Ясный день

      Это было первое утро после освобождения. Солнечный, яркий, жаркий день — как раз такой, какие Хитсугая ненавидел больше всего. Форма лежала на столе, но для него день продолжался — в эту ночь он не ложился спать. Сразу после предоставления ему комнаты в одном из помещений Отдела тайных операций, он отправился на прогулку. Особенно хотелось изучить округу, местность, он не был на улицах Серейтея уже порядочное количество времени. Встречные прохожие смотрели на него по-разному, но ни один из повстречавшихся ему шинигами не смотрел спокойно, без хоть малейшего признака заинтересованности. А иные и вовсе показывали пальцами, высовываясь из окон.       Общественность знала о его освобождении, но на самом мероприятии не присутствовала. Казни, помилования, иные масштабные мероприятия, стоящие внимания всего поселения, происходили не особенно публично. Но каждый из лейтенантов после мероприятия, позднее, оказавшись в распоряжении своих отрядов, доводил до сведения рядовых всю необходимую информацию, которую тем следовало знать. Более того, очень часто каждый из лейтенантов давал указание на определённую модель поведения починённым ему шинигами, как это было и теперь. Недавние события показали, многие действительно не простили его и имели на то полное право. Однако сложно сказать, как в действительности отреагировала общественность на это назначение. Может, они были злы, может не испытывали вовсе никаких чувств, может и рады — все очень разные. Однако даже теперь он не мог позволить себе долгих неспешных прогулок, но причиной были не опасения или ещё что подобное, вовсе нет — в этот день ему были назначены две встречи. В шесть часов дня его ждали в Отделе, ему надлежало быть в распоряжении Отдела и стоять прямо перед его новой руководительницей — Командиром Отдела тайных операций, и непосредственно самого Карательного подразделения, главой одного из самых знатных домов Серейтея, Капитаном второго отряда Сой Фонг. Он должен был прибыть на место встречи в форме, в полном своём облачении.       К слову о форме — она всё также лежала, завёрнутая в свёрток, Гин ничего не переменил в её виде. Какой Тоширо предоставил ему форму, таковой та и осталась. Это было вчера утром и теперь форма была при нём, Гин не знал, успеет ли зайти к себе после разговора и покамест дела обстояли именно таким образом, он держал свёрток при себе. Тот совершенно не мешал ему, и Гин даже порой забывал о наличии его.       Второй разговор был назначен им на утро, десять часов, предстоящая встреча с собеседницей стала случайной, честно говоря, он и не планировал, а при возможности даже избежал бы, но ничего из его задумки не вышло. В ту минуту дела обстояли таким образом, что избежать разговора показалось ему затеей неразумной, даже какой-то жалкой, впрочем, редко когда Гина интересовало подобное. Он привык действовать по собственному усмотрению, даже пусть и находясь в подчинении кого-либо. Матсумото удачно для себя застала его в неудобное время для Гина: он находился прямо на улице, а она шла к нему широким, даже размашистым шагом, яркая, довольная, — да, он видел, в каком Матсумото была расположении духа, приподнятом, радостном и на этой же самой эмоции она обратилась к нему, не успев переменить ни своих чувств, ни взять новой идеи в расчёт. Именно такая, румяная от удовольствия и смеха, после, судя по всему, весьма и весьма приятного разговора, она подошла к нему, и заговорила с ним прямо на улице. Стала спрашивать, интересоваться, что было крайне неудобно и вне всяких планов Ичимару и он, пресекая всевозможные попытки начать разговор прямо в месте встречи, предложил конкретное время, а место встречи отдал на усмотрение. На том они и условились и теперь Ичимару, шагая по улице Серейтея, уверенно, если не сказать — целенаправленно, в приподнятом, даже каком-то насмешливом состоянии, шёл за границы поселения, прямиком в лесную часть. Словом, лес.       Утро было приятным, а мысли его не были гнетущи. В эту минуту в его уме не было ни единой мысли, заставившей бы его надолго над чем-то задуматься и уж тем более не было дум, даже близко способных заставить его теперь убрать улыбку. Может, это показалось бы кому-нибудь странным, особенно после давешнего его разговора и крайне заметной для него реакции Капитана, но сейчас он не чувствовал ничего. Совершенно ничего. Он не занимал себя никакими серьёзными рассуждениями, не считая только одной идеи, никоим образом не претендующей на звание серьёзной. Это даже и не идея была, а какое-то веление, настроение. Придти туда, где он не был… порядочное количество времени.       Состояние нерасторопное, медленное, полностью выражало и состояние его души, лёгкое, смешливое, с оттенком злой игры и расчёта. Ничего не мог он поделать с собой, да и не желал меняться. К чему, если его всё устраивало совершенно? Осматриваясь и изучая, он прошёл поселение, в лес он вошёл легко, даже с некоторым наслаждением. Чем ближе он был к заветному месту, тем скорее становился его шаг. Ему действительно хотелось скорее увидеть, а его бойкое настроение нисколько не препятствовало ему в том, — побродить в глубине леса он ещё успеет, в этом не было у Гина ни малейшего сомнения и, в конечном итоге, он наконец пришёл. Шаг его остановился и он на какое-то время так и оставался без движений, только лишь внимательнейшим образом изучал обстановку, изменения. Когда-то это было его излюбленное место для тренировок. Ещё до его капитанства, до назначения его лейтенантом, — что там, да даже до его вступления в офицеры. Он тренировался здесь, будучи студентом Академии, но с тех пор, как его заметил Айзен, что произошло до назначения его офицером, ранее, с тех пор он более не появлялся здесь. Самому себе Гин никак не объяснял это, и теперь также не думал, но место… приносило спокойствие. Окружение высоких деревьев, кустов, когда-то протоптанная земля совершенно заросла травой, место не хранило и следа его прошлых тренировок. Гин также заметил особенность — это место и не могло сохранить в себе ничего из прошлого, новая растительность, недавно посаженные деревья, тщательная работа мастеров, восстановителей — рука шинигами была заметна отчётливо. Не пришлось долго размышлять, чтобы понять и причину, — это место также было разрушено во время битвы с Квинси. Сражение обошло его стороной, о подробностях Ичимару было известно преимущественно от одного лишь Хитсугаи, непосредственного участника событий.       Нельзя сказать, что Гин очень уж расстраивался из-за факта своего неучастия в прошлых мероприятиях. В его длинной жизни было немало всевозможных событий подобного плана, потому произошедшее в Серейтее не потрясало и не волновало его. Да, было. И что же? Более того, не считал Ичимару, будто бы такое случилось в последний раз. Шинигами и других существ с силой и с амбициями всегда было предостаточно, время от времени особо сильные или такие… с соображениями реформаторов, предпринимали те или иные попытки изменить порядок вещей. Поэтому сам факт, как и его последствия — разрушения, процессы восстановления, он также немало увидел зданий, до которых рука реконструкторов пока ещё не дотянулась, — были ему абсолютно понятны и воспринимались как естественные.       Иногда отголоски тех или иных мыслей приходили, но они были пространными, ненавязчивыми, исчезали также легко, как и появлялись. Сознание до определённого момента не давало ему всерьёз задуматься над разговором, повлиявшим, — он был уверен, — особенно сильно на Капитана. Гин довольно аккуратно, с присущей ему лёгкостью, ступал на траву, удивительным образом толком и не стоптав её, однако, при желании, безусловно, его маршрут вполне возможно было проследить. Однако его никто не искал и сам он сейчас не особо хотел кого-либо видеть. Ему, конечно, хотелось увидеть и оживление и разговоры, будничный Серейтей, но как всегда — недолго. Двадцати минут ходьбы по городу оказалось достаточно, чтобы его желание оказалось полностью удовлетворено. Теперь, раскинувшись в высокой траве, смяв её под собой, он вытянул все свои конечности, откинул голову назад, свёрток с формой лежал сбоку, по левую руку, сам Гин был босой — его варадзи лежали рядом со свёртком, Ичимару глубоко дышал полной грудью, вдыхая в себя запахи леса. Какие птицы у мёртвых? Но — были. Его самого в юношестве часто забавляла сущность шинигами: мёртвые, но дышат, мёртвые, но едят, мёртвые, но… в общем-то, совершенно не отличаются от живых, за исключением способностей, но и те… не меняли ни характеров их, ни избитых мировых мотивов и стремлений.       Хитсугая ни разу не попался ему на глаза. Ни единого разу, за всё время его прогулки. Осклабившись, Гин с удовольствием потянулся, а в уме возникли образы, жаркие, сильные, иногда их было довольно сложно остановить, но он не мог прямо сейчас сделать всё задуманное. Тоширо должен был понять, а самому Гину не хотелось каждый раз втолковывать тому, как ребёнку. «Уж если принял на себя ответственность взрослого, так и неси её, как подобает взрослому» — пришла ему на ум мысль, но Гин тут же отмахнулся от неё. Слишком уж она отдавала нравоучениями и какими-то оттенками, более всего свойственными для тона разговора советников из Совета сорока шести. Они тоже любили разные наставительные сентенции и всякий раз Гину становилось от них невозможно смешно. Хорошо обстоятельство — его неизменная улыбка не вызывала особенно сильных чувств и ему было крайне просто скрыть свою насмешливость, как и откровенное пренебрежение за улыбкой, привычной каждому более-менее давнему обитателю Серейтея.       Зацепившись за мысль о Совете, Гин продолжил размышлять в том же ключе, в конечном итоге, даже задремал. Когда же он проснулся, то внутренние часы его, отточенные до сверхъестественной точности, говорили ему — пора идти. Часто Гин игнорировал и время, и ждущих его шинигами, — правда, долгое время это были арранкары, но нельзя сказать, чтобы уж очень долго, — даже зная, что его ждут и даже если ждут только его, — он поступал сообразно своим собственным желаниям. И теперь, поразмыслив над собственными предпочтениями, он разрешил для себя простую задачу: если он собирается идти пешком, неспешно прогуливаясь, тогда ему следует выходить прямо сейчас, если же он, конечно, не желает ходить быстрым шагом или, того больше, применять шунпо. И Гин, медленно и с наслаждением потянувшись, столь же медленно потянулся за своими варадзи.              

***

      Теперь, когда он видел её, Ичимару сложно было ответить в полной мере утвердительно: рад он был видеть её или же, всё-таки, нет?       Он сразу же отметил перемены в Матсумото, теперь ему были заметны все подробности. При встрече пару часов назад его мысли витали лишь вокруг идеи, как ему не хочется говорить обо всём сейчас, как бы аккуратнее избежать разговора на улице, так что в ту минуту он особо Матсумото и не рассматривал. Он, безусловно, заметил изменения лишь вскользь, но не так, чтобы уж очень. А теперь, вошедши в их совместный с Капитаном рабочий кабинет, он, мимоходом, но цепко, точно, в секунды, пока глаза его были открыты в привычной, сильно сощуренной манере, заметил самые разительные перемены, бросавшиеся в глаза сразу, — волосы в прошлую их встречу были несколько длиннее. Она снова остригла их короче. Заметил и взгляд, серьёзнее и как будто, взрослее. Но такие подробности обычно скорее кажутся, чем бывают в действительности. Виной тому была серьёзность Матсумото, сосредоточенность. Она действительно работала на рабочем месте и приход Ичимару по-настоящему пришёлся аккурат во время работы её. Так что взрослость и серьёзность могли ему только показаться. Сосредоточенные шинигами, и иные существа, часто в минуты сосредоточенности выглядят иначе, нежели они же в обычном своём расслабленном, будничном состоянии.       Взгляд Матсумото был устремлён на Гина очень схожим образом, — изучающе внимательный, сосредоточенный. Но, в отличие от Гина, Матсумото не скрывала факта своего изучения. Гин даже припомнить не мог, когда он в последний раз смотрел прямо, без игры. Впрочем… припоминалось. Из последнего. Но и там был некоторый… возможно, незначительный на общем фоне его прошлого характера… всё же, некоторый расчёт,.. был и теперь. Гин применил его в последней фазе. Как раз вчерашним днём была, наконец, последняя фаза, последняя, самая фатальная и решительная часть. Теперь, сидя друг против друга, они не могли никак начать. Разговор не шёл, слишком много времени прошло, слишком давно они отдалились друг от друга, слишком много было разных сложностей и недопониманий. С его же стороны была ещё одна, крайне важная и действительно противная часть — ему и не хотелось возврата прежних отношений. Чрезвычайно сильное влияние на него оказало его собственное поражение и теперь, возвращаясь к шинигами своего прошлого, более того, напрямую связанную с его неудавшейся, его провалённой целью,.. он чувствовал себя крайне неуютно, пусть и не показывал этого. Ему стало ужасно гадко от мысли, что встреча всё-таки состоялась и придётся хоть как-то, но объясняться. Невыносимо было сидеть теперь рядом с ней, но он сохранял свою расслабленную позу, свою неизменную улыбку и прищур глаз. Ну уж чего никак не мог он сделать, так это начать разговор, но того и не потребовалось. Первой молчание нарушила она.       — Внешне ты почти не изменился, — пустая фраза, сказанное просто, из одного только желания разрушить гнетущую тишину. Странно, но с Тоширо, как бы он, Гин, себя не вёл, молчание никогда не было гнетущим. «Для обоих ли?» — пришла на ум посторонняя мысль, и он тотчас же отмёл её, как излишнюю и теперь совершенно ненужную.       Гин сидел на диване, сцепив руки в замок, локти его покоились на разведённых коленях. Фигура его была какая-то изломанная, спина сгорбилась по обыкновению, напоминая всем своим видом нечто хищное. Привычная фигура его и поза; с самого детства Гин был странен, и Матсумото с удовольствием отмечала привычные черты давнего товарища. Гин чувствовал это и раздражался, его слова, сказанные Тоширо накануне, приобрели подтверждение.       «Ещё бы, не приобрели» — подумалось ему со злобой, однако выражение лица его сохранялось прежним. Гин слушал, и на губах его лежала прежняя улыбка, глаза были привычно сощурены.       — У тебя длина волос чуть изменилась. Короче, — произнёс Гин в ответ, действительно теперь начиная диалог.       — Верно.       — Захотелось?       — Да. Как таковых причин… Не было.       Отвернулся к двери Капитана. — Не на месте?       — Да, Капитан ушёл.       — Гм. Давно?       — Он взял задание.       — Вот оно что. Сегодня?       — Да, рано утром. Планировал ещё вчера, но бумаг было слишком много.       — Гм. Я-ясно, — протянул, улыбка чудом не стала шире. — Далеко?       — Должно быть, так. Какой-то северный район в Руконгае. Снега немерено. Сугробы по колено. Сухой ветер.       — Подходит, — глухо произнёс Гин, отвернувшись от комнаты. — Много знаешь. Была там?       — Нет, меня туда не направляли. Да и я сама не люблю, когда настолько холодно. Слышала от Кьёраку.       — Из-за способности направили? — чуть тише произнёс Ичимару, как бы задумавшись. Он понимал, насколько явно демонстрирует свой интерес и постарался сбавить заинтересованность, как и наслаждение от информации. Но по спине и плечам скользили волны удовольствия.       — Не думаю, хотели кому-то другому дать. Капитан вызвался. Сказал, в последнее время совсем не брал никаких заданий. А там что-то более-менее серьёзное, не то чтобы уровня Капитана, но всё равно. Работа есть.       — Это дитя говорило, ты хотела поговорить со мной, — произнёс Гин, взглянув на Матсумото, — но мы говорим только о твоём Капитане.       — Ты тогда сказал… Что ты имел в виду?       — Тогда? — и прежде, чем Матсумото собралась пояснить, произнёс: — А-а-а, так ты об э-это-ом. Гмм. Ты не-е догада-ала-ась? — не став юлить «когда?», «Я?», он только ответил, растянуто, с усмешкой. Наклонил голову, — неуже-ели-и. Я думал, изъясняюсь преде-ельно точно.       После паузы, Матсумото произнесла чуть тихо. — Я помню, ты не любишь такие разговоры. Не любишь, когда проникновенно, наедине.       — Ужасно, — произнёс и засмеялся, едко, неприятно. — И ты каждый раз пытаешься их завести.       — Гин.       Запрокинув голову назад, Ичимару заговорил, не меняя своего положения. — Ты… — «Знал же, как и есть», — должна догадываться, что я делал, будучи в окружении Айзена. Какие поручения исполнял, как действовал. Ты даже, возможно, знаешь или догадываешься о причине. Я говорил тебе… Возможно, ты смогла понять, когда я говорил.       Айзен не умер. Бессмертие, — усмехнулся. — И когда ты склонилась тогда, в своём волнении, — улыбка не сходила с его губ, но Матсумото смотрела на него широко открытыми глазами, как если бы слышала то, чего никак не ожидала услышать, — ты — чистое создание. Никак себя не опорочившее, не как я. Такое чистое существо, как ты… А я… Друзья? После такого? Смеёшься.       — «Если ты завтра превратишься в змею, и начнёшь пожирать людей… И тем же ртом, что ты пожирала людей, будешь кричать: «Я люблю тебя»… Смогу ли я в ответ сказать «Я тоже тебя люблю»?       — На-адоже-е, — произнёс Гин, прикрыв глаза ладонью. — Ты помнишь дословно.       — Я очень часто пыталась понять, что ты тогда сказал мне. Я всю свою жизнь воспринимала тебя как брата… Как самого близкого и родного человека и сейчас, Гин, — произнесла Матсумото, с усилием стиснув ладонь Ичимару, покоившуюся на его ноге. — Не смей думать, что здесь изменилось хоть что-то. Чтобы ты не…       — Не продолжай. Я могу разочароваться, — с усмешкой произнёс Гин, отворачиваясь и отнимая руку. Если ты так хорошо-о запо-омни-ила мои-и слова-а, то должна была понять и смы-ы-ысл и-их.       — Ты совершал чудовищные действия, — произнесла Матсумото, опуская голову. — Это верно. Этого не отнять. И им нет оправдания. Множество жизней, ты действительно, словно… словно «пожирал» их. Однако это не значит, что я возненавидела тебя или нечто подобное, Гин.       — Ну, зако…       — Нет. Я — не закончила. Ты как был, так и остаёшься моим братом, я всю свою жизнь воспринимала тебя именно так. Я не прощу тебе тех жизней, что ты погубил, но и не отрекусь от тебя ни за что в жизни. Да, ты будешь нести ответственность, множество шинигами ненавидит тебя, это последствия твоего собственного выбора, ты несёшь за это ответственность по праву. Это то, чего я не способна тебя лишить. Твоя ответственность.       Однако, это не означает моего отречения от тебя. Я и сейчас могу произнести это, снова. Если уж ты так этого не понимаешь. Сила, с которой ты решился на это, решимость, твоё полное забвение себя — ты не мог не знать, как всё обернётся для тебя, если ты выберешь избранный тобой путь, я всегда любила в тебе эту стойкость. Эту уверенность в себе. В выбранном тобой пути. Я действительно любила и люблю тебя. И я уничтожу тебя, если ты посмеешь уйти ещё хоть раз, не сказав ни слова.       Засмеявшись, вначале тихо, а после сильнее, Гин продолжал смеяться, не отнимая руки от глаз. — Любишь… и уничтожишь, — смеясь, произнёс Гин. — В этом и есть ты. Так знакомо. А если я изменился, изменился невыразимо сильно, если…       — Ты изменился. Но основа твоего характера неизменна. Даже теперь.       — Ты так уверенно это заявляешь… — поднявшись, Гин прошёл к двери Капитана. Облокотился о неё. — Даже если я сделаю что-нибудь ужасное с ним? — указав на дверь позади себя, произнёс Гин, приоткрыв глаза.       После краткой паузы Матсумото произнесла, — Я рада, — поднялась, — ты жив. — Глядя в глаза Ичимару, Матсумото подошла ближе и, подойдя совсем близко, с силой обняла Ичимару за плечи. — Ты невыразимый дурак, Гин.       Усмехнувшись, Гин чуть коснулся подбородком плеча Матсумото, и, не меняя положения, произнёс. — Ты проигнорировала мою фразу.       — Я не думаю, что ты сделаешь нечто подобное.       — Почему?       — Я видела.       — Хм?       — Я пойду, мне тоже надо приступать к работе, — убрав руки и улыбнувшись, Матсумото выдохнула спокойно, так, как если бы камень на её сердце исчез и ум, переполненный волнениями и болью, в момент просветлился. Ичимару смотрел вопросительно, однако Матсумото, не реагируя на это словами, подошла к двери отряда, взглянула на Ичимару, как если бы приглашала пройти, и когда Ичимару проходил рядом, произнесла, закрывая за ними обоими дверь, — И знаешь, — провернула ключ, опробовала дверь. Взглянула на Ичимару серьёзно, почти исподлобья, — если ты посмеешь его обидеть, я тебе этого с рук не спущу.       Брови Ичимару удивлённо приподнялись, а после нахмурились, он хотел уже было произнести, как Матсумото заметила Сой Фонг.       — Кьёраку сказал мне, — произнесла Матсумото, глядя на Главу Отряда тайных операций, в сопровождении двух членов отряда, облачённых в чёрную форму Карательного подразделения. — Начинается новый этап твоей жизни.       — Всего лишь… — усмехнувшись, произнёс Гин, — это только смена декораций. Действительность осталась прежней, но… Ты права-а. В кое-чём. Но не этап, и началось это не сейчас.       — Гин… — вначале удивлённая, серьёзная, усмехнулась, опустив голову, — …не ожидала, что ты будешь столь откровенным.       — Несколько ранее ты поступила точно также. Ну что ж. Совсем скоро они свернут прямиком сюда, — произнёс Гин, сделав шаг вперёд и, уходя, добавил, — До встре-е-ечи-и, Се-е-е-естра-а-а, — протянул с улыбкой в голосе, и Матсумото рассмеялась, так сильно, как не смеялась уже очень давно.              

