужасные действия, что стократ превышают те, что он причинил бы в случае дачи отпора жертвой, оказания сопротивления.       Но жертва не думает об этом. Единственное желание, ожесточённо бившееся в его голове — спастись, немедленно, и по-возможности, с наименьшими потерями. Без боли, без увечий. Он, всхлипывая, подавлял в себе рыдания, дрожащими руками стал расстёгивать свой пояс, что никак не хотел поддаваться ему. Паника, страх, ужас, — он не был способен мыслить дальше, чем «спастись». Он ни на секунду не подумал даже о том, зачем его просят снять вещи, зачем арранкар потянулся за трубками, но после, безусловно, он понял. Но даже в тот момент он надеялся на спасение, ведь существа, лежащие на столах, дышали.       «Я выживу, я выживу, всё будет хорошо, всё не может закончиться так, никто не может быть столь жесток, я выживу, буду жить, моя семья тоже выжила, все живы, я буду тоже, жив, буду жив, он не станет, ему не за чем, я буду жив, жив…».       Он и не предполагал, насколько серьезно заблуждался.       Он не проснулся.       Никто, из лежащих на столах, не проснулся.       

***

      Ичимару говорил долго, углубляясь в детали, в тонкости, во всевозможные подробности. Хитсугая слушал его, уперев взгляд в стол. Лишь изредка он поднимал глаза на Ичимару, но лицезреть его улыбку, насмешку, прищур глаз был совершенно не в состоянии, и тут же опускал свой взгляд.       А Ичимару не скупился на детали обстановки помещений, комнат, самих подопытных и не только подопытных. Он чуть ли не по дням восстановил весь ход событий, Тоширо бы изумился его памяти, если бы это имело хоть какое-нибудь значение для него в эту минуту.       Они говорили в продолжение нескольких часов, Тоширо в оцепенении слушал уже произошедшие, а значит, неотвратимые, необратимые события, не двигаясь, не меняя позы, почти не дыша. Он бы и не хотел, но каждое слово Ичимару в уме его рождало образы, настолько подробные и яркие, сколь в них вложил своими словами Ичимару. А Гин говорил так, словно описывал пейзаж слепому. Подробно. Слишком подробно. Его память запомнила всё и Ичимару не жалел этих подробностей для Хитсугаи.       В продолжении шести часов они говорили, за окном уже стало совсем светло, возможно было услышать пение птиц, вопреки атмосфере разговора между ними, за окном было ярко, солнечно, светло. Небо без единого облака, было ярким, голубым, в помещении было жарко, не смотря на открытое окно. Но Хитсугая не ощущал ни малейшего дискомфорта в связи с этим. Ему не просто не было жарко, — он испытывал холод.       Кошмарные ведения преследовали его, слова Ичимару, каждое из них, вливалось в образы, яркие, глубокие, он слышал каждый звук и каждое движение, видел настолько ярко, как если бы сам был тому свидетелем.       Гин вёл своё повествование вплоть до последних событий, что навсегда прекратили его прошлую жизнь, вплоть до их сражения с Айзеном. В долгие шесть часов, пролетевшие незаметно, он уместил весь свой рассказ, оснащённый множеством мельчайших деталей — диалогов, фраз, звуков, действий, обстановки, меблировки, даже запахов, — всевозможные детали присутствовали в его рассказе, произнесённым им насмешливо, с издёвкой, даже неким наслаждением. Многие слова он произносил в своей манере, растягивая звуки, играясь, он всякий раз вовлекал Хитсугаю в диалог, прекрасно понимая, какое впечатление сообщённые им сведения оказывали на Капитана.       Безусловно Ичимару видел во всех подробностях и сам вид Хитсугаи, его лишённую движений позу, как будто остекленевший взгляд, напряжённое выражение губ и бровей, а между тем — глаза его были широко раскрыты. Ичимару знал это выражение, это значило, что он видел.       Гин, завершив разговор, поднялся с подушки. Его тело не задеревенело так, как тело Тоширо  — в отличие от Капитана, он сохранял подвижность, ему в действительности доставляло удовольствие рассказывать о прошлых событиях и нравилось именно из-за той реакции Тоширо, что Ичимару отчётливо улавливал в нём. Он не произнёс ни одной ложной информации, ни одной неправды не было в его словах. Тем чудовищнее для Хитсугаи были полученные сведения, ведь он понимал, Ичимару ему не солгал. Понимал, не только из веры к Ичимару, родившейся в нём много дней ранее, но и из полной состыковки фактов, что были ранее известны ему и не могли быть известны Ичимару. Ичимару не мог знать о его осведомлённости в них и всякий раз, когда факты сходились, Хитсугая внутренне ужасался.       