***

             Снег хрустел под ногами. Морозный ветер колол щёки, ресницы, итак белые, заиндевели. Он сильнее обмотал шею шарфом, пусть он и любил холод, но сейчас ему совсем не хотелось ощущать никакого сильного ветра, посекундно огибающего его тело, да ещё так пронизывающе, мучительно, сейчас всё это было совсем некстати. Ступая твёрдо в толщу снега, под всё более усиливающийся ветер, Хитсугая почти ни о чём не думал.       Конечно же он мог применить шунпо, безусловно, но теперь всё было неважно. Ни способности его, ни суетные мысли о деле, о задании. Презабавно, но он ни секунды не думал о задании, он даже как будто и не намерен был реально выполнять его. Теперь Хитсугая действительно вёл себя очень странно. Мысли его были путаны и вились одна за другой, создавая сгусток мыслей, своего рода, внутренний шум, однако все рассуждения, весь фоновой шум — были соображениями совершенно посторонними, как будто никак его не касающимися, потому как сам он не думал решительно ни о чём. Более того, ему даже тяжело было думать теперь.       Хитсугае всё припоминался их разговор накануне. Когда он передал Ичимару форму, и все сказанные слова Ичимару ему. Теперь Хитсугае было совершенно безразлично и на Куротсучи с его глупой и совершенно ненужной осведомлённостью, и на…       — Этот мерзавец… — слова Тоширо потонули в вое ветра, как если бы их не было совсем. Ум его, тяжело ворочаясь, со скрипом, с натугой, наконец, вывел мысль. В иную минуту Хитсугая непременно тут же заметил бы своё странное состояние, но сейчас он даже не видел разницы. Состояние его было тяжёлое.       «Выходит… выходит, ничего не было, так? Всё, произошедшее между нами, лишь временное помешательство, так? Всего лишь одно развлечение и — не более того? Я оказался в нужное время, в нужном месте? Удобный к использованию по назначению?» — по его лицу незаметно скользнула судорога отвращения. «Да кого это волнует» — произнёс внутренне Хитсугая в ответ на свою мысль, сказанную словно фоном, — «зато удержался, удёржался… никаких слёз». Хмыкнув, Хитсугая дёрнул головой, как если бы хотел мотнуть ей, но и это движение далось ему с трудом. Только ноги шли, безостановочно, твёрдо. Шаг Хитсугаи был медленный, снег сильно замедлял его движения.        «Были слёзы или не было их, какое это имеет теперь значение. Совершенно… никакого».       А в голове рой посторонних мыслей всё никак не останавливался, но среди общего шума ясно проклюнулись фразы, они были настолько громкие и слышные, как если бы их произносили прямо сейчас, при нём. Тоширо даже дёрнулся, скосил глаза в стороны, проверяя, удостовериваясь. Нет, он был здесь один. Ближайшие километры земли, видимые ему теперь, в этом чистом, устланным белым ковром, поле, не показывало даже деревьев. Даже их силуэтов, только далеко впереди виднелись чёрные верхушки каких-то высоких деревьев, но они были слишком далеко, он даже не мог сообразить, насколько. Видимость была очень плохая. Однако же, Тоширо толком и не глядел на них, вполне возможно он упускал что-то из виду, весь свой теперешний пейзаж он пропускал мимо себя, не всматриваясь, не изучая, всё слилось в одно. Он слышал:       — Ты вчера так и не встретился с Матсумото, — звучал его собственный голос, обычный, а между тем Хитсугая помнил, как тревожно ему было в ту минуту и поэтому теперь, припоминая, он также испытал прежнее же чувство тревоги. Сколько всего он успел уже надумать и понять к этому их разговору, сколько всего требовало разрешения и в этой своей неозвученной просьбе, вопросе, он начал тогда разговор, желая хоть намёками, хоть отношением Гина понять ошибочность своих выводов. Разговор их накануне этой беседы, совсем ничего не прояснял и даже больше запутал. Гин говорил холодно и сухо, выражался о них даже как-то пошло, ему так не понравились фразы, которыми он оперировал в прошлый вечер того разговора… Именно такой, с множеством мыслей, разных толков, сомнений, он встал во, в теперь уже вчерашнее, утро перед Гином с этим свёртком его новой формы в руках и ждал ответов.       — И не планировал, — произнёс Ичимару, складывая документ по прежнему сгибу. — Ниже был ещё один, но не конверт, а только бумага, небольшая, твёрдая по плотности, вроде карточки. Про назначение с подписью руководителя — Сой Фонг. Гин наскоро прочёл текст. — Зачем мне видеться с нею, Капитан? — произнёс Ичимару, отводя документ чуть в сторону, глядя Тоширо в глаза.       Скулы Тоширо свело от напряжения, но он не мог, да и не пытался заставить себя разжать челюсти. Из какого-то мучительного чувства он вспоминал раз за разом их разговор, причинявший ему нестерпимую боль. Словно купаясь в этой боли, он продолжал, припоминая малейшую деталь.        Глаза Хитсугаи были широко раскрыты, он не заметил, как его дыхание почти совершенно исчезло.       — Зачем мне видеться с шинигами, что помнит меня и знает как совсем другого, не зная того, каким я стал? Не понимая меня? Она будет искать в моих чертах и в моём поведении меня прежнего, того, каким она запомнила меня, не замечая никаких изменений или даже так — не желая замечать изменений. Зачем мне это, Капитан? Что я получу от этой встречи?       Хитсугая выдержал паузу. Впервые за долгое время нахождения рядом тишина давила на него.       — Во всём важна польза, да? Именно польза и не более того? — тихо говорил себе Тоширо, но ум его был обращён к воспоминаниям. Он будто бы снова стоял напротив Ичимару с ощущением, словно весь его мир в одно мгновение разрушился. В голове стоял шум, а сердце отдавало удары совсем не приятные, громкие, в груди так сильно заныло тогда. Сжав губы, Хитсугая почувствовал, как его сжатая в кулак, ладонь, чуть расслабилась и даже шаг как будто стих. Ноги вязли в снегу всё более ощутимо, может, его просто стало больше, снегопад не прекращался ни на минуту, а может это силы покинули его, Хитсугая точно не знал. Одно только было хорошо известно, сейчас его интересовало совершенно не это.       — Вот как… — произнёс Хитсугая чуть стихшим голосом. — Конечно… если ты не хочешь, — он с усилием протолкнул ком, уже было готовый вновь застрять в горле, — если считаешь это бессмысленным, бесполезным — не стоит обнадёживать, — произнёс он, взглянув Ичимару в глаза. И остаток фразы он договорил именно так, глядя в глаза настойчиво и прямо, считывая малейшее движение мимики Гина. — Если чувства не такие, как прежде, лучше рвать их, чем создавать видимость. Рвать полностью. Я понимаю.       — Именно так… рвать полностью… Как просто.       Развернувшись, он произнёс, с той же странной, непривычной уверенностью в себе: — Около семи. Я приду примерно в это время. Еду я оставил тебе на столе, впрочем… Ты это уже знаешь. А я пойду. У меня тоже есть дела, требующие моего внимания.       — А ведь он даже не ответил… А я не дождался, не мог дождаться… Что бы он сказал мне?       «...каким она запомнила меня, не замечая никаких изменений или даже так — не желая замечать изменений. Зачем мне это, Капитан? Что я получу от этой встречи?».       — Во всём тебе польза, да… Каким я запомнил тебя за эти дни. И за прошлое. Ты это хотел сказать, да? Ведь ты не о Матсумото говорил, не так ли. Слишком похоже это было, слишком близко ты произнёс слова, нарочно ведь, чтобы я воспринял второй смысл. Это-то ты и хотел сказать, не так ли, — произносил Хитсугая вслух, ветер съедал его слова, окончания, он произносил и не слышал себя, ветер уносил каждое слово. — Выходит, если так… теперь я могу снова рассудить. Обдумать. Ты имел в виду, каким я помнил тебя ранее, прошлого, до твоего пребывания у меня. И второе, каким ты предстал передо мной, выходит ни то, ни другое, по твоим словам, не отображают истинного облика твоего, верно? Именно так… Иначе и не следует, как ещё истолковать «каким она запомнила меня»? И это перекликается с твоими прошлыми словами. Ты ведь уже говорил мне, что изменился, говорил, что возможно все изначально неправильно воспринимали тебя, вследствие твоей игры и дальнейшего их впечатления. Или только впечатления, основанного на словах других. И ты подпитывал, подпитывал… Говорил, ложный образ, говорил, на самом деле всё не так… Однако вчера ты ясно дал понять, что… И это… Не настоящее. Ты сказал, далее я буду искать того тебя, которого… которого запомнил в твоих чертах, теперешних, и тебе такого не надо, тебе пользы нет от такого.       Чёрт возьми. Но и пусть, что пользы нет. В конце концов, какой мне резон общаться дальше, что мне с того? Ну и пусть, всё кончено, зачем мне…       Мысли истязали его, каждая деталь разговора, казалось бы, отвлечённая, не имеющая даже близко никакого серьёзного значения, сильно цеплялась за определённые события, известные только им и смысл фраз становился нестерпимым. Хитсугая снова возвращался к словам Ичимару, снова разбирал каждую фразу по составляющим, и боль в его груди становилась только сильнее, болезненнее.       «Он нарочно говорил так похоже, он ведь говорил совсем о другом. Если убирать внешнюю шелуху, то остаётся иной текст — «зачем мне продолжать видеться с вами, Капитан, если вы помните и знаете того меня, каким я никогда не был? Вы будете искать в моих чертах и в моём поведении меня прежнего, каким вы увидели меня наедине с вами, не понимая, что это лишь видение, одна лишь шелуха и более ничего. Зачем мне это, Капитан?» или иначе, или почти так — «Зачем мне это, Капитан, что я получу от этой встречи», и, продолжая — «Вы же понимаете, теперь надобность в вас пропала. Я становлюсь совершенно свободным снова, и находиться подле вас во всё время более нет абсолютно никакой необходимости. Теперь я могу занять свой досуг иначе». Если рассуждать… Если размышлять серьёзно, в тех его словах было именно это.       Всё произошедшее… Когда я поверил ему? Я же до последнего понимал, всё лишь видение, всего только наваждение, всего лишь… Когда я поверил ему?       После его монолога о том, что я ведомый. Иду, в указываемый остальными, путь. Он сыграл на моих чувствах, на моём желании быть другим, быть объективным. Он ведь и про это сказал тогда… Очень ловко, чёртов мерзавец. Почему мне так больно от этого… Как верно… — в данном случае, верно, — говорил Маюри… подобные истории происходят постоянно, мне нечего было обнадёживать себя и обманываться. Чёрт возьми, пусть так, но мне… мне действительно было очень хорошо рядом с ним и общение наше… Ведь оно не было фальшивым. Не было. Наши разговоры, я даже сейчас знаю, они были произнесены правдиво и осознанно, без желания ввести в заблуждение».       — Почему я продолжаю терзать себя?! — со злостью почти что прорычал Тоширо, резко останавливаясь. Нагнувшись, он набрал в ладони пригоршни снега, яростно стал втирать снег в лицо снова и снова, холод колол кожу лица и непокрытых ничем пальцев.       — Я всегда буду один. В конце-концов, все мы… все мы только единицы. Мы рождаемся в одиночестве и умираем в одиночестве. Это неизменно. Даже если мы умираем скопом, каждый — сам по себе. Это нормально. Нормально, и хватит… Просто заткнись. Хватит думать так, перестань произносить эти малодушные фразы, ты совершенно осточертел мне, — зло, раздражённо твердил Тоширо сам себе, почти крича, словно в бреду. Упав на колени от нестерпимых ощущений в груди и сознании, уме его, он, как если бы воин, стерпевший всевозможные удары своих врагов, подошёл к товарищу и получил от него самый последний, на этот раз, уже смертельный, удар, как будто разом отяжелев от этого вероломного предательства, свалился в снег, упав навзничь. Хитсугае в одно мгновение привиделось, как обнаруживают его труп, вот так, в его обители, в снегу, среди морозного холода, в пурге, в метели. Совершенно холодного, застывшего.       Малодушные мысли тут же привели его к фантазии о том, как отреагировал бы Гин, узнав об этом, и в носу вновь защипало нестерпимо.       — Какой идиот! — вскрикнул Тоширо, и тут же отвернулся лицом в снег; под весом его тела снег продавился, но метель постепенно устраняла всякую неровность. Следы ног, оставленные им ранее на снегу, уже не были видны. Щёки Тоширо покраснели, как и уши. Не от холода, от стыда. «Невыразимый стыд. Какая мелочность, как жалко я думаю, омерзительно. Я сам себе отвратителен, просто невероятно, до чего бывает жалок шинигами в такие минуты. Умереть. На тебе столько всего завязано, образец отряда, ли-идер — смехотворно. Какой из тебя лидер, ты только пыль под ногами. Лидер, в минуты боли думающий о смерти, как это ничтожно… Никогда не думал, что буду сам себе настолько омерзителен.       Почему я не могу воспринять это поражение достойно, почему я…», — глядя на свою руку, распростёртую на снегу и обильно засыпанную им же, Тоширо чуть вскинул голову, дышать становилось труднее. Вставать… не хотелось.       «Если я умру вот так, меня потом смогут найти? Здесь никогда не тает снег. Или тает?       А бывает ли вообще это «никогда»?».       — Хьёринмару, ты слышишь мои мысли сейчас? — произнёс Тоширо, прикрыв глаза. Ему действительно не хотелось вставать. Снег, словно самая приятная к телу ткань, словно мягчайшая постель для измученного усталостью, пленил и не отпускал. Тоширо, ещё когда шёл, мельком успел отметить впереди небольшой, тёмный силуэт, напоминавший сложенный из брёвен, дом, и мысленно, также фоном, не осознавая того, отмечал дом этот как временный свой пункт назначения, свою остановку, для отдыха и приведения мыслей в порядок. Идти до этого дома не так уж и долго было, так, по крайней мере, прикидывал мысленно Хитсугая, когда снова взглядом сцеплял его силуэт. Но и идти — не хотелось.       «Наверняка слышит… Но отвечать… Не хочет. Ну и пусть, побуду так, ещё немного. Совсем чуть-чуть, только ещё раз встряхну головой, а то снова снег забивает нос.       Может, так лучше будет?», — подумалось Тоширо, его веки всё больше наливались тяжестью. Уже почти уснув, даже увидев образ из сна, уже почувствовав, как все его конечности отяжелели, как это часто бывает перед сном, он резко раскрыл глаза и толком не придя в себя, поднялся, снег словно прибавил вес, и подняться Тоширо удалось не сразу, ноги вязли в толще снега, неповоротливое после смертельной дремоты, тело, слушалось плохо, но он с усилием заставлял себя двигаться и поднялся. На том же ощущении продолжил путь, шагая, без единой мысли, но остановился, — мысль заставила его вернуться, в пару шагов он вернулся обратно, широким, размашистым, но, впрочем, довольно неточным и хаотичным движением ноги, Хитсугая разметал оставленный его телом силуэт на снегу и только тогда пошёл вперёд, обратно. Мыслей не было никаких, он только шёл до дома, что оказался дальше, чем ему показалось вначале.       Странное ощущение, будто бы одно лишь мгновение отделяло его от непоправимой ошибки, вселяло безумный ужас.              

***

             — Прекрати ухмыляться, — до этой минуты Сой Фонг даже не представляла, каким раздражающим может быть Ичимару. Бессменная улыбка раздражала её, — я произнесла что-то забавное?       — Вы та-ак думае-ете-е?       — Я спросила тебя.       — О-о. Вот оно что-о.       — Ичимару, я напомню тебе, ты находишься в моём подчинении. Что смешного в этой форме, что я дала тебе?       — В форме… нет ничего смешного. Только дали мне форму не вы, а Капитан десятого отряда, разве не-е та-ак?       — По моему поручению.       — Хмм.       — Так почему ты не в ней?       — В записке не-е было сказано надеть форму тут же-е. Откуда мне знать, надевать её или же — нет?       — Это очевидно, зачем ещё даётся форма шинигами, высвобождаемому из-под надзора?       — Хорошо-о, но-о, не-е у-убе-еди-ите-ельно-о-о.       — Чёрт с тобой. Надевай её, — произнесла Сой Фонг, указывая на дверь, — и приходи сюда.       — Как скажете, Капита-а-ан, — произнёс Ичимару с насмешливой улыбкой. Ему было непривычно снова оказаться в подчинении. Он думал, этому времени пришёл конец, но нет.       Находиться в помещении Отряда тайных операций тоже было непривычно. Всё здесь было иначе, обстановка, шинигами — режим сильной секретности ощущался в каждом. Даже слова произносились аккуратнее, деликатнее. С расчётом.       Отодвинув двери, Ичимару вошёл в небольшую комнату. Осмотрев её, Ичимару не смог точно ответить себе, для чего именно была создана эта комната. Обычный стол, подушки для сидения, но не похоже, что используется очень уж часто. Никаких шкафов, окно плотно занавешено, вглядевшись, понял — не занавески, окно закрыто подобием ставней.       Развернув свёрток, бывший при нём же, Гин, в то мгновение, когда его пальцы коснулись чуть шероховатой чёрной ткани, вспомнил день, когда в первый раз ощутил эту ткань на ощупь.       Когда Карательное подразделение, как экспертов в поступи, бойцов, славящихся своей хладнокровностью и умением хорошо сражаться в ближнем бою, по праву считавшихся членами одного из сильнейших подразделений, направили по следам Айзена, то некоторые из подразделения действительно нашли их. Ичимару помнил, он тогда намеренно отстал немного, почувствовав. Тогда они уже как пару месяцев были в Уэко Мундо. И, тем не менее, поиски их не прекращались. И вот… Да, он помнил.       Этой тканью он позднее снабдил Заэля, тому всё хотелось, чтобы в лаборатории было чисто. Фраксьоны очень жаловались, когда их безделью пришёл конец, в скором времени свой досуг, обычно полный праздношатания, им сменили мытьём полов. Операционной. Стен. Впрочем, всего, где каким–то чудом оказывалась кровь.       Гин помнил эту ткань. Развернул хрустящий свёрток полностью. Первое, что открылось ему — обувь, отличная от привычных ему варадзи, высокие дзика-таби, они отличались и по виду — действительно высокие, до щиколоток, однотонно чёрные, без каких–либо завязок, с застёжками изнутри. И само ощущение от носки дзика-таби также наверняка отличалось, обувь плотно обхватывала ногу, подошва была тонкой, по материалу напоминала резину, и почти наверняка не скрывала естественную фактуру земли, да и любой другой поверхности. Гин мгновенно смекнул, каково будет надеть эту обувь и нашёл её достаточно интересной, однако чрезвычайно неудобной и некомфортной в жаркое время года, какое наступило теперь. Большой палец привычно отделялся. Ичимару скользил взглядом дальше, чёрная ткань разделялась на уже ожидаемые чёрные хакама, чуть сужающиеся к ногам и косоде, того же чёрного цвета. Здесь же была чёрная бандана, чёрные повязки для рук и ног, они предназначались для самого лучшего крепления обуви, пресекали любую возможность попадания пыли либо других веществ в рукава косоде. Он обнаружил ещё одну нательную одежду, прошло мгновение, прежде чем Гин понял, эта приятная к телу ткань надевалась под косоде, закрывала всю шею, в том числе и нижнюю половину лица до носа полностью, однако для сокрытия лица существовало ещё два атрибута — черные завязки и бандана. Поверх свёртка лежал конверт, Ичимару, вернув Хитсугае свёрток с формой, распечатал его, прорезав бумагу ногтём. Вынул исписанный извилистым почерком документ, принадлежащий руке одного из членов Совета сорока шести. Прочёл уже ясное назначение, однако…       Сняв свою одежду, Ичимару вначале надел новые чёрные хакама и понял, что подбирали их по старым меркам Гина, очень уж они напомнили прежние хакама, которые он носил в будни своего былого Капитанства. Мыслями Гин вновь возвращался в минувший день. Взгляд его цеплялся не за строки, но за крепко сжатые на свёртке руки Хитсугаи, они очень хорошо были видны ему в этом положении. Улыбаясь, Гин прочёл последние строчки, в которых говорилось о возвращении ему занпакто, распечатывании его способностей.       — Где занпакто? — произнёс Ичимару, не глядя на Тоширо.       Руки, дрогнув, сжались сильнее. — Мне его не выдали. Его вечером принесёт Главнокомандующий.       — Не только он, верно?       — Да. Будет Куротсучи, Кучики, а также Капитан Сой Фонг, ты пойдёшь с ней. Гин, — добавил Хитсугая другой интонацией. — Ты вчера так и не встретился с Матсумото.       «Теперь встретился», — мысленно прокомментировал слова Капитана, Гин, когда с повязыванием завязок поверх хакам от щиколоток и далее к дзика-таби, было покончено. Достал уже прежде выложенные им на стол предметы одежды — нательную ткань с длинным воротником, приятого покроя. Надевая эту одежду, Ичимару чувствовал некоторое веселье. Одежда казалась забавной. А между тем и иное чувство каждый раз приходило ему на ум, он помнил, как точно так, только, правда, наоборот, стягивал эту одежду с трупов шинигами Карательного подразделения. В ту минуту он был несколько не в духе, и поэтому зачастую, когда ткань не поддавалась или цеплялась за ту или иную конечность, попросту разрубал её, ткань резал, не заботясь о том, что наверняка повреждает и плоть, ему дальнейшая судьба шинигами была безразлична. Заэль замучил арранкаров и Айзена, в частности, своими бесконечными просьбами и нытьём про то, как грязно у него в операционной, какие бездельники его фраксьоны и так далее. И теперь ему выдалась возможность избавиться от надоедливых жалоб арранкара, требовалось лишь только нарубить как можно больше ткани, ну уж конечно Гину не приходило никакой здравой мысли, вроде просто снять ткань с трупа. К чему прикасаться к нему, когда можно и так?       Странно было надевать теперь на себя точно такую ткань. Внутренний смех Шинсо вторил его собственному, Гин слышал. Шелестящий, насмешливый.       Наконец, с основной одеждой было покончено. Оставалось лишь надеть повязки на лицо и голову, но для этого ему нужно было зеркало.       Он конечно, особо и не надеялся, да и, честно говоря, мог бы и обойтись, однако куда удобнее подобные вещи надевать перед зеркалом и Гин огляделся по сторонам, выискивая в комнатке хоть какое-нибудь подобие его. Гину казалось, оно непременно должно быть в этой комнате. Раздвинув двери шкафа и тщательно осмотрев содержимое его, Гин задвинул дверцы обратно. Мебели более не было, он стал смотреть на стены. Глаза не давали информации, он подключил руки, пальцы изучающе касались шероховатой поверхности стен, изучая и рассматривая и да, нащупали некоторое углубление в древесной поверхности стены, а потом и глаза заметили отслоение в дереве. Помещение было сплошь из него, правда, дерево не настоящее, искусственное. Больше красных оттенков, нежели коричневых. Надавив пальцами на угол деревянной вставки, он мысленно отметил искусность работы. Действительно, незаметно. Убрал широкую деревянную вставку, и уже тогда заметил зеркало. Было там не только оно, но и расчёска простого типа, не массажного, как у Тоширо.       «Тоширо. Взял миссию, значит. Задание». — Размышляюще произнёс про себя Ичимару, продолжая осматривать предметы. Зубная щётка, зубная паста, полотенце, бритвенные принадлежности. Ичимару усмехнулся. «Мне никогда не требовалась бритва, волосы на лице у меня не растут», усмехнулся, — «Какие волосы у змеи», — «какой ты. И что же, так всё оставим?» — размышлял Гин, попутно надевая черную бандану на голову. — «Ничего, ему не повредит, поразмышлять, подумать. Уверен, ничего серьёзного, всё очень даже банально. Но,.. потом. Сейчас не до него». Он увидел графин с водой, горлышко которого было закрыто тяжёлой стеклянной пробкой сверху. Гин сразу же смекнул, как и любой другой на его месте, знающий, как обычно используются данные предметы, что графин предназначается для ополаскивания рта, стакан, стоящий тут же, служит ёмкостью для воды, а загрязнённую, воду, похоже… Здесь Гин чуть запнулся. Обычно, стакан действительно служит ёмкостью для воды, а вот вычищенную, уже загрязнённую воду обычно сплевывают непременно в раковину. Раковины здесь, как Гин успел уже убедиться, здесь не было. В общем-то, он и не планировал чистить зубы прямо сейчас, утром он уже сделал это, а так же… из гигиенических соображений он от этой затеи твёрдо отказался. Ему всё казалось, что он отвлекается на посторонние предметы именно потому как не желает прокручивать в голове недавний разговор, по какой-то неясной причине не дававший ему покоя. Он всё продумал и взвесил, и всё было прекрасно понятно, однако что-то всё же беспокоило. «Что?» — задавался вопросом Гин и тут же подумал о том, не перенял ли он от Хитсугаи его чрезмерную сосредоточенность на ненужных, посторонних вещах? «Нет...» — отвечал Гин сам себе, — «...нет». Что-то действительно требовало его внимания и Гин, не смотря на внутреннее нежелание вновь возвращаться к разговору, уже прошедшему и, как он ранее думал, совершенно понятному, простому, не предполагающего никаких серьёзных проблем с молодым Капитаном, понимал: если он действительно желает устранить эту странную потребность вернуться и обдумать прошедший разговор, ему вначале необходимо уладить все вопросы, требующие его внимания непосредственно прямо сейчас. Вопросы его новой должности.       Никак нельзя, не годилось являться на должность, да ещё и такую, в сколько-нибудь несобранном виде и Гин, искусно владеющий своими эмоциями, мыслями, когда все его приготовления в одежде были завершены, вышел из комнаты с таким выражением лица и внутреннего расположения духа, что положительно ни один шинигами, ни одно живое и мёртвое существо ни за что не увидело бы в чертах лица и душе его какие-либо неразрешённые вопросы. Он казался привычно собранным, уверенным, лицо его имело повседневное выражение, широкая улыбка лежала на губах, глаза, хитро и, как многие думали, лукаво, сощурены и голос, совершенно привычный, протянул по своему обыкновению гласные длиннее, чем того требовала простая речь, — Я соверше-е-енно-о гото-о-ов, Ка-а-пи-ита-ан Сой Фо-онг.              

***

             Хитсугая не понимал, отчего его мысли в таком смятении. Их кидало от одной идеи к другой, без внимания, без анализа, как бы в лихорадке. Быстро и даже как-то бодро дошёл он до деревянного дома. Только дверь всё никак не поддавалась, с пару раз он приложился к ней плечом, бил ногами и в какой-то момент дверь всё-таки поддалась.       Однако само осознание произошедшего пришло к нему после, когда он оказался внутри. «Похоже, я выбил её плечом…» — размышлял Тоширо фоном, и тут же забыл об этом. Рука мяла плечо, но ум не думал о боли ни минуты.       Никогда холод не мешал ему, однако теперь было безмерно не по себе, его впервые в жизни знобило, голова шла кругом, ни одна мысль не задерживалась в его голове, если бы он мог, то непременно понял бы, разглядел в своих ощущениях начало бреда.       «С чего бы расстраиваться…» –думал Тоширо, садясь на деревянный стул. Окна сплошь покрылись ледяным узором, пар изо рта виден был отчётливо.       — Бедолага, какая жалость… — отвечал он сам себе, раздеваясь. Его знобило, но он продолжал стягивать с себя обувь, напоминавшую утеплённый вариант дзика-таби — выделанные изнутри искусственным мехом, с более толстой подошвой и менее облегающие, но также как и варадзи, на завязках. И, не развязав завязки, а напротив, только накрутив их больше, принялся за хаори. Стянул его и тут же, как если бы лишился чувств от резкой потери сил, упал на пол. «Чуть здесь, потом уже там, что уж…» — расшнуровывая обувь, он только путал завязки и в конце, с недовольством оставил их, как есть, повязанными на ноге, в неудобном положении. В раздражении Тоширо замычал, произнося, — Нечего!.. толпа, все одни…       Но шнурок уж очень мешал, раздражал его и Хитсугая, продолжал тянуть его, дёргать, пока тот вовсе не лопнул. Давно отмечено, в состоянии беспамятства шинигами, да и люди, впрочем, обладают невероятной силой. Со вторым дело пошло лучше, он сразу развязался удачно. Всё же на полу было слишком холодно, и Тоширо вскарабкался на жёсткую кровать, стоявшую тут же, у стены. Сложно было назвать это кроватью — доска, поставленная на два больших камня, тепла не давала нисколько. Запахнувшись собственным хаори, кутаясь в нём, он попытался было поджать ноги, но не снятый, а, напротив, лишь только более запутанный на стопе, видоизменённый дзика-таби, зацепился за край деревянной лежанки носком, очень неудачно вклинившись между досок. Каким-то образом он сумел запутать свою стопу, не смотря на, казалось бы, порванные им завязки, и теперь никак не мог подтянуть к себе обе ноги, чем более он тянул, тем сильнее завязки его обуви сдавливали стопу. Наконец, боль не позволила Тоширо более дёргать ногой, и он поджал к себе лишь одну ногу, вторая, пусть и мёрзла ужасно, осталась не покрытой. Удивительно и странно это было. Хитсугая, словно в забытье, шептал что-то еле слышно, кутался, и всё никак нельзя было понять, что же он такое говорит.       — Толка не бывает… Ошибся. — бормотал себе Тоширо, уже почти совсем в забытье. Веки горели, слабость, упадок сил во всём теле вызвали невозможную сонливость и Тоширо, уже пленённый целым роем картин, художественных, ярких, полных, всё больше тонул в них, проваливаясь в сон окончательно. Ноги его дёргались, как если бы он падал. Сильно и глубоко погружался Тоширо в сон, если бы в эту минуту кто-нибудь вошёл в помещение, то ни за что не дозвался бы его. Хотя он даже под самым настойчивым пробуждением ни за что не припомнил бы, где находится в эту минуту.       Странно он выглядел сейчас. Сжав в своих руках хаори, почти босой, дрожащий, в пустом, холодном доме, беспрестанно бормотавший бессмысленные фразы:       — Толпа… не может… Я ошибся, конечно, ошибся… Всё нормально, так как… все так, что же…              