Ичимару углублял его сведения, настолько, что они меняли свой откровенно безжалостный характер на невероятно жестокий, безумный, чудовищный характер.       Хитсугая не полагал, что возможна подобная жестокость. Ему никогда прежде не встречалась она.       Он испытывал глубочайшее отвращение к Айзену, что предпринял всё это лишь с целью достижения силы, с целью свержения Короля Душ, становления Богом самому.       Ичимару, потянувшись, с удовольствием взглянул в окно, полное ласкающих взор красок и цветов, подошёл к нему, и, отворив его настежь, — насколько это было возможно, окно в его комнате не открывалось полностью, можно сказать оно открывалось по типу форточки — лишь верхняя, небольшая, часть его могла быть отворена, — нагнулся к Тоширо, пальцами нащупал в складке, кармане хакам ключ, вынул его, — ни один мускул на лице Тоширо не пришёл в движение от этих манипуляций, Ичимару прошёл в дальний конец комнаты, к двери. Закрыл её на замок — дверь изнутри запиралась ключом, ключ Хитсугая всегда приносил с собой.       Подошёл к Хитсугае, близко, встал позади него.       А Хитсугае виделось иное — он вновь вспомнил тот рассказ про юношу со способностями, что безусловно направился бы в Академию шинигами, будь у него такая возможность. Странным образом этот рассказ впился ему в память чрезвычайно остро, он вспомнил, как встал позади юноши арранкар, каким образом исказилось лицо его, в ужасе, в страхе. Он помнил все подробности, сообщённые ему Ичимару. А Гин всё это время находился в помещении, сидел в дальнем конце помещения, наблюдал, изредка комментировал. Юноша его и не заметил, не почувствовал, он даже не понял, что там был кто-то ещё, помимо него, арранкара и бесчисленного множество полумёртвых тел.       Гин наклонился к Тоширо, положил руки ему на плечи.       Хитсугая дёрнул плечами. Не в желании стряхнуть руки и прервать прикосновение, причина заключалась в ином.       — Не ходи сегодня в должность.       Тоширо не сказал ни слова.       — Тоширо… — Ичимару опустился на ступни, садясь, рука его обвила талию Хитсугаи, вторая легла поверх глаз, закрывая их и прижимая его голову к себе. Тоже самое делала и вторая рука, притянув Хитсугаю ближе. Ичимару чувствовал, как бьётся сердце Капитана, громко, не часто. Как размеренно он дышит. — …всё это прошло и уже никогда более не повториться.       — Гин… — глухим, хриплым от долгого молчания голосом произнёс он, запрокидывая голову назад, на плечо Ичимару. — …мне… сложно как-то прокомментировать это. Всякие слова… кажутся… неуместными. Излишними.       — Тогда не надо никаких слов. Тоширо, — он прижался к его шее губами, сухо, но чувственно целуя. Хитсугая полностью откинулся назад, в руки, в прикосновения Ичимару. Казалось, он способен заслонить собой всё образы, рождённые в его уме им же. – ...ты весь день работал, да ещё и всю ночь не спал,... ложись на диван, я расстелю футон, — произнёс Ичимару, приподнимаясь.       Тоширо схватил рукой его за рукав кимано, не давая подняться, уйти. — Нет. Я… пока хочу так.       Ичимару улыбнулся, но не стал в точности следовать изложенным в просьбе словам Тоширо, исполнив их иным образом. Поднявшись, он подхватил Хитсугаю под спину и колени, поднимая. В пару шагов оказался возле дивана, положил Тоширо на него, хотел было пойти за простынёй, но Хитсугая вновь не дал ему этого сделать. Улыбнувшись теперь совершенно отчётливо, Ичимару лёг на диван, подложив руку под голову Хитсугаи, лежащего прямо возле обивки. Диван не был чрезмерно узким, им хватало места на двоих, но было тесно.       Тоширо произнёс, неверно истолковав действия Ичимару, его реакции. — Если хочешь, можешь уйти. Расстели себе футон.       Гин, улыбаясь в своей привычной манере, поцеловал Тоширо в самые губы, он желал бы углубить поцелуй, но понимал неуместность этого сейчас. Тоширо пребывал в столь сложном состоянии, что невероятно возбуждало в Ичимару желание касаться его, целовать, что он и стал осуществлять, целуя Хитсугаю чувственными поцелуями, в глаза, в щёки, в лоб, в скулы, в шею… он следовал своему направлению.       Новые эмоции и реакции Тоширо будоражили сознание Ичимару, ему нравилось это безмолвие, почти полное отсутствие вовлечённости, Тоширо подставлял лицо и шею под прикосновения, но в данное мгновение это было пределом его желаний и Ичимару, не смотря на свои собственные желания о большем, не предпринимал никаких иных действий.       