***

             Толпа завывала диким, безумным криком. Рёв голосов смешивался и почему-то сильно пугал его. Он вроде и помнил, надо быть серьёзным, сохранять лицо, вон, как тот, черноволосый, высокий, со столь же высоким шинигами рядом, по правую руку. С огненно-красными волосами, повязанными в хвост, сплошь в чёрных татуировках. Имена упорно не припоминались. Высокий мужчина рядом с Тоширо улыбался дикой желтозубой улыбкой, длинным ногтём он очерчивал своё глазное яблоко, всё казалось, надави он так чуть сильнее и глаз брызнет непременно.       Какое-то жуткое отупение напало на него. «А может ли глаз брызнуть?» с сомнением размышляя Хитсугая, переводя мысль на абсолютно не важный теперь момент. Толпа бесновалась безумно, он вместе со странными шинигами рядом, стоял на возвышении, и только теперь отметил на себе особенную одежду. Она была какая-то праздничная, официальная, но, в общем-то, сейчас ему до крайности безразличная. Всё внимание его влекла к себе толпа.       Это было знакомое ему место. Из детства. Удивительно, но сны в болезненном состоянии отличаются особенной чёткостью, ясностью, он видел каждую деталь, как если бы наблюдал всё наяву, в жизни, однако это место даже в его воспоминаниях почти совершенно поистёрлось. Он и не знал, что помнил это место в таких подробностях. Вон их дом с бабушкой, деревья всё зелёные кругом, и ему сейчас не казалось странным, что рядом с домом преспокойно ходит Главнокомандующий Ямамото, Кьёраку всё советовался с ним, разговаривал. Во сне не казалось странным и то обстоятельство, что в его доме жил Укитаке, это был его дом и Тоширо никогда там не жил. Казалось, словно всех их нисколько не волнует и даже не беспокоит тот дикий шум, что создавала толпа, а она всё больше занимала внимание Тоширо. Сложно было игнорировать такой дикий гвалт, невозможно громкий, уши закладывало. Но тем, каким-то образом, это всё же удавалось.       — Вон он, идёт!       Смех в ответ и улюлюканье толпы, крики.       — Как же, идёт! Несут!       Раздался смех ещё большей силы, сердце Тоширо билось в груди громко, сильно. Его дыхание спёрло. Тоширо всё никак не мог понять, почему. Откуда такая реакция. Но дикий страх вызывала в нём толпа, её крики, смехи, довольные усмешки, гогот.       Стоящие рядом с ним сохраняли полное спокойствие, казалось, даже скучают, только желтозубый всё довольно всматривался в толпу, как бы ища что-то.       — Смотрите, какие лапы! Какой хвост!       — А ну-ка выверните ей лапу, завоет, непременно завоет!       — Ты что, да как можно!       — О, смотри, реагирует!       Сердце билось сильно, глаза его во всё усиливающемся страхе искали предмет разговора и он, наконец, увидел. Как любил Тоширо всевозможную живность, ещё с детства, и потом, когда он бывал позднее на заданиях в Мире Живых, каждый раз приласкать какую кошку или собаку, было приятно. А то и прогуляться вместе, коли по пути. Ему не раз доставляло удовольствие, когда животное находило его интересным и в ответ ластилось, подставляло шерстку для ласковых касаний рук. Ему не доводилось в жизни видеть лис близко, но это, безусловно, была лиса. Белоснежная, с тонкими лапами, крупная. Пышный хвост занимал собой почти всю клетку, да, животное несли именно в клетке с крупными прутьями, с железным дном и таким же верхом, в клетку, вдоль её металлического низа, по бокам её, были вбиты металлические крепления, выдающиеся вперёд клетки и позади на значительное расстояние, для носки. Именно за них-то и несли клетку два крепких шинигами, в форме рядовых. Толпа веселилась, восхищалась, но кто-то вдруг кинул в клетку что-то вроде камня и животное, не пригнувшись, стерпело удар, попавший ей в грудь. Тоширо почти обезумел, он как бы, почти понял:       — Эй… — позвал Тоширо с изломом, — да что они делают?!       — Не мешайте им, пусть их, — произнёс черноволосый шинигами, чрезвычайно спокойно, — подумаешь.       Хитсугая не верил своим глазам, и уши его тоже отказались воспринимать слова высокого шинигами рядом с ним. «Да что они…», — в диком, невозможном волнении, говорил Тоширо сам себе, — «…обезумели, что ли?! Что это… Да как».       — Ишь, смотри, не прячется!       — А я ему во как дам! — закричал шинигами, и вплотную подойдя к клетке, с силой схватил животное за шерсть вместе с кожей, да и как крутанул её вокруг, Хитсугая в болезненной судороге сам вскинулся, как если бы его самого точно так прихватили за кожу и прокрутили вокруг, как больно ему стало от этого вида.       Тоширо видел, как дернулись веки лиса, и в груди вновь что-то словно оторвалось.       — Да чего мы стоим! — воскликнул Тоширо, дёрнувшись вперёд. Его ноги, ватные, слабые, вялые, совершенно не двигались. Руки не смогли поднять катану, но даже когда ему удалось встать, то руки, схватившие его за плечи, не дали ему пройти дальше.       — Не мешайте им, — повторил черноволосый шинигами. Его тот вид, который открывался перед Тоширо, вид полнейшего безумия, нисколько не волновал и не тревожил. Казалось, всё в порядке, в обыкновении, в привычном и надлежащем положении вещей.       А сердце Тоширо продолжало шумно биться, он не мог видеть, как толпа, окончательно раззадорившись, стала кидать, что только было под рукой: камни, палки, молоты, даже обрубки катан — всё шло в ход и только одни прутья клетки не позволяли слишком большим предметам попадать внутрь, на время став защитой лиса. Его клетку всё несли вперёд и остановились сопровождающие только в тот момент, когда они встали аккурат прямо перед Хитсугаей. Но несколько ниже, учитывая нахождение Хитсугаи на возвышении.       Один из толпы выделился и побежал прямиком к животному, поближе к клетке. У него был кнут, но совсем близко мужчина подбегать поостерёгся. Ему непременно всё хотелось увидеть, только своими глазами, рассмотреть самостоятельно, во всех подробностях.       Держа клетку за её выступающие длинные железные крепления, сопровождающие поставили клетку на держатель, по-видимому, именно для такой конструкции и предназначенный, крепления клетки встали очень ладно.       Прямо под клеткой располагалось пустое пространство, которое никто не стремился занять. Вся толпа замерла в напряжённом ожидании, что-то волнительное, громкое, сильное ожидала толпа, некоторые в нетерпении уже ворчали:              — Да когда уже начнёте?! — с недовольством произнесла одна грузная дама. Она сидела в окружении не то, чтобы слуг, но каких-то адъютантов, помощников, разделявших каждое её слово.       Те тоже загалдели:       — Да сколько же можно ждать!       — Мы тут уже тридцать минут!       — Обещали в два начать! — Подхватила толпа всеобщим нестройным хором, беснуясь. В сопровождающих летели камни, разные обломки, объедки и прочий сор. Одному из сопровождающих сильно прилетело в голову железной рукоятью обломанного меча, и шинигами упал без чувств. Вскоре густая тёмная кровь потекла из его раскроенного черепа. Толпа ревела ликующе, и, почувствовав вкус крови, пришла в совершенное неистовство: принялась кидать разные предметы уже с бóльшим азартом, остервенением и каждый раз стремясь непременно убить, ну, а в минимуме — сильно покалечить.       На мгновение про лиса забыли, однако, казалось, ни с того ни с сего, лис сильно завопил, разгадка нашлась тут же: один мужчина поднёс к животному ребёнка и тот с удовольствием, подбадриваемый окружением и восхищёнными взглядами других детей, защемил клещами животному ухо, он сумел сделать это хорошо, надавив на ручки клещей изо всех сил.       Толпа смеялась, кто-то даже захлопал и Тоширо в ужасе потерял все слова. Его рот пытался сказать хоть слово, но только закрывался и открывался, дрожа, в полном безмолвии, только лишь звуки вырывались из его рта. Мужчина, отпрянув от острых зубов, отошёл от клетки, но клещи, зажатые на ухе, продолжали тянуть и рвать плоть под своей тяжестью.       Руки на плечах Тоширо сжимались нещадно, а он всё рыл ногами землю, ужасно слабые ноги не могли бежать, крик не выходил и Тоширо лишь сипло кричал, когда животное принялись хватать за хвост и дёргать на себя, втыкать тупые и острые предметы в рёбра, заставляя зверя семенить и биться в клетке. Кто-то из толпы воскликнул: — Несут! Огонь!       И Тоширо мгновенно смекнул, для чего, крик прорвался из его груди, вначале задавленный, сиплый, он вырвался наружу, так, как если бы ему закрывали рот руками и неожиданно отпустили:       — Не смейте! Убир-райтесь! — в неистовстве кричал Тоширо, вырываясь из рук шинигами.       Огонь на промасленной палке поднесли прямо под клетку и вскоре животное завопило.       Крик Тоширо, болезненный, дикий, на грани помешательства, разносился ветром, вклиниваясь и разрывая гул толпы:       — Не смейте-е! Ичима-а-ару-у! Не тро-оньте-е! Ги-и-ин!       Огонь жёг лапы лиса, и металлические клещи, нагревшись, обжигали лису шкуру, ухо, морду, всего, о что билась тяжёлая конструкция в яростных попытках зверя спастись. Хитсугая выл и всхлипывал, рыдания душили его, ноги, значительно более окрепшие, не могли помочь ему, трое шинигами удерживали Хитсугаю от побега, черноволосый всё говорил:       — Он заслужил, всё правильно, вы поймёте… И толпе легче, отпустит душу.              Но Тоширо, грудь которого душили рыдания, бился в их руках, земля под его ногами превратилась в кашу, он что есть сил звал свой занпакто на помощь:       — Хьё-ё-ё-ри-инма-а-а-ару-у-у! Снизойди с ледяных небес, Хьёринмару-у! Ги-и-ин! Неме-едленно!              Но занпакто не откликался на его вой. В бреду Тоширо бился в руках удерживавших его шинигами, воя и плача, слыша смех толпы и яростные вопли животного, Тоширо в лихорадке принялся колотить державших его, ударять их ногами; он вырывался, бежал вперёд, но казалось, удерживающим всё было безразлично, они не реагировали и лишь только больше терзали сердце Тоширо, говоря:              — Ничего, так лучше.       — Скоро отмучается.       — Ещё каких-то пять минут.              Со слезами и воем Тоширо слушал их речи и в конце-концов, совсем сойдя с ума от безумной боли в груди, стал рвать и ломать свои руки, дабы без них бежать, плоть на лисе волдырилась и лопалась, кровь текла из его разорванных ушей, носа, губ; плечо и грудь, постоянно соприкасавшиеся с горячим металлом на ухе, не имели на себе и клочка кожи. Толпа смеялась и улюлюкала, кто-то щёлкал семечки, орешки, слышалось шуршание упаковок, довольный гул и нездоровый смех детей.       В безумии Хитсугая уставился на некогда ярко-голубые, небесного цвета глаза лиса, теперь залитые кровью, безжизненные. Тоширо не ощущал ни вывернутых рук своих, не избитых плеч, спины, не ощущал и изувеченных ног, по которым столь часто били державшие его, в попытке успокоить, а он и не замечал, — лишь одно сидело в голове Хитсугаи. Глаза неотрывно, широко смотрели в мёртвые глаза лиса, и что-то странное щёлкало в уме Хитсугаи, какой-то надломанный и рваный крик, помутнение, страшное и глубокое, и Тоширо, в отупении глядя на эту картину, не сознавал, как медленно его ум погрузился в глубочайший сон беспамятства.              

***

      Кьёраку с хмурым видом вышел из здания Совета сорока шести. «Неужели он не справился с заданием?» — размышлял Главнокомандующий, в задумчивости осматривая землю под своими ногами. Обычно он глядел прямо перед собой, а вовсе не упирал взгляд в пол, как делал теперь, но в эту минуту ему не хотелось ни с кем встречаться глазами. Да, возможно недостойное занятие, но сейчас его совершенно не волновавшее, он был увлечён иными мыслями. Безусловно, первое не было совсем так уж и безразлично, и он старался не игнорировать проходивших рядом с ним рядовых, лейтенантов, здоровался в ответ на их поклоны, но, не желая ни обижать других рассеянными приветствиями, ни путать себя ненужными отвлечениями, Шунсуй поспешил уйти с довольно оживлённых улиц Серейтея в более укромное место.       «Задание простое». — Произнёс Кьёраку в который раз, действительно не понимая, причин столь долгого отсутствия Капитана. Прошло уже две недели, миссия, даже при всей неспешности, ленивости при её выполнении, не заняла бы и трёх дней, и это включая дорогу. «Возможно… он столкнулся с чем-то непредвиденным? Хмм», — сжав подбородок большим, средним и указательным пальцами, он глубоко задумался, растирая пальцами щетину. «Хитсугая опытен. Он, даже со значительной трудностью, непременно справился бы. К тому же… вряд ли там что-то как давешнее. Вряд ли».       «Однако». — Взглянув на проходивших мимо шинигами, ещё не успевших заметить его, Кьёраку поспешил подняться с было найденной им скамьи и уйти далее. «Недостойно. Неправильно. Представляю, чтобы сейчас сказал бы старик. Он, верно, сказал бы, что я ещё мальчишка и мне многому нужно научиться, например, вежливости. Постоянной, а не от случая к случаю. Хотя и на него найдётся пример, когда и он правилу такта и вежливости не следовал. И всё же…       Где может быть Хитсугая? С чем может быть связано его исчезновение?       Совет как всегда страдает паранойей. Ну и исчез сразу после высвобождения Гина. Какое задание мог дать ему Гин, если у того нет теперь никаких целей. Он преспокойно выполняет задание под руководством Сой Фонг, мне доводится слышать от неё лишь одно недовольство характером Ичимару, что, впрочем, я очень даже полагал и совсем не удивлён. И. Всё же. Две недели, это серьёзно. Уже неделя вызывала сомнения, но мы решили не паниковать и подождать, но… две? Необходимо собрать поисковую группу. К тому же, как выяснил Куротсучи, задание не было исполнено. Это наводит на мысли».       Рассуждая так, Кьёраку продолжал идти без чёткого направления, скорее прогуливаясь, нежели целенаправленно куда-то шагая. Дело требовало тщательного размышления. Пропажа одного из Капитанов, — дело, безусловно, крайне серьёзное.       «Но ждать больше нельзя. Необходимо собрать группу, и на всякий случай… если вдруг это действительно что-то серьёзное, ведь возможно всё… Необходимо снарядить в группу хотя бы одного Капитана.       Нет. Не «хотя бы», а именно и только одного. Незачем вносить суету и панику. Кого?       Бьякую не отправлю, Совет о нём отозвался сегодня неблагоприятно. Они всё не могут простить ему ту историю с занпакто… Странно, чего они ожидали от шинигами, для которого честь и гордость Клана стоит превыше всего. Всё было вполне в его характере… Не важно. Раз уж так решили, так тому и быть. Хирако сейчас обживается в отряде, как и Оторибаши, им не до того. Тоже и про Кенсея, и про Ядомару, необходимо, чтобы отряды начали их воспринимать как своих Капитанов, если же они надолго покинут свои отряды, то привыкание и послушание долго ещё не воцарятся в их подчинённых. Их отправлять нельзя.       Так. Из известных, давних, проверенных, одобряемых Советом… На ум перво-наперво приходит одна лишь Сой Фонг, она крайне хорошо воспринимается Советом. Её кандидатура не должна вызвать вопросов, однако… под её командованием Гин. Могут возникнуть толки другого характера, а он в настоящее время без неё на миссии не направляется. Ему необходимо обучиться специфике работы Карательного подразделения. Да и прочее. Про Зараки, Куротсучи, Ибу, и уж тем более, Исане и речи не идёт. Нет.       Можно направить поисковое подразделение Отряда. Хм, нет. Это вызовет вопросы, обычно они ищут изменников. Не стоит накладывать отпечаток на личность Капитана Хитсугаи. Возможно, произошла одна только ошибка. Идея с Капитаном Сой Фонг мне кажется отличной, если бы не Ичимару Гин. Нет. Привлекать Капитана Сой Фонг нельзя, как и подразделения её Отряда. Ичиго сейчас даже не трогаем, слишком много всего было. Ему тоже следует всё понять и обдумать для себя, его волнуют сейчас совсем иные темы. Я уверен, он согласился бы без раздумий, но не стоит злоупотреблять. Нет, да и он совсем не в курсе всей ситуации… Однозначно нет, даже странно, что я вообще подумал о нём сейчас». — Размышляя, Кьёраку всё никак не мог подобрать самого верного варианта, самого точного и это заставляло его лоб хмурится, попеременно сдавливая пальцами подбородок особенно сильно, пару раз он даже прошёлся ногтём по нему, оцарапав. Дело было даже не в пропаже Капитана, вернее, не только, — Кьёраку не покидала мысль о собственной недоверчивости, о ситуации, сложившейся теперь. Он не мог поручить ни одному из Капитанов выполнение возникшей задачи. Он, довольно молодой Главнокомандующий, не смотря на всё своё желание поступать по-своему, не мог сделать этого. Как и прежний Ямамото Генрюсай, он тоже был обязан советоваться с коллегиальным органом, и принимать серьёзные решения только с их одобрения. Однако, серьёзные решения, это решения вроде помилования или наказания, вынесения приговора. Вроде задержания. В данном случае, когда никакой пропажи не было, когда не было даже близко ситуации, подобной прошлой ситуации с Кусакой, товарищем Тоширо по Академии, он вполне мог принять решение сам. Если бы он рассуждал только так, тогда вопрос о назначении Бьякуи даже не стоял бы. Но Кьёраку размышлял наперёд. Так или иначе, Совет узнает обо всём. У Совета достаточно времени, чтобы обдумать всё, и не как-нибудь, а именно эдаким образом, что после от их решения волосы на голове шевелятся и только хуже стократ. А они непременно зададут вопросы, непременно подумают что-то, да именно в таком роде. Не требовалось предсказывать будущее, чтобы понимать действительное положение вещей. Так, кандидатура Бьякуи было отметена им ещё в самом начале. Безусловно, он мог бы посоветоваться с Советом, однако,..       На самом деле, ему совсем не хотелось вовлекать в разрешение вопроса Совет. Ещё, будучи совсем юным, будучи студентом Академии вместе с Укитаке Джууширо, он выговаривал тому своё отрицательное отношение к сильной зависимости Главнокомандующего Готея 13 перед Советом сорока шести. Его мнение, даже спустя столько столетий, даже после смерти Главнокомандующего, даже после смерти его Широ, Джууширо Укитаке, не претерпело изменений.       «Что ты размышляешь, Шунсуй. Ты же всё уже решил для себя». Шаг Кьёраку верно направлялся в сторону бараков первого отряда. Нанао надлежало знать об истинном пребывании его в ближайшие три дня, точно как и надлежало знать, какую именно информацию сообщать в случае каких-либо вопросов.       Впрочем, теперь вопросы ему никто, кроме, разве что, Совета и иных вышестоящих лиц, задавать был не вправе, да и не задавал. Кьёраку уже пообвыкся с новыми ощущениями от должности, от восприятия его со стороны других шинигами и теперь уже не чувствовал того незначительного дискомфорта, который ощущал в самом начале.       «Припомнить… делал ли что-то подобное Генрюсай? Старик…» — вздохнув, Кьёраку опустил руку на рукоять своей катаны, — «…мне ещё многому следует научиться на посту Главнокомандующего, но я решил. Меня будет достаточно. Главнокомандующий должен отвечать за спокойствие Серейтея и всего Общества душ. Сейчас внутренние дела Серейтея вполне поддерживаются силами Готея, Отряда тайных операций и Совета. Я вполне могу позволить себе уйти на некоторое, непродолжительное, время». Усмехнувшись, Кьёраку отвёл взгляд в сторону, — «Я знаю, ты бы сейчас обязательно назвал бы меня слишком импульсивным, Укитаке… Но поддержал бы. Конечно. Конечно поддержал бы.       Не помню, чтобы Генрюсай о своих действиях предупреждал хоть кого-нибудь, кроме своего лейтенанта».       Кьёраку не понадобилось даже подниматься в отряд, Нанао вышла ему навстречу с документами, какими-то папками, со своим по-всегдашнему серьёзным видом. Конечно, она шла не к нему и, поздоровавшись, собиралась продолжить путь, но Кьёраку прервал её, окликнув.       «Отмеряю себе три дня. Не больше. Я обязан найти Капитана, живым или мёртвым.       Правда… Очень сомневаюсь, что кто-то беспрепятственно мог бы одолеть его теперь, прошедшие битвы сильно изменили характер его сражений, и сама сила Капитана значительно возросла. Я нисколько не ошибся, сказав однажды, что этот маленький гений лет через сто сможет одолеть и меня. Только теперь, думается, это случится и ранее. Всё же он развивается невозможно стремительно. А смерть Широ слишком подкосила меня.       Впрочем, возможно сейчас я недооцениваю собственные силы… Да и Широ отнёсся бы с явным неодобрением на мою слабость, он бы точно не оценил, попробуй я пойти за ним. Глупый, так и нечего было уходить… Ладно, не сейчас. Не забывай, но и не показывай.       В последнее время какая-то хандра одолевает. Всё же не знал, насколько сильно меня ранит твоя смерть, Широ. Никогда не думал, что ты умрёшь так скоро. Пусть и болел, постоянно, часто, да ты всегда был очень болезненный… Но… тем не менее», — пожевав губами, Кьёраку следовал за Нанао, не желая перебивать её. Она сообщала о делах, о сделанном, Кьёраку слушал, но больше думал о своём. Зачем ему знать о её работе, он и без того знал, что Нанао прекрасно справляется со своими обязанностями, — «… Джууширо… ты умер слишком рано».              

***

             Гин размышлял. Находясь в самом жёстком по структуре и функционалу подразделении, он получал невероятное количество информации из самых разных источников. Ему было известно многое, даже о внутренних делах отрядов Готея-13, сведения о работе рядовых разных отрядов, ему даже было известно, какие именно миссии поручали им.       Сведения о работе лейтенантов и Капитанов хранились в секретности, их он получал урывками, аккуратно, из разговоров, из намёков, из взглядов, брошенных мельком и как бы вскользь, надеясь, будто бы Гин не заметит.       Он всё видел и всё замечал. Глава Отряда Сой Фонг не раз бросала на него тяжёлый взгляд, полный вопросов, но тут же сменяла его, не имеющая никаких оснований допрашивать Ичимару о своих подозрениях. А вопросов у неё было немало, — полагал Ичимару, не позволяя себе недооценивать Главу отряда. В короткое время Ичимару сумел вызвать даже некоторое уважение отдельных представителей отряда, и не только. Многое было весьма любопытно.        Ичимару действительно забавляли эти взгляды, и улыбка его была совсем не искусственная, всерьёз насмешливая, издевательская. Безусловно, он ни минуты не сомневался, как сильно её раздражают взгляды Гина, улыбки Гина, интонации Гина. Она ненавидела подобных ему и Ичимару это было известно совершенно.       А дело было в характере Ичимару, — не используя прямого непослушания, он всякий раз создавал ситуации, ставящие под сомнение её действия, фразы. Нарочно издевался, притворяясь не знающим, или, напротив, делал вид, будто бы знал невыразимо много, — в общем-то, поступал в зависимости от ситуации. Надо сказать, Гин наслаждался. Реакции шинигами из Отряда веселили и подпитывали его насмешливость, всё здесь было предсказуемо, он чётко прослеживал в этой жёсткой структуре постоянное желание подчинённых показать себя с лучшей стороны, подойти ласково, сказать нужную, и более полную, нежели другая или другой, информацию. Соперничество поощрялось, не смотря на парадигму коллективной работы, даже сама Глава Отряда часто говорила, что проигрыш одного товарища — шанс для другого. Эта двойственность во взглядах многих сбила с толку и, не смотря на постоянные толки о командной работе, её эффективности, необходимости, ни один из членов Отряда тайных операций всерьёз не воспринимал все эти заверения, считая их всего-навсего формализмом, никак не связанным с фактическими требованиями структуры. И это разобщало Отряд, это сводило на нет их функционал, работу. Желая показать себя лучше, они не делились полученными сведениями друг с другом, справедливо полагая, что таким образом непременно поставят под удар самих себя и добытые ими сведения окажутся в руках у других. А те ни за что не упустят шанса сказать, — «эти сведения — мои», «Добыты мною» — и так далее.       Всё это Гин считывал совершенно точно, улавливал, видел. Он и раньше понимал положение вещей в Отряде, впервые столкнулся с ними будучи офицером, но тогда лишь мельком. А после всё чаще и чаще, но для полного понимания системы обычно требуется самому посетить её, а лучше на время стать частью её. И теперь Гин имел возможность наблюдать всё непосредственно. Ситуация в Отряде его устраивала, он и сам был таков, ещё во время своей работы в должности офицера Гин всякий раз думал, как шинигами могут так свободно делиться друг с другом подробностями их заданий? Своих жизней? Как? Разве они не понимают всю серьёзность ситуации, не понимают, что они ставят под удар самих себя? И ставили. И были преданы неоднократно. Как много их было.       Вступая в отряд, он изначально знал об истинном характере Айзена, так как имел возможность его и ранее наблюдать в действии. Собственно, именно так он и узнал о нём, именно так и началось всё. Необходимо было учиться и расти как можно стремительнее, улавливать всевозможные интриги и тайны чуть ли не инстинктивно и лавировать в них, благо, у него вскоре наметились серьёзные способности к этому. Аналитический ум улавливал тонкости и нюансы игры.       Да, наличие в системе доверия такого шинигами, как Айзен, не показалось ему странным, отнюдь. Такой шинигами просто обязан был появиться, ведь все шинигами очень разные с точки зрения своих характеров, да и не только с точки зрения их. В благодатной почве полной доверия и свободного между членами оборотом информации, непременно должен был появиться ещё более амбициозный, нежели прочие, с идеями, способный нужным образом распорядиться данными и воспользоваться ими в угоду своим планам. Гин улавливал такие толки во всю свою жизнь, сложно сказать, с чем была связана его проницательность. Его реальная способность видеть. И так, улавливая и лавируя между шинигами, играя на их желании знать, он стал иллюзорным информатором для целого ряда шинигами. Иллюзорным, — Гин никогда не ручался, будто бы все его слова истинны. Зачастую он снабжал шинигами, напротив, вполне ошибочными сведениями, однако лишь наполовину. И давал намёки, нужные паузы, повороты головы, — он заставлял слушателя додумывать информацию самостоятельно, и каждый раз — неверно. Такова была одна из его тактик, подвести, но ничего не сделать. Он был таков. Была у него забава, — наблюдать за лицами шинигами, когда те, после фразы — «Я узнал от него!», слышали в ответ, — «Что вы-ыы-ы, вы, наверно-ое-е, ошибли-ись, я совсем ниче-его похо-ожего-о не говорил, помните-е? Я сказал только-о… Даже вот, свидетель есть, помните?..».       Гин осклабился довольно. Припомнил вновь лицо Тоширо, и внутри приятно защекотало от предвкушения будущего разговора. Он выждал достаточно, даже переборщил. Две недели, это уж, конечно, многовато. Ему слишком многое придётся навёрстывать, однако — пусть. «Так лучше будет», — говорил себе Гин, продолжая шагать по коридору.       — Прошу прощения! Эм… — произнёс член Отряда, подразделения Связи, когда Гин прошёл мимо него.       Они всё ещё не знали, как обращаться к нему. Это «Э-эм» произносил каждый второй. Как ни странно, но обращение «Капитан Ичимару» до сих пор у многих было на слуху, а у некоторых даже сорвалось с языка, но они тут же поправлялись. Гин ухмылялся привычно. Менее профессиональный шинигами, нежели он, гораздо менее профессиональный шинигами, нежели он, потёр бы сейчас руки, — в предвкушении новой порции лжи. Нового раскрытого рта, и глаз, полных алчного обожания. Гин знал это, именно такие сцепляли его в коридорах, обращались вот так, украдкой, но открыто. Они были неопытны в интригах, по крайней мере, не настолько опытны, как он. И конечно, вопрос не заставил себя ждать. Гин выслушал с тем же выражением лица, скрытым за маской, странно, но многих это вызывало на откровенность, так как в такие минуты, теперь очень частые, его улыбки не было видно, она не сбивала с толку и не создавала впечатления, словно их воспринимают за не слишком умственно крепких. Гин понял преимущества бесполезной ткани, правда ему маскировка, если рассуждать по факту, была абсолютно не нужна. Его лицо, — вот она, идеальная маскировка. Шинигами докончил вопрос и Гин, выдержав краткую паузу, как если бы поразмышлял, стал отвечать вопрошающему, привычно растягивая гласные. Его слушали, чуть ли не затаив дыхания, не понимая, что сообщаемые им сведения не имели никакого смысла, но в их погоне за данными, за информацией в желании показать себя, подходила даже мелочь. Если бы не этот постоянный тон соперничества, Гину ни за что не удалось бы провернуть всё именно таким образом, уже в самом начале кто-нибудь непременно сообщил бы о нём другому, и тогда всё обрушилось бы основательно. Но ни один не сообщил о Гине, из банальнейших соображений.        Ухмыляясь, Ичимару продолжил разговор с шинигами. Он скоро научился определять лица по одним лишь глазам, даже научился определять черты лица, скрытые за маской и маскировки перестали иметь для него тот эффект, который поначалу обычно возникает, сбивает с толку. Сейчас, разговаривая, он снова сообщал ложь с минимумом процента правды, а шинигами, уверенный в значительной осведомлённости Ичимару, бывшего ранее при Айзене, предателе, а теперь находящегося в подчинении Главы Отдела тайных операций, внимал его словам. Слушал внимательно, даже слишком, не в том смысле, что следовало быть рассеянным, нет, но критичным. Гин видел, шинигами даже не пытается критически осмыслить фразы, сообщённые Гином, и тогда Гин подтвердил себе и другое своё понимание, некоторые из членов Отряда действительно были честными, открытыми. Они пробовали свои попытки узнать что-то, не в желании козырнуть при случае важным знанием или намёком на него, их целью было только стремление удержать и, по возможности, укрепить своё положение, закрепиться хоть каким-нибудь образом. Они уже уловили дух соперничества, царивший негласно и незримо во всём, но пока ещё не смогли принять это, вжиться в условия, войти в систему.       Гин понимал мотивы шинигами, но нисколько не сочувствовал ему. Он вообще не помнил, когда в последний раз испытывал сочувствие. С Тоширо? Сложно сказать, было ли там сочувствие, Гин над этим пока ещё не размышлял всерьёз.       Позднее, изучая отношения в Отряде, Гин понял, очень многие не видят тот характер общения, который с такой крепостью сложился в Отряде. Поначалу Гину это обстоятельство показалось даже странным, но после он понял, проницательность, подобная его, не является свойственной всем. Объяснялось его удивление тем, что в основном он общался именно с такими шинигами: недоверчивыми, расчетливыми, а будучи в подчинении Главы Отряда, он снова встречался с серьёзными и высокопрофессиональными шинигами, способными манипулировать, если не так же хорошо, как он, то однозначно способными хотя бы видеть манипуляцию. А это значило многое.       Действительно, не все в подразделениях Отряда были таковы. Более того, Гин всё лучше понимал, насколько не все. Жёсткая система отбора вычленяла лишь способности: физические, умственные, эмоциональную зрелость, однако, как всякая система, она была несовершенна. Отбор проходили и действительно жестокие, с низким, но примитивно изворотливым, интеллектом, отбор не проходили зачастую умные, со смекалкой, но не способные к почитанию начальства, с бунтарским характером или отчасти бунтарским характером. Либо они проходили отбор, но далее, в верхи, выше, не проходили, оставаясь в Подразделении внутренней связи, например. К слову, здесь сильнее ощущалась иерархия, нежели, когда он наблюдал систему извне. К подразделению Внутренней связи относились гораздо хуже, нежели, например, к Карательному подразделению и Подразделению задержания. В общем-то, была в Отряде тайных операций собственная подноготная, полная интриганов, полная стремлений выйти вперёд и прочим в таком роде. Всего в таком смысле в Отряде было предостаточно.       В этой суете и реально высокой, но повременной, загруженности, желании оказаться впереди, выше, дальше, ни один из членов Отряда, ни одно из четырёх подразделений Отряда не сообщило ни слова об информаторе, негласно проникшего во все подразделения.       Как? Ведь только Гин сообщал информацию, разве не так? Очень многие, прежде, чем задать вопрос, рассказывали ему предысторию вопроса. Вкратце или длиннее, в зависимости от характера и эмоционального состояния шинигами в тот или иной момент. Более того, иногда Гин делал вид, будто не понимает и это многих заставляло говорить больше. Много было способов разговорить, и так, каждый, сообщая, лишь в редком исключении не давал ему никаких сведений, но потом, кто-то непременно сообщал ему и об этом смолчавшем шинигами.       Однако, надо сказать, Гин заблуждался в интерпретации взглядов Главы Отряда Сой Фонг, принимая на свой счёт, в том смысле, что взгляд есть следствие её неприязни к его поведению, виду, характеру. Гин редко ругал себя, но сейчас почувствовал себя неприятно, — он ошибся. Ошибался Ичимару крайне редко. Он понял свою неосторожность вполне. И это осознание пришло к нему ночью следующего дня, когда они вернулись со своего задания и Глава на некоторое время покинула свой кабинет, оставив в нём одного только Ичимару. Ичимару понимал, что это тоже проверка, проверка его действий и в кабинете точно должны быть установлены устройства записи. Однако, даже если бы и не так, Гин ничего не стал бы делать. «Жалкая проверка», — подумалось ему, когда он скользнул взглядом по стенам и вернулся к двери, через которую десятью минутами ранее вышла его Руководительница. Когда Глава Сой Фонг зашла обратно, то, как говорят, «спала с лица». Гин не увидел, с кем говорила Глава Отряда, но тут же не преминул поинтересоваться:       — Пра-аво, вы та-ак плохо контролируете своё лицо-о. Я могу сказать, что случилось что-то ужасное, уже только взглянув на него. Как же-е та-ак.       — Ичимару, — произнесла Сой Фонг, словно не заметив провокации. И она тут же продолжила, не делая пауз, — спрашиваю тебя откровенно. В каких отношениях ты состоишь с Капитаном Хитсугаей? — произнесла Глава Отряда, не сводя глаз с лица Ичимару. Если бы он как-то дёрнулся или повёл бровями, она непременно заметила бы это.       Но Гин стоял, как и ранее. После, наклонив голову вбок, он произнёс, растягивая буквы, — Отноше-ениях? Самых бли-изких. — Протянул он с ухмылкой. — Мы даже жили через стену-у. Полагаю, теперь мы почти семья-я, — улыбка не сходила с лица Ичимару, Сой Фонг поняла, они говорят о разном.       И продолжила:       — Давал ли ты какие-нибудь поручения Капитану Хитсугае?       –Поручения-я? Я-я? Я не уполномо-оче-ен, да и, признаться, не имею никаких особых целее-ей. Поручить принести мне воды? Обеды-ы? Я ем довольно сытно, и…       — Достаточно. — Произнесла Сой Фонг, отворачиваясь. Но тут же снова посмотрела на Ичимару, не доверяя. Перепроверяя.       — Что-то произошло с Капитаном Хитсугаей? — произнёс Ичимару тем же тоном. И понимание пришло ему на ум столь остро, что только самоконтроль не позволил хоть какую-нибудь черту переменить в лице его. Теперь он чувствовал сильнейшую сосредоточенность и вовлечённость в разговор.       — А ты не знаешь? — произнесла Сой Фонг, снова перепроверяя Гина. На его лице как всегда невозможно было прочесть ни одной эмоции.       — Если бы зна-ал.       — Тогда, тебя это не касается, — произнесла Сой Фонг, но Ичимару тут же добавил, растягивая буквы.       — А я расска-ажу-у чле-ена-ам Отря-яда-а. Ска-ажу-у, стра-ашное-е, Капи-ита-ан… и добавлю-ю что-нибудь, эдакое, с намё-ёком, — говорил Гин с ехидной, насмешливой улыбкой. — Отли-ично-о, я всё-ё равно се-ейча-ас, как я по-они-имаю, свобо-оде-ен.       — Только посмей. — Вздохнув, Сой Фонг с ненавистью во взгляде посмотрела на Ичимару. Гин, в своей чёрной униформе, одетый в неё с головы до ног, с одними только открытыми прищуренными глазами, вызывал сложные чувства внутри и непременно, менее стойкого, нежели она, напугал бы. Вакидзаси, закреплённый на поясе Ичимару, довершал его пугающий образ. Сой Фонг знала, Ичимару и в ближнем бою невыразимо силён, особенно теперь, когда силы вернулись к нему. Когда он вновь мог тренироваться в любое свободное время. Когда он был свободен. Как же она ненавидела его. Его, Айзена, подозрений не было, она согласилась освободить, но куда приятнее ей было бы услышать от Совета — «смертная казнь», нежели ситуация, подобная настоящей. И она прекрасно понимала манипуляцию Ичимару, она видела, с каким уважением относятся иные из её отряда, уважая его способности, силу, да и, справедливости ради стоит отметить, нахождение в прошлом на вражеской стороне, а теперь в рядах союзников — факт, имевший отнюдь не малое значение. Он вызывал интерес, а у многих ещё и почитание. Структура Отряда носила криминальный характер, ей всегда нравилась эта черта Отряда, но у структуры было много каверзных моментов, которые мог сдерживать лишь такой шинигами, как она. Как её предшественница.       Сой Фонг наблюдала реакции разных шинигами и прекрасно понимала истоки реакций: уважение к его жизненному пути, к впечатлению, создаваемым им, — на некоторых это оказывало поистине серьёзное воздействие. И она ничего не могла сделать с этим, Ичимару одним своим присутствием вызывал расхолаживание умов, и приятно было лишь одно, — из-за своего характера и внешнего вида у него не было последователей. Почитатели были, последователей — нет. Не смотря ни на что, никто не желал запятнать свою репутацию общением с бывшим преступником, каждый понимал положение Ичимару. Ему не доверяли и только одно важное обстоятельство удерживало Сой Фонг от применения теперь к негодяю соответствующих мер, однако она не могла говорить открыто. Ей необходимо было знать пределы его осведомлённости, дабы не заступить за них непозволительно сильно. — Сообщи мне, что тебе известно.       — Хм? Мне не известно, ровным счётом ни-иче-его-о. Разве вы не в курсе? Меня ограждают всяческим образом от каких-либо сведений о деятельности лейтенантов и уж тем более, Капитанов.       — В любом случае, даже если ты сейчас и узнаешь… Какой смысл тебе знать, Ичимару? Если ты не причастен, тогда в чём твой интерес к его судьбе? Если ничего не поручал, зачем тебе знать о нём?       — Однако, разве странно, что я интересуюсь? — произнёс Ичимару, с бессменной улыбкой. — Мне нужно выпрашивать разрешение, о чём интересоваться, а о чём — нет? Так ли это? — произносил Ичимару, не отворачиваясь, не открывая глаз и, впрочем, никак не меняя своей позы.       — Раньше тебя никогда не интересовала жизнь других, Ичимару. Если осведомлённость о них не была важна для твоих планов.       — Ну, положим, вы. — Произнёс Гин, меняя линию разговора. — Вам доложили известие, будто Йоруичи… сталось с ней что-то. Станете ли вы интересоваться её судьбой, или нет? Та-ак, скаже-ете, подумаешь, и прочее в таком роде. Скажете ли?       — Это не одно и тоже. Насколько мне известно, ты никогда не испытывал уважения к Капитану десятого отряда. Сравнение в данном случае, некорректно.       — Ну во-от, снова реша-ают за меня-я. В са-а-амом, де-еле.       — Ты хочешь сказать, это не так? — произнесла Сой Фонг, не сводя испытующего взгляда с лица Ичимару. — Мы здесь одни. Если тебя волнует это обстоятельство, тогда отбрось его.       — Ве-е-ерить Главе-е Отдела та-айны-ых опера-аци-ий, для которых шпио-она-аж — основно-ой способ добычи и-информа-аци-и и прочее-е в таком ро-оде. Это та-а-ак дальнови-идно.       Сой Фонг поморщилась. Она столь же ненавидела привычку Ичимару растягивать гласные, как и самого его. Всех, подобных ему.       И тут, Сой Фонг, двигаясь скорее интуитивно, нежели действительно с расчётом, сказала то, о чём мысленно успела подумать, но реально ещё не вполне осознала. Она произнесла, с ухмылкой:       — Отлично. Раз тебе он так важен, как ты говоришь, тогда ты ни за что не подставишь его под удар. А ведь это удар, не правда ли? Не справился с заданием, уровня лейтенанта. Ты об этом всем поведаешь, Ичимару?       Гин не среагировал на это высказывание никаким образом. Слишком расплывчато оно было и произнёс, когда пауза Сой Фонг затянулась, — И всё-ё? — губы Гина растянулись в широкой, змеиной улыбке, — Не справился, и что теперь? Так бывает, странно, безусловно, однако это…       — Он пропал на задании, — произнесла Сой Фонг, перебивая Ичимару.       Какое-то мгновение Ичимару стоял безмолвно. Улыбка не соскользнула с его лица и глаза не расширились в удивлении. Но дело было совсем не в самоконтроле, он был удивлён.       Во все две недели ему ни разу не пришло в голову, что от Капитана нет никаких известий не потому, что он сторонится и избегает его на заданиях — как он действительно рассчитывал и реально полагал, а потому как с Капитаном произошло нечто непредвиденное. Гин был убеждён, Хитсугая выполняет уже второе, а может и третье задание, две недели пришло, а он ответственный и даже близко не лентяй.       Губы Ичимару ухмылялись. — Не справился с заданием? Да ещё такого низкого уровня? — повёл плечами, выпрямляясь в спине, она затекла от долгого нахождения в одном положении. — Вря-ядли-и можно поверить, будто бы это действительно та-ак. И что же, вы предприняли хоть что-то? Зна-ае-ете, это всё та-ак себе рассужде-ени-ие. Не думаете ли вы, будто бы я де-ействи-ительно воспринял всё всерьёз? Пропал. Небось, задержался, а вы уже и панику развели. Глава-а Кар-ра-ательного подразделе-ения.– Протянул Ичимару с ухмылкой.       Он очень хорошо понимал, насколько может оказаться роковой неизвестность. Неизвестность заставляла двигаться на ощупь, и теперь он принужден был оказаться именно в таком положении. «Вынужденность? С чего бы это… отчасти я сам, в силу недостатка информации истолковал всё в ином ключе. Но с каких пор я замечаю вот такой её взгляд?       Её вопрос, безусловно, означает, что с Капитаном что-то приключилось. И, более того, очень похоже… Учитывая, что она тут же спросила у меня, не интересуясь более никем, значит, это должно быть связано со мной. Каким образом возможно это?       Предположим, новое задание напомнило Тоширо, похожими обстоятельствами дела, на то, как сложилось всё у нас, и он, уверен, препорядочно уже накрутивший себе разных соображений, мог воспринять всё слишком остро. Не-ет-т. Слишком расплывчато, да и Тоширо не мог повестись на такое. Да и ей всё это не известно. Гмм… Не вариант.       Либо это случилось сразу, после нашего разлучения. Иначе она не спросила бы меня.       Иначе это не было бы связано со мной, она даже не обратилась бы ко мне, будь это не так. Тогда…       Похоже на самый верный вариант. Однако в последний раз мы виделись, когда Капитан вручил мне форму. Сразу после этого, помню, он отправился на задание. Помню, что задание под стать себе. То бишь в снегах, холоде и прочее в таком роде.       Хм. Как… Странность. Не может быть… Так, это было недели две назад, вернее, если точнее, пятнадцать дней назад, сегодня вечер пятнадцатого дня. Быть не может». — И потом, разве ваши слова соответствуют действительности? Вы, уверены? Каким образом вы связываете исчезновения Капитана Хитсугаи, со мной?       «Может ли быть её вопрос и соответствующая эмоция только лишь умелой провокацией? Это было бы отли-ично, не то их прямота поднадое-ела-а. Забавно, но Тоширо не создаёт у меня такого впечатления. Возможно, потому, что он по сути своей прямолинеен и на хитрость идёт лишь из юмора, но не из корыстных соображений и не с целью понудить к нужным ему поступкам. И в его работу не входит умение манипулировать. Ну, если уж по требованиям, например. А в её работу… Да и она всякий раз говорит на совещаниях о необходимости развивать в себе это качество.       Смешно наблюдать, насколько она сама не соответствует заявленным требованиям. Но, если моё рассуждение ошибочно и та её реакция действительно только провокация, тогда она по-настоящему обучилась в этом деле. Тогда она сумела создать реальное впечатление. Любопы-ытно-о».       — Как же, что скрывать, — произнесла Сой Фонг, как бы размышляя. И тут же, поразмыслив в ту же минуту, произнесла продолжение фразы, — …ты всё равно узнаешь. Он пропал. О нём нет вестей с тех пор, как он отправился на задание, полученное им в тот же день, как ты пришёл ко мне в отряд. Всего несколькими часами ранее того момента, как вы беседовали с лейтенантом Матсумото. Он пришёл к Главнокомандующему за заданием примерно в пять часов утра. Вас я увидела днём, в тот же день. С тех пор о нём не было никаких данных. Понимаешь ли ты, Ичимару, что это значит? Теперь, когда я… Ичимару?       Ичимару не ответил, он не менял позы и не реагировал, его улыбка не лежала на губах, но и такое выражение лица у него бывало отнюдь не редко. Гин кивнул, как если бы сказал «продолжайте», но Сой Фонг какое-то мгновение помедлила, прежде чем ответить.       — Мне стало известно, что Главнокомандующий решил отправиться самостоятельно на поиски Капитана, — видимо, полностью переиначив своё прежнее высказывание, продолжила Сой Фонг, усмехнувшись в конце. Стало ясно, ей его решение претило, — не знаю, чем объясняется его поступок, можно было бы отправить того же Кенсея, но даже и без того, чем плох вариант нас? К тому же, у нас сейчас нет особых заданий, и мы имеем достаточно много свободного времени. Мелкие происшествия расследуют сами Капитаны, наше вмешательство особо не востребовано сейчас. — Говорила Сой Фонг, а между тем периодически поглядывала на часы на стене, Гин знал, в такие минуты она обычно покидала Отряд, куда именно она шла, Ичимару предполагал вполне обоснованно, но особо не интересовался. Йоруичи, как и всегда, редко бывала в Серейтее и сейчас, она, как раз. Это было совершенно не интересно Ичимару. — Ты можешь ничего не говорить, мне стало ясно, с тобой его исчезновение никак не связано. Иди, поручений пока нет никаких. И, — произнесла Сой Фонг, когда Ичимару чуть наклонил плечи, в поклоне, в котором всегда ей читалась некая издёвка, а теперь читался автоматизм движений. Внимательно изучая его, Сой Фонг не понимала, с чем связаны ощущения, словно слова её имели какое-то разительное значение для Ичимару. В то же время ей казалось, будто бы она несколько придумывает всё это и в действительности в поведении Ичимару нет ничего необычного. Она произнесла, понизив тон голоса до угрожающего, — я была бы признательна тебе, Ичимару, если бы ты перестал столь часто разговаривать с членами отряда, ниже тебя по званию. Это не особенно-то в твоей компетенции. У них есть свои руководители.       Усмехнувшись, Гин произнёс, губы его вновь растянулись в раздражающей улыбке. — А не вы ли говорили, что сотрудничество и умение работать совместно также важно? Что важно понимать взаимосвязанность всех подразделений Отряда? Что-о, — протянул Гин, резко выдохнув, как при беззвучном смешке, — если взваливаешь всё на себя, долго не протянешь и важно работать коллективно. Давать поручения, в то время как сам выполняешь другое и объединять результат. Разве вы не говорили об этом? Как же я смогу поручить им задание, если не уверен в их характерах? Вдруг они медлительны? Или та-ам, ещё что? Заинтересованы, например. Я долже-ен зна-ать. Такова рабо-ота. Ва-ам не кажется, что вы-ы, противоре-ечите сами себе?        — Ты меня услышал, Ичимару. Наш разговор окончен, — произнесла Сой Фонг, Гин улыбнулся чуть шире, и вышел, как всегда, шагая медленно, но широко, он ей всегда представлялся чем-то вроде змеи. Столь же стремительно бьёт, жалит, столь же мерзкое и отвратительное создание. Отвернувшись от двери, Сой Фонг взглянула в стену, припоминая разговор. «Нет, я не сказала ничего лишнего. И он не распространит информацию, почему-то… я уверена в этом».       