Он вновь вернулся к его лицу, произнёс, почти что повторяя раннее им же озвучённую фразу — Тоширо, такого более никогда не произойдёт. Все те жертвы — это прошлое.       Хитсугая посмотрел на Ичимару, впервые за несколько часов, прямо, взгляд его более не выражал отчуждённости, — Не представляю, как мне рассказать об этом на Собрании, — улыбнулся, одними только уголками губ, улыбка его напоминала вымученную, Ичимару приложился губами к уголку его губ.       — Не стоит идти рассказывать обо всём уже сегодня… — Ичимару продолжил свои поцелуи, для удобства переменив положение своего тела, таким образом, нависнув над Тоширо, — …необходимо усвоить информацию       — Уж поверь, я её хорошо запомнил, — произнёс он, ощущая, тем не менее, как прикосновения к нему, поцелуи, имеют всё больший отклик в нём. Взяв его лицо в свои руки, Ичимару надавил большими пальцами ему на челюсть снизу, заставляя откинуть голову. Поцелуи в шею становились всё ожесточённее, жарче. Хитсугая свёл ноги.       — Иначе… Она не должна вызывать в тебе чувств столь сильных, как теперь.       — Прекрати кусать мою шею, — произнёс он, сжимая в кулаках обивку дивана, — она после саднит.       — Ммм… — ухмыльнувшись, он убрал руки от лица Тоширо, его лицо оказалось прямо напротив лица Хитсугаи, — Не слышу. Что?       Действия Ичимару вызывали улыбку на лице Тоширо, но тут же, по-видимому, вспомнив что-то из недавнего, он посерьёзнел. Произнёс, — Хорошо, что ты рассказал мне.       — Перестань терзать себя… Главное — вы сумели предотвратить всякую возможность совершения подобного в дальнейшем.       — Но…       — И теперь способны, при случае, пресечь любые подобные поползновения.       — Я… — произнёс Хитсугая, обнимая Ичимару, — …надеюсь, что всё так и есть.       Ичимару опустился на локти, ложась прямо на Тоширо, лицо Хитсугаи находилось справа от его лица. — Засыпайте, Капитан.       — Как я усну…       — Вы должны уметь справляться с подо…       — Я не о том — прервал Хитсугая Ичимару, — ты задавил меня!       — Ну и что, — с усталым вздохом произнёс Ичимару, закрывая глаза, его колено развело ноги Тоширо, так и оставшись, — так будем спать.       — Хорошо, — Тоширо вздохнул, — давай расстелем футон.       — Я предлагал, вы отказались — тем же усталым тоном произнёс Ичимару, словно говоря «эти дети такие шумные».       — Давай. Расстелем. Футон.       — Ну давай расстелем… — приподнимаясь, проговорил Ичимару, Хитсугая смотрел на него с улыбкой, весело приподняв брови, он уже поднялся. Ичимару, уловив это выражение, развернулся и, наклонившись над ним, впился своими губами в губы Тоширо, развёл языком губы, теперь действительно углубляя поцелуй, он целовал жадно, глубоко, Тоширо осел на диван. Ичимару, прервав поцелуй, последовал к комоду за простынями.       — Я собираюсь выспаться, Гин — произнёс Хитсугая, глядя на Ичимару нахмуренно и чуть сердито, но при том, вид его не выражал собой строгость. Гин улыбнулся широко, хитрость, даже некоторая игривость проскользнула в этой улыбке.       — Не вижу в том никакой проблемы. После сильной усталости всегда легко засыпается.       — Какой ещё сильной усталости? — Ичимару принялся расстилать футон, вправил простыни в него, положил поверх подушки — их давно уже было две. Похлопал ладонью по футону, призывая Тоширо сменить местоположение.       — Капита-ан, ваше ложе приготовлено.       — Я собираюсь спать, — произнёс Хитсугая, опускаясь на футон. Он уже был одет в своё домашнее кимано, в нём он вошёл в комнату к Ичимару с ужином. Вытянувшись на просторном футоне, рассчитанном однозначно не на одного, он, повернувшись на живот, отвернулся от окна, спать действительно хотелось. Он почувствовал, как Гин накрыл его простынёй, ложась рядом. Приобняв его рукой, подтянул к себе ближе, лицо Тоширо оказалось на уровне ключиц Ичимару, но он был на достаточном расстоянии, чтобы при этом видеть лицо Ичимару.       Он смотрел в его спокойное лицо, присутствие Ичимару как будто отгоняло всевозможные мысли об услышанном. Хитсугая чувствовал, как постепенно сон овладевает им, как налились тяжестью веки, он придвинулся ближе к Ичимару, желая полнее ощутить его присутствие.       «Добрых сновидений, Гин» — последнее, о чём он подумал, прежде чем погрузиться в сон, полный кошмаров.