***

             Шунсуй никогда не разделял любви Хитсугаи к зиме и холоду. Он весь перемёрз, пока использовал своё шунпо, не смотря на стремительность, его невероятную скорость, он безусловно почувствовал разницу температур. Теперь, находясь в пункте назначения, собственно, в том самом месте, в которое должен был поступить Хитсугая для выполнения своего задания, Кьёраку понял, что его поиски прошли даром. Он изучил внимательнейшим образом местность, и все закоулки, повстречавшиеся ему на пути в небольшом количестве. Он уже и выполнил задание, не имевшее никакой сложности, всё было на поверхности и очень просто. Получив от хозяина дома горячий шоколад, морщась от его избыточной сладости, Шунсуй повторно воссоздавал свой маршрут, не понимая, где же он могу пропустить Хитсугаю. «Для начала, дороги в это место существует только две. Одна из них не используется, слишком длинная, долгая, и с использованием шунпо потребует гораздо большее время, нежели эта дорога. К тому же нет никаких пунктов для отдыха. Хитсугая, с присущей ему крайней рассудительностью и ответственностью, ни за что бы не избрал этот путь.       А значит, выбранная мной дорога и была та, по которой следовал Капитан. Однако,.. » — Кьёраку стал тереть большим и указательным пальцами складки между нахмуренных бровей, — «Я не нашёл его. Понятное дело, следов не стало часом позже, как он прошёл. Вернее, если совсем точно, двумя часами позднее. И о нём не слышали, его описание не знакомо, что это за местность вообще, хотя я давно говорил, что районы в Руконгае слишком разобщены между собой и необходимо это устранять. Пусть это простые души без духовной силы, в нашей власти создать им хоть какое-то подобие порядка и нормальной жизни. Когда-нибудь я добьюсь одобрения этой инициативы в Совете», — мрачно думал Кьёраку, приложив горячую чашку к виску. Он уже не обжигал, но грел сильно, даже неприятно, но сейчас ощущение действовало успокаивающе на нервы, — «Им даже незнаком такой шинигами, им даже незнаком я. Как такое возможно, что им неизвестна совершенно структура Готея-13 и про сам Серейтей они знают лишь отдалённо, дескать такой есть. В таких условиях чудо, что из этих мест выходили довольно сильные шинигами, сумевшие вырваться из информационной изоляции. Как, например, и этот мальчик. Хитсугая. Но его район находился не столь далеко, как этот, в этом смысле ему… повезло. Но это отвлечённые всё мысли, важнее всего то, что первый день поисков подошёл к концу. Осталось только два, однако даже сейчас я не знаю, куда идти и где именно его искать.       Совершенный… тупик». — Опустив голову на руки, Кьёраку взъерошил свои волосы. Его чашка с выпитым шоколадом стояла на столе, вокруг периодически ходили души, на него не особенно обращали внимание.       «Я не почувствовал его реяцу. Даже отголоска её, как будто Хитсугаи нет вовсе здесь. Нет и не было. Как такое возможно… Чтобы никто не видел его, если бы его поразили в пути, да кто, здесь нет ни одной души с духовной силой. Мне ни один не повстречался, о таких здесь совсем не слышали. Как же так… Не вижу никаких причин. Если только искать их ранее, но не думаю, что это как-то связано с Ичимару, хотя и попросил Нанао сообщить Сой Фонг, чтобы та выяснила и при случае отправила ко мне бабочку. В любом случае, сильно сомневаюсь, что здесь поручение или что-то в таком роде. Тогда, каким был Капитан, когда я ему поручил задание? Рассеянным и в то же время, решительным. Рассеянность я списал на раннее время, однако он сам пришёл ко мне в такое время, значит, должен был быть готовым.       Хм, если посмотреть на это дело так… Тогда всё сложнее. Если припоминать, с ним действительно что-то такое было… Какое-то он создал у меня тогда впечатление, помню, я же даже переспросил, и повторно сообщил, что задание для лейтенанта предназначено, а он отмахнулся и произнёс что-то вроде, «надо развеяться» или как-то похоже… Почему я не подумал об этом сразу». Вскинув голову, Кьёраку какое-то время так и сидел, уставившись в потолок в расслабленной позе. «Как же я не люблю, когда всё строиться на домыслах. Никогда не знаешь, насколько правдивы твои рассуждения, насколько верно оцениваешь те или иные события. Всё равно, единственное, что я знаю точно, так это…», — поднявшись, и поблагодарив хозяйку заведения, Кьёраку вышел из дома, снег теперь не шёл, но всё кругом было покрыто снежным покровом, деревья радовали глаз своей снежной, холодной красотой, покрытые снежинками и льдом вместо листьев. На свету они переливались поразительной красотой. Одарив взглядом весь окружающий пейзаж, Кьёраку плотнее замотал шею шарфом, накидку запахнул посильнее. Ступив в толщу снега, он додумал свою мысль, —       «Я должен… продолжать поиски».              

***

              — Вс-ставай, глупый мальчиш-шка, — шелестел голос, — только попробуй умереть.       — Кто ты? — произнёс Хьёринмару, болезненно всматриваясь во тьму. Вязкая глухая тьма не отпускала его, он вяз в ней, погружался в её липкость, пальцы безвольно свисали, лишённые всякой силы. Идти было некуда. — Покажись!       — Заба-а-авно-о, — говорил голос, — наве-ерное всё потому, что ты не-е ви-иде-ел мою ис-стинную форму-у, — шелест, голос действительно именно шелестел, его даже несколько раздражал этот звук. С непривычки тяжело было разобрать слова, а особенность произношения говорящего лишь мешала воспринимать речь.       — Ты занпакто? — произнёс Хьёринмару, напрягая слух. Он всматривался в темноту, но глаза не помогали ему, лишь один только слух теперь служил источником информации, звука шагов слышно не было. Один лишь голос, звучавший отдалённо. — Покажись.       — Сначала ты-ы… — с усмешкой, послушалось шипение и смех, напоминавший сип, невозможно было понять, откуда доносятся звуки, но ощущения Хьёринмару говорили ему, говорящий находится на безопасном от него расстоянии. — Где-е вы? Я чувствую…       — Что? — произнёс Хьёринмару, насторожившись. Действительно, говорящий отдалялся, но тут же, будто сообразив или почувствовав, остановился. В правильном направлении остановился. Хьёринмару заговорил со злостью, рождённой страхом, беспомощностью. — Не подходи. Кто ты? Ответь!       — Бли-из-з-ско, — голос действительно приближался, сердце в груди Хьёринмару билось невозможно быстро, грудь болела от волнения, он хотел было взять меч, но рука не смогла даже поднять его, пальцы закостенели, послышался смех.       «Снова этот шелестящий смех. Кто это? Почему оно приближается?».       — Не подходи ближе!       — А то чт-ш-то? — смех, и ощущение давящей силы, приближавшейся всё ближе. Хьёринмару резко выдохнул, когда в темноте на мгновение сверкнули голубые глаза. Хьёринмару стремительно двинул рукой по направлению к своей катане, ноги встали в удобную для боя позицию, как в это же мгновение он резко осел, его нога будто ослабнув от чрезмерного теперь напряжения, подломилась. Хьеринмару взглянул на свою ногу и обомлел, когда не увидел её от стопы и до колена. «Она… исчезла», — поражённо думал Хьёринмару, тщетно пробуя ощупать свою ногу. Всякий раз, касаясь колена и ниже, он проходил сквозь мнимого тела. Не смотря на совершенную темноту, до этого момента он видел свой силуэт отчётливо. Вторая нога, не выдержав чрезмерного усилия, согнулась под весом тела, и Хьёринмару упал на руки, предусмотрительно подставленные им заранее. Его глаза расширились от удивления, напоминавшего ужас, он в полной мере сознавал — всего только мгновение удерживает его от полного погружения во тьму. Он уже не чувствовал своих конечностей, а голос лишь смеялся ему своим странным шелестящим смехом.       — Уходи! — повторил своё требование Хьёринмару, хмуря, что есть сил, лоб и напрягая глаза. Даже теперь он верил, что увидит приближающееся к нему существо. А оно именно приближалось, Хьёринмару ощущал его всё ближе, но он не знал, откуда, из какой стороны и беспрестанно устремлял взгляд то прямо, то в стороны, абсолютно дезориентированный.       — Ты такой же глупый как тот мальчиш-шка-а, даром, что много с-старш-ше, — голос звучал насмешливо, но не злость — большую тревогу вызывал этот голос. Словно их ищут не просто так, не от праздности и безделья, словно что-то страшное произойдёт, если их не найдут.       Но Хьёринмару никак не мог припомнить, что произошло с ними. И почему их так зовут, так настойчиво пытаются найти. Голос звучал то близко, то отдалённо.       — Не двигайс-ся, глупое сущ-щес-ство. Давай, — произнёс голос и рука с длинными тонкими пальцами, вооружённая острыми когтями, обхватила всё его лицо. Кровь застучала в ушах при ощущении этой колоссальной силы в одно мгновение обрушившейся на него, и полного своего оцепенения. Силуэт существа в кромешной темноте размывался, но Хьёринмару увидел горящие яростью глаза и почувствовал эту ярость, как только когти сдавили его голову сильнее. Угловатое, нескладное, с длинными худыми конечностями, оно проговорило, растягивая шипящие звуки и создавая их там, где шипящих не было вовсе, –       — Н-На-аден.              

***

      Он проснулся в три часа ночи в состоянии сильного душевного волнения. Жар душил его, боль в затылке, и висках мучила его безмерно и Тоширо, в помутнённом состоянии соскользнул с постели вниз, ему безумно хотелось пить. Более того, он помнил, в ящике его комнаты всегда лежало лекарство, головная боль мучила его время от времени, и он давно приготовил себе средство от боли.       — Держи его, у него жар.       — Вижу, — произнёс голос безумно знакомый и в груди Хитсугаи засаднило. «Лучше бы я его не слышал, этот голос…», подумалось Тоширо, когда его подхватили на руки. Перед глазами было мутно, каждый мускул в его теле как будто полностью лишился всякой силы, он был измождён и не мог даже оттолкнуть. В мягком, чрезвычайно лёгком жесте он упёрся рукой в, предположительно, грудь того, кто нёс его.       — Отп...и, — произнёс Тоширо, не в силах открыть глаза. Яркое освещение комнаты прорезало глаза, и Хитсугая невнятно замычал, — Убер…е-ет.       — Главнокомандующий, отключите свет, — произнёс тот же знакомый голос. Голос слышался близко.       «Говорит… говорит этот, несёт меня… Скажи ему». — Пусти… Я сам… — глухо бормотал Тоширо, когда его положили на кровать, укрыли одеялом, подушка, подставленная под спину, заставила принять неудобное сидячее положение, ему же совсем не хотелось сидеть.       — Зачем… — ворчливым, слабым голосом начал Хитсугая, но его прервали. Что-то мягкое, навроде пальца, надавило ему на нижнюю губу, заставляя раскрыть рот. Тут же к его губам прижались, и рот наполнила вода, Тоширо глотал её, цепляясь слабыми пальцами за одежду поившего его. Когда вода ушла, Тоширо сам потянулся к настоящему источнику воды, запрокинул голову для удобства, даже схватил губами что-то мягкое, вплотную примыкавшее к его губам, в момент поступления воды, но от него тут же отвернулись.       — Куда…       — Я только набрал воды, Капитан, давайте… — произнёс известный ему голос и к его губам снова прижался кто-то, Тоширо глотал жадно, в его помутнённом рассудке отчётливо сложилось понимание, что теперь является источником воды, и он цеплялся пальцами за одежду поившего его, не отпуская.       Процедура повторялась раз за разом, пока Тоширо не отклонился назад, явно насыщённый, подушку тут же поставили в удобное для сна, положение, руки закутали истощённое тело в одеяло. Тоширо ворчливо, с недовольством пробовал распутывать ноги, беспрестанно бормоча, — зацепились… неудобно… Жмёт…       Тоширо не запомнил, как его обхватили руки, успокаивая, как неловко откашлялись у двери, и как тот же знакомый голос ответил:       — Вы же объясните всё Главе Отряда?       — Да что там… Известно. Ей известно. Зовите медперсонал, как ему понадобится что-нибудь. И…       — Не-е беспокойтесь. Мне незачем уходить куда-либо.       И голос добавил, когда шаги стихи, — Я никогда прежде не позволял себе ошибаться так часто.              Обстановка комнаты напомнила ему больничную палату. Какое-то вялое и сонное состояние. В уме на мгновение промелькнул израненный лис, радостный смех толпы, и сердце Тоширо обожгло вновь. Дёрнувшись, Тоширо резко замотал головой, стремясь убрать наваждение. — Это сон! Только сон! — Громким шёпотом произносил Хитсугая, — Гин живой, он в безопасности, всё хорошо, — бормотал Тоширо и тут руку его, до сего момента им совсем не ощущаемую, сдавили.       — Более, чем живой, — произнёс голос слева и Тоширо резко повернул лицо в сторону голоса. В голове от резкого движения помутилось и как-то даже щёлкнуло, Ичимару, заметив, произнёс,       — Вам сейчас противопоказаны такие резкие движения.       Сложная смесь противоречивых чувств отразилась в лице Тоширо, в живых глаза Гина ему чудились мёртвые глаза лиса, его предсмертный вой и смех толпы вновь отдались в голове, брови Хитсугаи дёрнулись вверх, в первой стадии гримасы ужаса.       — Тоширо, — произнёс Ичимару, и накрыл глаза Хитсугаи ладонью, большим пальцем провёл между бровей, а после и сам наклонился вперёд, опускаясь лбом на плечо Хитсугаи. — Это было только видение... Не вспоминай о нём сейчас.       — Видение?.. — тихо пробормотал Тоширо, медленно приходя в себя. Гин, не ответив на фразу, произнёс, сжимая в руке маленькую ладонь Тоширо:       — Ты неправильно всё истолковал, Тоширо. — В сравнении с его руками она казалась поистине детской. А теперь, в своём ослабленном состоянии, она казалась ещё и хрупкой.       — Ты… — сглотнув, Тоширо только теперь почувствовал, как сильно желает пить. Как будто и не пил вовсе. Пересохшее горло требовало воды. Сухо сглотнув, Хитсугая стал искать глазами воду, но не обнаружил сразу. Мгновением после, глянув за спину Гина, Тоширо увидел графин с водой.       — Гин, — позвал Тоширо и Ичимару одним движением протянул Хитсугае стакан, бывший в его руке до того незримой, скрытой из поля зрения Тоширо. Пальцы плотно отпечатались на стакане, полном воды.       — Приподнимись, — хрипловатым голосом произнёс Гин, как если бы долгое время сохранял молчание.       Хитсугая, приподнявшись на локтях, вновь упал назад, сильная слабость истощила его тело. В сознании промелькнула картина из сна.       — Гин, — надломлено произнёс Тоширо, прежде чем ободок стакана коснулся его губ, слова помогали отогнать наваждение, — что с моими руками? Как задание? Почему я здесь? Почему ты здесь?       Гин нахмурено смотрел на руки Хитсугаи, но дослушав речь до конца, улыбнулся. По-особенному, не так, как улыбался всем и всегда. Тоширо замер, впитывая в себя новый образ.       — Сначала выпей воды, Тоширо. А я… расскажу.       Первые глотки Хитсугая сделал с наслаждением, ему сразу стало значительно лучше. Даже в уме прояснилось, но он старался не перепроверять, насколько хорошо ему удалось уйти ото сна. Даже теперь, по пробуждению, сон не прекращал пугать его, так было впервые. Обычно, когда снится кошмар, по пробуждению он либо вовсе теряет свои ужасающие черты, либо поддаётся анализу и не пугает. Появляется понимание — образы сна были страшны именно и только там, в мире снов и не более того. Теперь такого ощущения не было, напротив, казалось, припомни он малейшую картину из сна, и ужасающая действительность мира грёз поглотит его целиком. Неизвестно, насколько правдивы были ощущения Тоширо, всё сейчас было на уровне впечатлений, чувств, и, следуя своим ощущениям, Тоширо старался ни мгновения не думать об увиденном им.       — Гин.       — Ты такой глупый, Тоширо, — проговорил Гин, глаза его были открыты, — Ты чуть не лишился рассудка, глупое ты дитя.       Тоширо, слушая, ловил себя на ощущении, что ему впервые совсем не обидно слышать характеристику «глупый», да ещё и в сочетании с указанием на возраст — «дитя». Потому как он чувствовал, Ичимару не стремился обидеть его, в этих словах было выражено нечто совсем иное, совершенно отличное от оскорбления и это ощущение непривычно трогало Тоширо, уже было совсем разуверившегося.       — Ужасно глупый, — произнёс Гин, снова сжав руку Хитсугаи в своей.       — А что… с моим заданием? — не отнимая руки, произнёс Тоширо, неловкость может и проснулась бы в нём, будь он в ином расположении духа, но не теперь. Ощущение некоего просветления, лёгкости и, между тем, беспамятства, были главными и доминирующими его состояниями сейчас.       Молчание в ответ на его вопрос тоже нисколько не разозлило. В нём Тоширо чудилась обида, и это чувство также было ново ему. «Я, верно, брежу. С чего бы я так легко понимал ощущения и чувства Гина? Придумываю».       — Гин, я должен знать.       — Главнокомандующий выполнил его за тебя, глупый ребёнок.       — Как же… не понимаю. Главнокомандующий? Не… Расскажи толком, я совсем пока ничего не понимаю.       — Подожди. — Произнёс Гин, вцепив вторую руку в ладонь Тоширо. Губы Гина принялись касаться каждого позвонка его кистей. Зажмурившись на мгновение, Тоширо взглянул на Гина, чуть прищурившись. Сердце щемило от касаний Ичимару. Атмосфера волновала невозможно.       — Ты… — «искусный лжец, я помню».       — Я не лгал вам уже очень давно, — в иную минуту Тоширо бы удивился, как легко Гин понимает его, как легко он сам понимает его, но не теперь. Ум его был вял, нерасторопен, рассеян. Сейчас он мог только лишь вести одну линию, все прочие мысли непременно вызывали беспорядок в его голове. Его ум всё ещё был слишком расстроен, чтобы думать о чём-то более сложном. Казалось, сделай он так и непременно погрузится в прежнее своё состояние. Но и здесь была странность. Хитсугая совершенно не помнил, какое было его состояние ранее, но ощущения говорили ему, ни в коем случае нельзя повторить.       — Ты… твое поведение и слова недавно… — не смотря на общее беспамятство, ему помнился их разговор накануне очень остро. Помнил и фразы, и тон, даже фон мог припомнить, до того сильно травмировали его душу эти слова. При необходимости, если бы Гин попросил, Тоширо мог бы даже дословно воспроизвести их, пусть и с некоторыми затруднениями, вызванными его состоянием, но Гин не попросил бы, вёл он себя очень странно, непривычно, его руки лишь немногим были теплее рук Тоширо. Пальцы гладили и перебирали пальцы Тоширо, причиняя удовольствие и даже некое наслаждение. Они разглаживали складки между пальцев, перебирали их, гладили внутреннюю и внешнюю сторону ладони. Очень хотелось дать и вторую руку, казалось, ощущения так будут много сильнее, чувственнее.       — Я видел, что ты понимаешь превратно, не так. Но не стал тебя разубеждать в твоих ошибочных выводах.       — Не понимаю.       — Поясню. Мне уж очень надоело, как трепетно ты веришь словам остальных обо мне. И нисколько не интересуешься моими собственными рассуждениями на этот счёт.       — Но ведь ты сам! — воскликнул Тоширо и тут же стих, в ушах зазвенело, и он принялся было продолжить, но Гин опередил его:       — Сказал же, тебе нельзя теперь резко реагировать. — Произнёс Гин, на пару мгновений отпуская руку Тоширо, чтобы забрать опустевший стакан из руки Тоширо и убрать её на пол.       Тоширо продолжил говорить, но уже тише, однако всё равно громче, нежели раньше.       — Ты видел, что я неверно истолковал, что я в сомнениях, я же сказал, и… постой, как ты вообще мог заметить, я же ни слова не говорил об этом, — произнёс Хитсугая, хмурясь. Ему казалось, его слова звучат путано и нескладно, всегда в расстройствах мозга одной из первых страдает речь, способность складно говорить. Но не было ощущения, будто бы Гин не понял и притворяется, напротив, казалось, не говори Хитсугая и вовсе ничего, Ичимару непременно понял бы его. Без малейшего звука понял бы.       — Несложные размышления. Ранее ты сказал, что Маюри заметил следы на твоей шее. Ты был на совещании, которое разрешило мою судьбу положительным образом. Стало известно, что меня отпускают. Вечером, когда ты вернулся с совещания, то болезненно реагировал на мои холодные, короткие ответы о нас. Я решил удостовериться в своей догадке, — положил тебе руку на ногу, ты дрожал от напряжения и нервозности в обычной, в общем-то, ситуации. Не стрессовой. И окончательно убедился, когда ты после нашего непродолжительного разговора, в которое ты беспрестанно прятал лицо за кружкой чая, ушёл, ничего даже не попробовав. Ты пару раз подносил палочки ко рту, но так и опускал их вместе с едой обратно. И это тоже свидетельство. В обычном своём состоянии ты бы непременно заметил за собой и эту подробность. И потом, на следующий день, когда ты вновь упомянул про Матсумото, то на мои слова отреагировал особенно остро.       — …Психолог. Всегда… И почему ты вёл себя так? Нравилось мучить? И ты говорил двусмысленно, ты намеренно говорил, чтобы я не так понял, иначе бы не сошлось всё так. Ты уже тогда знал, что я всё понял иначе и всё равно. Нравилось, да? Нравилось видеть меня таким?       Молчание. Пожевав губами, Ичимару произнёс чуть хрипло. — Долго ты ещё будешь так верить всему сказанному обо мне? — Произнёс Гин почти точно такую же фразу, какую сказал ранее и закрыл глаза, озвученная фраза слышалась совсем не так, как ему хотелось и, взглянув на Тоширо из полуоткрытых глаз, он убедился в том совершенно, — всё лицо Хитсугаи поизгладилось, даже извечная складка между бровей. Уголки губ сильно пошли вниз, выражение губ приобрело дугообразную форму с концами вниз.       — А… — произнёс Тоширо и засмеялся. Болезненным, хрипловатым, даже чуть надломленным смехом. — Не могу поверить, все мои мысли именно от того, что я… что ты хотел,.. — приложив ладонь к своему лицу и, преимущественно, к глазам, Тоширо продолжил, всё также прерываясь, — ты хотел… урок мне преподать? Такими методами? Ты… — вновь усмехаясь, Тоширо мотал головой, нижняя его губа поджалась, — вот оно… Какой… И ты… после такого… как ты смеешь теперь…       — Я знаю, — произнёс Гин, отнимая руки от лица Тоширо, — никогда прежде я не ошибался так сильно, — крепко стиснув в руках слабые ладони Тоширо, он удерживал его, Тоширо всё пытался вынуть свои руки, не дать коснуться себя, но не мог, он был слишком слаб, а Гин серьёзно настроен не отпускать его рук.       — Да поговорить, — с нажимом произнёс Хитсугая, лицо его выражало эмоцию злости и боли, — сказать, что тебя это задевает или ещё как-нибудь… А не создавать мнимую холодность, когда видишь, что мне и так… Когда я пришёл с собрания, этого долгого собрания, решившего твою судьбу, а до этого целыми днями писавшего этот чёртов текст, ты знал, как это выматывающе, знал и, тем не менее, всё видя… Не похоже, знаешь, совсем не похоже, что ты реально испытывал ко мне то, о чём ты постоянно твердил. — Закончил Тоширо, широко и пристально всматриваясь в глаза Ичимару, на глазах его, казалось, вот-вот проступят слёзы.       — Тоширо, — произнёс Ичимару, прижимая к себе руки Хитсугаи, и целуя их.       — Прекрати. Ты всерьёз думаешь, что так… Я всё вспоминаю, несмотря на своё состояние, я помню.       — И хорошо, что это так, — произнёс Гин, держа в ладонях руки Тоширо. Уткнувшись лицом в его руки, Гин согревал мёрзлые пальцы Тоширо своим дыханием. Взглянув на Гина, Хитсугая отвернулся в сторону с выражением боли на лице:       — Ты отличный манипулятор, этого у тебя не отнять.       — Капитан, — произнёс Гин, но Тоширо не среагировал на тон фразы. Гин знал, и да, он мог бы и сказать, но слова подобного рода не присутствовали у него. Вместо слов извинений, Ичимару целовал пальцы Тоширо, нежно перебирая их в своих руках.       — Что… с заданием? — произнёс Тоширо, не отнимая рук, но по-прежнему не глядя Гину в глаза. Гин, не поднимая головы, произнёс, — знаю об этом немного. Главнокомандующий отправился на ваши поиски, выполнил там же задание. Добрался он до назначенного места быстро, так как выбрал короткий путь, — Тоширо на мгновение в этой фразе почудился укор, но он не прокомментировал, а Гин не заострил своего внимания, — в том и состояло его участие.       — Это не объясняет, как он нашёл меня и… где?       — Конечно, не объясняет. Нашёл ведь вас совсем не он, а я.       — Ты? — произнёс Тоширо с выражением и посмотрел на Ичимару внимательнее, как бы ища тень усмешки или ещё какой-нибудь потайной смысл. — Расскажи уже как есть, подробнее, всё.       — Вот оно, — произнёс Гин, на губах появился отголосок его прежней змеиной улыбки, — это именно то, о чём я сам пока не вполне имею представление. Я удивлён.       — Ты? — повторил Тоширо, глядя в лицо Гину. Он не хотел показывать, но его всё больше смущали поцелуи Гина, ласки рук, скользящие по пальцам порой весьма двусмысленно.       — Представь себе. Речь пойдёт о за-анпа-акто-о.       — Угу, — кивнул Тоширо, хмурясь. Он даже предположительно пока не представлял, о чём будет говорить Гин, но заранее знал, это будет новость поразительная, так как она способна была даже удивить его, уже одно только это свидетельствовало о значимости информации.       — Прежде всего… Расскажу известное. Занпакто слышат друг друга лишь во время боя и совместного нахождения. Иногда происходят разные метаморфозы, и они материализуются, но это не нормальное их состояние. Так обычно не происходит.       — Я знаю об этом, — кивнув, произнёс Хитсугая серьёзно.       Гин, выдержав краткую паузу, продолжил:       — У занпакто есть душа, своё сознание и собственная память, воспоминания. Занпакто может изначально существовать, не привязанный ни к кому, и сам выбирает себе хозяина. Хотя обычно именно душа владельца пробуждает занпакто, однако в материалах на вас, — усмехнулся, — сказано было иначе. Ваша сила пробудилась как раз по первому варианту, более ре-едко-му-у. Хотя-я. Здесь есть над чем поразмышлять. Может даже и он вас нашёл, но разбуженный вашей силой, почувствовал в вас способность… Вероятнее всего так. Также у занпакто бывают двойники, так называемые, близнецы, и здесь речь идёт не о способности занпакто копировать способности другого…       — Знаю. И по нашим законам такого быть не должно, — произнёс Хитсугая, несколько досадуя оттого, что Гин начал свой рассказ издалека. Ему хотелось уже сейчас перейти непосредственно к сути.       — Ну. В этом вы-ы осведомле-ены-ы много-о лу-учше-е, — протянул Гин с широкой улыбкой, перебираясь на кровать.       — Э-э! Куда! — воскликнул Тоширо, когда Ичимару, вполне себе уверенный и спокойный, столь же естественно забрался на кровать Тоширо, как если бы проделывал это с ним постоянно и в порядке вещей. — Гин, слезай! — в волнении произносил Тоширо, когда Гин уже всецело забрался на кровать, да ещё приподнял его за спину, чтобы переместить подушку, находящуюся под Тоширо, более удобным для двоих, образом. Благополучно устроившись на постели и, перевернувшись на правое плечо, Гин положил свою ладонь поверх рук Тоширо. Постель была рассчитана на взрослых шинигами, по крайней мере, высоких, и значительно выдавалась как в ширину, так и в длину, полностью умещая в себе их двоих.       — Зачем ты забрался?! — с вызовом начал Хитсугая, и развернулся, как тут же обомлел. Лицо Гина находилось прямо напротив его лица. Ичимару нарочно лёг так, чтобы их лица были на одном уровне, а не выше Хитсугаи.       — Я очень давно не видел твоего лица, — произнёс Гин, внимательно изучая лицо Тоширо, — мне нравится так говорить куда больше, нежели оттуда.       Вначале обескураженный, он хотел было ответить что-нибудь колкое, но, вздохнув неодобрительно и также неодобрительно нахмурив лицо, произнёс — Продолжай. Ты говорил про занпакто. — И Гин продолжил, а Тоширо внутренне упрекнул себя в том, что не сказал своевременно, чтобы Гин переходил уже прямо к сути. Отчасти сыграло волнение, близкое расположение Гина взбудоражило его, он даже чуть свёл ноги, ощущая вполне понятную реакцию на Гина. Гин улыбался довольно, пальцы его руки гладили ладони рук Тоширо.       — Но чтобы один занпакто чрез громадные расстояния отыскал другого, о таком я прежде никогда не слышал.       — Как это?       — Ну, не знал.       — Я не о том! Знаешь же. Как возможно?       — Я тут почитал… Времени-то было не так, чтобы очень много, но мне позво-оли-или-и. К тому же, учитывая всё-ё. Мне выделили выходны-ые-е. Но не о том. Прочёл, что иногда, если между шинигами создаётся сильная духовная связь, то и в их занпакто, как отражения их душ…       — Я не согласен с таким толкованием про отражение…       — Ты можешь не спорить?       — Конечно, — произнёс Тоширо с улыбкой, согревшей сердце Гина. Он сам не ожидал, какое воздействие она окажет на него, но ему стало значительно легче. Настолько приятно было увидеть её, что он с трудом удержался от запечатления поцелуя поверх улыбающихся губ Тоширо. Понимание произошло в одно мгновение, и он продолжал свой рассказ, без пауз:       — …отражение души шинигами. Когда между шинигами создаётся сильная духовная связь, то это имеет прямое следствие и на занпакто. Появляется способность чувствовать своего духовного союзника, скажем так. На значительных расстояниях. И чем прочнее эта связь, тем ярче для занпакто местонахождение второго занпакто. Также это зависит от их силы. Твой Хьёринмару способен изменять погоду, что значит, он охватывает огромные пространства. А Шинсо простирается на неверо-оя-ятны-ые-е расстоя-я-яни-ия. В высвобожденной форме и того-о да-альше.       — Но… ты сказал, Шинсо… Шинсо, значит. Значит, Хьёринмару не смог найти?       — Занпакто очень зависит от своего владельца. А его владелец пребывал на грани помешательства, Хьёринмару, по словам Шинсо, находился в темноте, полностью в неё погружённый и совершенно не сознавал, в каком положении находится. Хьёринмару ни в коей мере в то мгновение не мог даже предположить найти Шинсо.       — Ты сказал…       — Да. И теперь, когда я знаю, насколько вреден твой ум и анализ, то более не стану предпринимать ничего и близко похожего на мои прежние действия.       — Как это ум может быть вреден? И с чего это ты на меня всю вину переключил, если бы…       — Я до сих пор тоже не знал, насколько он может быть вреден, ты научил меня новому, — произнёс Гин, перебивая Тоширо и добавил, — и сам осознал, насколько… необдуманно поступил, — закончил Гин, под удивлённый взгляд Тоширо. Но тут же он, приподняв брови на мгновение, в насмешливом жесте, произнёс, заостряя своё внимание на другом:       — Знаешь… почему-то я совсем не рад этой новости.       — Да. Как и я.       — Ну… А как ты, сам как пришёл туда?       — Карательное подразделение переживает период, когда заданий в недостатке и прочее в таком роде. В общем…       — Ты был свободен от работы, я понял. Так, для меня ещё совсем не всё ясно, Гин. И давай по порядку, пожалуйста. Я пока ещё не могу перескакивать с мысли на мысль, и хотел бы от тебя в данном случае некоторого понимания.       — О-о. Помнится, прежде я очень хотел выпытать у тебя это «пожалуйста», но несколько в ином… Контексте. — Произнёс Гин, с удовольствием отметив, как бледные скулы Тоширо чуть заалели. Хитсугая насуплено взглянул на Гина, но ничего не произнёс. — Я, никого не предупреждая, отправился к вам. Тогда я ещё не знал, как буду искать, и, если бы не Шинсо, плутал бы изрядное количество времени. Я знал только, в чём миссия заключена, и в каких условиях проходит, но путь можно было выбрать произвольный, так что плутал бы я долго. Да ты ещё догадался взять самый длинный путь. Впрочем… Это мне как раз понятно. — Добавил Гин мрачно, сжав ладонь Тоширо. — Потом я уже принёс тебя в больницу, передал записку Сой Фонг, о том, что нашёл тебя и сказал уведомить об этом Главнокомандующего. Не сам, конечно, через Матсумото передал, иначе проблем слишком много, да, к слову, мы с ней переговорили, — произнёс Гин, не отвлекаясь на реакцию Тоширо, которой, впрочем, не последовало. Сейчас он думал об ином, а Гин продолжал, — С тех пор я здесь. Сейчас особо ничего путного для меня нет, моя помощь не нужна-а. И — усмехнулся, двусмысленно скользнув пальцем между разведённых пальцев Тоширо, — мне думается, в курсе нас не один Маюри, Кьёраку например, слишком уж долго наставлял меня.       — Что?!       — Такие дела.       — Просил же, не перескакивать с мысли на мысль!.. — ворчливо начал Тоширо, но Гин перебил его, произнёс:       — Я иду очень пла-авно, Тоширо. Я очень последователен.       — О-о… Как же теперь…       — Теперь нет нужды особо скрываться, это приятно. К тому же, отношения неуставные обычно между членами Готея тринадцать не особо приветствуются. Между лейтенантами там, Капитанами, однако всё больше это остаётся только пережитками. Стал бы, например, послушный правилам Кучики так откровенно покрывать шею своего лейтенанта яркими пятнами? Я видел его недавно. О чём не преминул упомянуть Бьякуе при случае-е, — насмешливо продолжал Гин, но Тоширо не дал ему продолжить, сказав:       — Как, ты хочешь сказать, они…       — Угу. Хочу, — произнёс Гин и улыбнулся своей привычной улыбкой. — Так что, если вас волнует, как часто случаются неуставные отношения в Серейтее, я вам скажу-у — часте-енько-о.        — Погоди… Было другое… исходя из твоих слов я понял, что в таком состоянии я находился…       — Пятнадцать дней, — произнёс Гин, перебивая Тоширо, — пятнадцать дней в беспамятстве в холодном, промёрзлом доме. Только благодаря твоей собственной силе ты не умер там, только благодаря тому, что ты шинигами, ты не умер от голода и обезвоживания. Любой человек умер бы в таких условиях, да и для тебя это было фатально. А в больнице ты уже неделю, питаешься через капельницу. Я не знал, когда ты очнёшься, поэтому не покупал еды, сегодня схожу, сразу, как выйду...       — Однако, когда я теперь очнулся... Ты сидел с наполненным стаканом в руке, как ты мог знать?       — Я не знал.       — И смысл сидеть тогда, со наполненным стаканом в руках, не зная, когда очнётся. Так можно и каждый де... Гин? — стихшим голосом договорил Тоширо, когда действительно понял. — Гин. — повторил Тоширо, поражённо глядя на Гина. Гин не произнёс ни слова, но вид его был непривычно серьёзен. Тоширо произнёс, отводя глаза:       — Значит, с того дня прошёл почти что месяц… — пробормотал Тоширо. — Я и не предполагал…       — Это было очень серьёзно, — наконец произнёс Гин. — Все болезни, связанные с мозгом, всегда крайне серьёзны. Теперь я, — проговорил Гин с улыбкой в голосе, — буду ухаживать за тобой, как это ты делал прежде со мной, только теперь… — коснувшись носом скулы Тоширо, и очертив им мнимый узор, он продолжил, касаясь губами уха Тоширо, заставляя Капитана ёжиться и сдвигать ноги сильнее, — …я буду учтивее. И, возвращаясь к нашему прежнему разговору про неуставные отношения, и прочее в таком роде. Если говорить обо мне, то я теперь отношусь к Карательному подразделению, то бишь, Отряд тайных операций, а это несколько отли-ичная от Готея-13 организа-аци-ия-я, — протянул Гин и тут же действительно резко перевёл тему на предмет, гораздо более волнующий его, нежели тот разговор и та тема, о которой они заговорили теперь, — вы пока лежали в лихорадке, беспрестанно повторяли о толпе. Кричали. Что тебе виделось, Тоширо?       Выражение ужаса мгновением исказило лицо Тоширо, он сжал руки в кулаки и отвернулся от Гина. Накатившее было возбуждение, схлынуло. — Не… спрашивай. Я не хочу… вспоминать об этом.       — Если вы беспокоитесь о том… Что снова погрузитесь в своё состояние, то не беспокойтесь, теперь нет. Мы приняли меры и Шинсо способен, в случае надобности, вывести вас из него. Это ещё одна способность, что мне была незнакома. Чем сильнее связь, тем она сильнее и между занпакто, один может свободно проникать в мир другого и в случае необходимости, оказать поддержку. И я сам — не думай, что я намерен позволить оказаться тебе снова в том состоянии, в каком ты пребывал недавно.       — Дело не только в этом, — произнёс Тоширо, таким образом, соглашаясь с предположением Гина, — у меня нет желания вспоминать подробности.       — Не смотря на это, расскажите. Это вероятнее всего расстройство нервов, вызванное чередой ваших глубоких заблуждений, а, как известно, от сильного умственного напряжения возможна даже смерть. Однако меня волнует одно обстоятельство. Вы постоянно повторяли про толпу и одного… Как вы думаете, вследствие чего у вас были подобные мысли и рассуждения?       — Ты издеваешься надо мной, Ичимару, — произнёс Тоширо, отворачивая лицо от Гина. — Я не хочу вспоминать это, разве не ясно?       — Тоширо…       — Гин. Со временем я расскажу тебе. Более того, я хочу и сам разобраться в причинах, но если тебя интересуют сами фразы, то здесь я могу ответить тебе. Но о подробностях не спрашивай. Сейчас я не могу рассказать о них тебе. Если говорить про одного… У меня было рассуждение, что каждый шинигами всегда остаётся сам по себе. Один. Единица.       Гин кивнул, услышав выражение, ранее произносимое Тоширо в бреду, — и всегда остаётся сам по себе. Как бы то ни было. А про толпу… А вот здесь… — потерев пальцами правой руки лоб, Тоширо вновь увидел картины из видения и нахмурился, его ладонь сжала руку Гина.       — Тоширо…       — Это прозвучит малоду…       — Я выслушаю всё, — произнёс Гин, перебивая Тоширо, — я не оставлю тебя. Я получил личное распоряжение Кьёраку и теперь могу оставаться здесь сутками, — произнёс Гин, улыбаясь. Похоже, он действительно всё понял и позволил мне…       — Но прежде чем я начну снова вспоминать об этом, — произнёс Тоширо, слабо дёрнув головой, — я хочу, чтобы ты ответил мне на остальные мои вопросы.       Ичимару кивнул, выражая своё согласие ответить. Хитсугая продолжил,       — Как объяснили моё отсутствие и болезнь? Мою госпитализацию.       — Задание в Каракуре. Если бы сказали, в Обществе душ, это вызвало бы вопросы, слишком долго, тогда возникли бы разные соображения о новой опасности и прочее. А так, задания в Каракуре бывают и продолжительными и короткими.       — Хорошо. А госпитализация?       — Расстройство нервов. Усталость. Перегрузка.       — Расстройство нервов?! — произнёс Тоширо, чуть ли не вскочив, — Шутишь?!       — Э, нет, вернее, — произнёс Гин, ухмыляясь, — это то, что мне известно от Шинсо, а остальным известно именно про перегрузку. Так что по вашему выходу из больницы готовьтесь слышать за своей спиной разные восклицания, вроде «он так много работает», «даже слёг в больницу» и прочее в таком роде.       — Неприятно, но я переживу.       — Теперь…       — Нет. Я действительно сейчас не хочу вспоминать, я по-настоящему очнулся только теперь, и весьма смутно припоминаю своё пробуждение, только эпизодически,.. Мне кажется, это воспоминания из первого дня, как я только здесь оказался. Мне думается… именно тогда всё и было. — Гин чуть повернул голову в сторону Тоширо, и Тоширо прокомментировал. — Да, кое-что я помню.       — Необходимо, чтобы вы рассказали мне… И мы вместе с вами разрешили все вопросы, — произнёс Гин, привлекая к себе Тоширо, — чтобы более не осталось никаких сомнений.       — Я пока совсем не чувствую голода, — произнёс Тоширо, прекрасно понимая, что тему он переменил весьма неловко.       — Я схожу за едой позднее.       — Ты сказал, меня кормили через капельницу. Тогда где она теперь?       — Её периодически меняют, иглы сменяют и так далее. Но теперь в них не будет нужды.       — Это верно…       — Скоро должны придти, поставить новую. Пойду, сделаю распоряжение, чтобы не приносили.       — Хорошо, — произнёс Тоширо, с некоторым дискомфортом ощущая, как Гин стал собираться с постели, опустил ноги, поднялся. И в этот же момент, развернувшись, он неожиданно поставил руки по бокам от Тоширо и, чуть повременив, прижался своими губами к губам Тоширо, глаза его были открыты и смотрели прямо в глаза напротив. Тоширо, пару мгновений сохранявший полное бездействие, медленно опустил веки и Гин углубил поцелуй, руки Гина подняли юношу за спину, прижимая к себе как можно плотнее.              Когда он выходил из палаты Хитсугаи, то знал, как много им ещё предстоит обсудить и сделать. Ичимару понимал и необходимость остаться Хитсугае наедине со своими мыслями, понять причины видений. Он вполне оправданно полагал, в те минуты, когда он спрашивал Хитсугаю о его состоянии, Хитсугая действительно не знал всех подробностей и страх, что он снова погрузится в бессмысленное состояние, безусловно, никуда не исчезал и удерживал его от повторного обращения к видениям. Более того, не смотря на благополучность завершения их разговора, он понимал, что слова и весь его поступок не могли исчезнуть из памяти Капитана. Более того, учитывая характер его, Гин понимал, Тоширо будет возвращаться к событиям снова и снова, пока не ощутит подлинную уверенность.       И Ичимару был готов к этому. Он был готов говорить и день, и два, и более, собственные ранние мысли про то, как ему надоело повторять одно и тоже, казались несуразными, на фоне тех событий, что произошли после, немало по его вине. Помогать и поддерживать его, в своей незримой, аккуратной манере. Он понимал, что не раз ещё вернутся они к прежнему разговору, точно как и понимал, они ещё находятся в самом начале пути.       Постепенно, день за днём, впечатление от видений сходило на нет, и он уже начинал понемногу анализировать свои мысли. Он поведал Ичимару, с чем были предположительно связаны мысли о толпе, мозг, будто бы в отместку его фразе про вечное одиночество шинигами, неспособность быть едиными, показал ему вариант, в каких случаях множество шинигами способны действовать чуть ли не синхронно, подпитывая друг друга, какую безумную силу они рождают. Постепенно Тоширо прояснял для себя и другое, понимал, каким образом предстали в его видении страхи, бывшие в нём, опасения, разные слова и предположения, и другое, однако он многое умалчивал от Гина, говорил кратко, в недостатке, но Гин никогда и не пробовал торопить его, предоставляя Тоширо столько времени, сколько ему было необходимо.       Ичимару приходил к Хитсугае каждый день, во всё время пребывания Хитсугаи в больнице. Рассказывал обо всех событиях, интересовавших Тоширо, но больше они говорили о себе самих.       Так проходили его дни в больнице, занявшие, не считая бессознательного времени, всего только три дня. В конечном итоге, Хитсугая пробыл там чуть более десяти дней, он вышел из здания больницы рано утром четвёртого дня.       Возвращаясь в казармы Десятого отряда, Тоширо мысленно размышлял над тем, как неотъемлемо Гин вошёл в его жизнь, как сильно он сам привязался к нему. Как часто размышляет о нём. Он часто думал и о возможных недостатках его привязанности, вспоминая, как ловко в прошлом этим манипулировал Айзен, но теперь Хитсугая был сильнее. И он не стал бы отказываться от собственных чувств в угоду идеологии Айзена, его миропониманию. Тоширо понимал, если между шинигами существует доверие, то их невозможно разобщить сплетнями, намёками, провокациями. Если существует уверенность в силе друг друга, появляется надёжность и опора. И речь шла не только о физической силе.       Сегодня был первый день, как он выходил из больницы. Хитсугая нисколько не отвык от своего помещения, нисколько не отвык и от шинигами, он не чувствовал себя оторванным, казалось, он только недавно отправился на задание, не смотря на то, что в действительности прошло более двадцати дней. Было приятно знать, что о недавних событиях почти никто даже не догадывался, большинство думало именно то, о чём Гин предупреждал его ещё в палате. О реальном положении дел знали одни только капитаны и лейтенанты, а более никто.       Да и разве это имеет хоть какое-то значение? Сейчас, когда он снова видел Матсумото, встретившую его с улыбкой радости и даже некоторого счастья, на лице, Хитсугая совсем и думать забыл о разных проблемах. Он, безусловно, ещё вернётся к ним и разрешит для себя, но пока, тепло поздоровавшись с Матсумото, он прошёл в свой кабинет и тут же резко остановился. Нахмурился, с непониманием уставился на свой стол: на столе и даже рядом со столом, Тоширо даже сказал бы — повсюду, лежали коробки и пакеты с печеньем, конфетами, и прочими сладостями, он даже опешил. И ощущение дежавю всё никак не покидало его. Совсем недавно он точно также остолбенел, но тогда новость была не особо приятной, кого обрадуют горы бумаг и всевозможных заданий? А здесь…       — Что это, Матсумото?       — Это подарки к вашему выздоровлению, — с готовностью произнесла Матсумото и продолжила, — это от Капитана Кучики, это — от Капитана Куротсучи, это…       — Та-ак, от Капитана Куротсучи — в ведро, — произнёс Хитсугая, без лишних раздумий.       — Ка-ак?! Он же особенно беспокоился.       — В этом-то я уверен. Не сомневаюсь нисколько.       — Как-то вы ёрничаете, — с ухмылкой произнесла Матсумото и впилась взглядом ему в лицо, а после скользнула вниз по шее. Раскрыв рот в удивлённой улыбке, она произнесла, — А-ха. Вот оно как. Хмм…       — Что такое? — произнёс Тоширо, весьма знакомый с такой реакцией и тут же поправил своё хаори, с уверенным, но чуть смущённым видом. — Сегодня ко мне зайдут из Карательного подразделения…       — Прекрасно, — произнесла Мастумото, не скрывая улыбки, — я как раз собиралась уходить.       — И совсем не нужно… — начал Хитсугая, не глядя в глаза Матсумото. — Это к тому же будет не скоро…       Дверь раскрылась без каких-либо предварительных оповещений, и Ичимару, облачённый в форму Карательного подразделения, стоял в дверях, широко улыбаясь. Он произнёс, привычно растягивая гласные:       — Я без приглаше-ени-ий. Мне бы-ыло по пути-и. Капита-ан, с выздоровле-ени-ие-ем. Пришё-ёл повидать, — с ухмылкой произнёс Гин, в три шага оказываясь прямо возле Капитана, и тут же, наклонившись, он произнёс ему на ухо, совсем не скрываясь. — Я приду к вам ближе к ночи, нам поручили задание. Непродолжительное, так что… Вы там двери не запирайте.       Тоширо медленно замотал головой, с улыбкой, как бы показывая, что он думает об откровенности Гина и в целом о его поведении. Матсумото, создавая серьёзный вид, отвернулась к окну, чувствуя, что иначе ей не удастся скрыть улыбку и произнесла отвлечённо, взглянув в окно.       — Сегодня снова будет ясный день. Ну что же, жаркие дни в самом разгаре… Не жарко в такой форме? — произнесла Матсумото, чуть развернувшись к стоящим позади неё. Гин, приобнимая Тоширо за талию, произнёс ему с широкой улыбкой:       — Действительно… Настали ясные дни. И я не думаю, что это связано со временами года.       — Да… — произнёс Хитсугая, взглянув на Гина, — совсем не связано.       — Знаете, Капитан, — произнёс Гин, собираясь уходить и, уже было выйдя из помещения, проговорил. — Меня называли странным и непохожим на других и знаете… Это действительно поразительно… Где ж видели, чтобы змея выбирала себе пару на всю жизнь? — произнёс Ичимару не глядя ни на кого. Сощурив по-обычному глаза, он повернулся в сторону находившихся в помещении и, ухмыляясь, помахал растопыренной пятернёй в знак прощания.                     

Конец.